Обитель Пегаса - 4

                Предыдущая страница http://www.proza.ru/2019/04/22/458
               
                4
          Втроём мы направились в сторону города.

          Едва наш альянс вышел через арку на дивное прибрежье – моему взору открылась необычайная картинища. Пляж – наподобие лебединого пера, стремительной полосой простирался до самого горизонта. Всё озираемое напоминало разрисованный акварелью пейзаж, исполненный кистью приверженца геометрического абстракционизма. Нет, такого ты явно не увидишь на нашей Матушке-земле. Панорама была неописуемо бесподобна!

          Сделав несколько шагов и оглядевшись, я ликующе заприметил, что, переливаясь на ветру, словно беспорядочно раскрашенные чертежи, ухищрённые перекрёсты совокупности лесных элементов подпирали розовое небо. Вот тут-то мне в лихой догадке и втемяшилось! – почему подсознательно у нас нереальные намерения или детские тенденции называют «розовой мечтой». Я не ведаю, почему увязал это вместе! Однако вокруг всё было так сопредельно, так интимно и конгениально, что невольно впадаешь в восторженность.

          О! Это ласковое и величественное море. Оно уветливо навивало лёгким бризом (как радушием! как неимоверно желанной ласковостью!) избыточные наплывы чувств, отчего оживлялись допрежде омертвелые фибры души. Махонько терпкий и в то же время приязненно сочный ветерок елейно приветствовал ненавязчивым потоком. А эти блики?! Эти отсветы играющего солнца на бегущих волнах по лону вод? Нет! Они своей остротой и яркостью вовсе не резали глаз, нет! Наоборот! Умиляя востребованное сердце, укрепляли визуальность и зоркость. А вездесущие под ногами голыши?! Эта береговая галька блескуче-багряного окраса (многим смахивающая на нашу кровавую яшму) – так и притягивала меня к себе.

          Я безотчётно взял одну в руки и присмотрелся к ней.
 
          Если не придавать значения расцветке, то по тактильным ощущениям и по форме она едва ли отличалась от гальки с родной планеты, каковую я, бывало, разглядывал на пляже в Геленджике, будучи на отдыхе, средь унылых раздевалок да обветшалых лежаков и жарящихся на солнцепёке вповалку людей. Я не знаю, по какой причине (с какой целью) опустил этот диковинный камешек себе в карман. Наверно, сработала банальная привычка странника?

          Мои провожатые, пока мы неторопливо брели вдоль берега, вероятно, уясняя мою оторопелость приобщением, не торопили мои изыскания. Между тем, голосисто подхватывая друг друга, возлюбленные заливисто щебетали о своей диковинной планете.

          Но в чём они так усердно пытались уверить меня – не вмещалось в моём сознании. Да разве я мог в такое поверить?! По их словам, мы находимся на планиде Земля, которая населена двумя миллиардами людей, говорящих на одном языке, имеющих одну древнюю культуру и живущих на разных континентах.  На этой планете, одну треть которой занимает суша, а остальные две трети — бескрайние водные просторы, кроме людей, вполне привольно обитают животные и птицы. Вода разделяет все части суши. (В принципе, как у нас.) А остальное – всё по-другому. К примеру, вода у них где угодно гожа для питья, и вся она – оранжевого цвета. И обусловлено это – избытком в ней минерала под наименованием «Желомут», которого (как я сам сообразил) на нашей планете нет и который, кстати, очень важен для человеческого здоровья и долголетия. Между прочим, к сведению – средняя продолжительность жизни, как мне довелось услышать, здесь больше тысячи лет.

          Видя их лоск, их до наивности детскую выспренность — меня снедали сомнения. Так ли на самом деле всё обстоит – как они мне расписывают? Мне захотелось поехидствовать, поязвить, наконец, осечь их … и поставить на место.  Почти невпопад я заговорил о наших мучительно-смертельных болезнях и — именно неизлечимых. Невзнарок спросил про медицину, поинтересовался, насколько она у них продвинута — и как и где они лечат свои болячки и хвори?

          Пииты вновь ошарашенно оглядели меня — и ответ их «убил» меня. Они сказали, что болезнь в понимании их народа нечто иное и что никто у них никогда физически и психически не хворает, а непредвиденные ранки и ушибы зримо без последствий заживают сами. И даже, к примеру, выяснилось, что женщины здесь при родах вовсе не страдают. Они так же, как и наши беременные, вынашивают ребёнка девять месяцев в утробе, однако самостоятельно освобождаются от плода уже при помощи телепортации («методом изъятия») — причём абсолютно безболезненно.

          Интерпретация многих слов, в частности таких как «боль» или «болезнь», с физиологической точки зрения, в уразумении жителей этой планеты давно «размылась», изначальный смысл со временем утратился, трансформировавшись — в связи с появлением нового денотата. А прежняя трактовка этаких словечек теперь (хоть и негласно) считается пережитком прошлого. Земной шар раздирает куда как более страшное заболевание, которое, словно инфекция, распространяется по всему миру. А сегодня, пожалуй, уже носит характер пандемии, и виной тому — упадок словесности и словесно-логического мышления. Всё это издревле почитай уничтожало человечество изнутри. Теперь эта катастрофа — всего лишь вопрос нескольких лет. Вот-вот нагрянет час — и этот процесс станет необратимым. Языковеды и общественность обеспокоены отсутствием в среде новых рождающихся поколений умения правильно отображать чувственность в словесной формуле. А в общем, отмечается полнейшая деградация речевой передачи интимно-личностных переживаний. По сути, жители планеты практически потеряли здравый импульс жизни. Душевные терзания, колкость любовных интриг, наконец, треволнения (при их абсолютном отсутствии) здесь ценятся — значительней всего.

          Стихотворная речь, как вид коммуникации, при помощи которой с рождения общаются и контактируют люди этой планеты, своей скованностью донельзя сузила лексику, и она теперь фаталически нуждается в обогащении. Но бедствует не только словарный запас речи, а и сам способ передачи информации, являясь основанием — он криком требует упрощения. И был бы неминуем апокалипсис! если бы ни сегодняшняя встреча, если бы ни этот знаменательный день. Но обо всём этом — я узнал гораздо позже.

          А пока — события шли своим чередом.

          Через несколько километров мы повстречали идентичную пару «умалишённых», которая, как выявилось, от нетерпенья сама намеренно вышла к нам навстречу и тоже — что проявлялось для меня на тот момент очень странным — изъяснялась в стихах. К делу будет сказано, эта новоприбывшая пара, невероятным образом узнав о моём приближении, и чуть ли не плотоядно пожирая меня глазами (словно каннибалы!), присоединилась к нам, и я — ощутил себя в двойном кольце! Я перетрусил. Новоиспечённые друзья предупредили, что «нас» скоро соберётся великое множество. (Вот тут-то, отчаявшись, я и проклял происходящее во второй раз.) Пятью минутами позже, вывернув из-за косогора, широко улыбаясь, к нашей процессии присоединилась ещё одна пара, следом другая, третья, и в конце концов, мы уже очень скоро двигались шумной толпой, гомонящей рифмами на разные лады.

          Мой ошалелый мозг пронзил диковинный вывод! Здешние обитатели (видимо, как в инкубаторе) где-то попарно друг для друга рождаются и потом, не разлучаясь, ходят гетерогенными парочками.

          Сначала я не мог понять, каким образом сходятся поклонники — уже зная обо мне заранее. И только позже сообразил. Конечно же, им не нужны телефоны! Зачем они им?! Они переговариваются на расстоянии телепатически.

          И наконец, узнал о самом главном! Я даже сейчас припоминаю о данном факте с завистливой усмешкой. Тогда опять же чисто из любопытства я попросил у них чего-нибудь перекусить. Может, бутерброд какой завалященький? Хотя, как ни странно, я не был голоден. И снова попутчики неимоверно удивились. И хором в унисон проголосили: «Для всех к питанью путь открыт — ты разве воздухом не сыт?». И я так гадко смутился, уяснив, почему здесь нет среди животных: ни хищников, ни травоядных. Да что и говорить?! Коли у них даже денег не существует! Они не знают этого зла! Тут всё по-другому.

          Кроме всего прочего меня озадачивал очевидный факт. Вот уже прошло два часа как я здесь, а я до сих пор так и не углядел никаких средств для передвижения (автомобилей, поездов … самолётов или хотя бы самокатов). Поначалу я недоумевал: неужели они так и ходят повсюду примитивно пешкодралом? И только позже выяснилось — да! Они любят ходить пешком, но и заморочек в ускоренных передвижениях у них тоже нет. При надобности или экономии времени любой из них, где угодно, знает, как мгновенно создать портал и телепортироваться за считанные секунды в любую точку планеты. Погостить, повидаться и возвернуться назад.

          Кстати, люди здесь проживают исключительно в собственных жилищах, и жилища эти — очень похожи на наши дома. Только домики у них беспременно одноэтажные (чуть ли не принципиально!), к тому же довольно-таки простенькие, без каких-либо прибамбасов и роскошеств.

          Как раз из таких строгих домиков по пути нашего следования и выходили люди, а присоединившись к нам, следовали далее.

          Ах, какие они всё-таки простодушные! Как они болтливы! — эти славные двуногие существа. (Или, может, я шёл с сумасбродным скопищем на редкость гарных и обворожительных дегенератов, кем-то нарочно собранных в этом огромном «дурдоме»?)

          Но в корне переча своим же предположениям, честно обосновывая в этой толпе поэтов (в первую очередь) именно себя — я и чувствовал настоящим идиотом.

          Инфицированный их разудалой экспансивностью, начиная во всём доверяться, я с горестью и досадой оповестил их о другой, неизмеримо менее удачливой планете Земля. С глубочайшей тоской я вкратце поведал им о планете, где родился и (всему вопреки!) провёл счастливейшие годы жизни. Оказалось, они знали о ней, слышали (хоть и многое засекречено правительством), и только не ведали и ведать не могли (по их словам), что на ней, как выявляется, обретаются такие гении вроде меня. Припоминаю, как тогда повинно признался, что всего-то значился у себя на родине мелкой сошкой. Ещё с сожалением добавил, что там и в самом деле есть настоящие гениальнейшие индивидуумы. Но эти добряки почему-то ласково прыскали лёгким смехом, высочайше котируя мою скромность.    

          Ещё издалёка, тока завидев край города, заприметив его грандиозные очертания, я был необычайно очарован. О да, как это величаво и красиво! В полуденной дымке лёгкого тумана как бесконечно прекрасен был его разлёт. Как были своеобразно и превосходно сбалансированы инженерные сооружения. Предо мной предстало не просто путаное нагромождение высоченных зданий и сооружений, зачастую прям-таки висящих в воздухе вопреки гравитации. Не просто дерзкая направленность ненужных дорог, эстакад и мостов, сперва взмывающих спиралеобразно в небо, а потом безупречно прямыми путями «разлетающихся» за горизонт … Это было искусство или даже нечто большее. В антитезу природе — здесь всё, что было создано руками человека, наоборот, выпячивалось заковыристо округлым. При этом постройки были созданы с такой витиеватостью и лихостью, отчего воздвигнутое представлялось ненастоящим, скорее экзотическим или даже игрушечным.

          Я с восхищением поинтересовался, каким образом им удаётся такое сооружать? И снова выяснилось удивительное обстоятельство. Потому как люди у них только проектируют, и то — ради самовыражения, а вот воплощением изъявленных замыслов в жизнь — уже занимаются специальные группы. Оказывается, все физические и грубые работы у них выполняют исключительно роботы «Интян» — искусственные организмы, которые выполняют и лёгкую работу, как у нас — дворники или какая иная такого рода рать, так и более сложные, более трудоёмкие проекты — уже при помощи ухищрённых сервомеханизмов. Человечество же здесь занимается личным просветительством и (так и оставшимся для меня непонятным) творчеством.

          Но дальше — ещё чудней! Как выяснилось, во всех существующих городах, которых на этой планете бесчисленное множество, никто не живёт, хоть и содержатся они в опрятности. Лично для меня такой факт показался невероятно абсурдным и абсурдным оттого, что делается так много и всё — без пользы. Там никто не живёт (кроме обслуживающего персонала — тех самых роботов). Нет, конечно, народ собирается в подобных мегаполисах (в основном пустующих), но лишь для всеобщих и конкретных целей. Ну, или чтобы прогуливаясь и созерцая — получать эстетическое удовольствие. 

          Как только мы вошли в пригород, меня тут же проворно подхватило множество обходительных рук, подхватили и понесли как героя — совершенно незнакомые, вперемешку юноши и девушки. Вокруг и сплошь, судя визуально, присутствовала одна молодёжь. И только повнимательней присмотревшись, я обратил внимание, что у иных встречалась лёгкая седина на висках.

           На нашей планете во внешности всех её жителей нередко встречаются аномалии, где-то даже уродливость: и в лицах, и в комплекциях — а здесь я не видел некрасивых или, допустим, не очень красивых. Внешне все жители этой планеты были такими разными, но и по-своему идеальными. Вдобавок, нравственная неосквернённость наделяла этих людей какой-то ещё более совершенной красотой. И только, пожалуй, я с моим утиным носом и тяжёлой мощной челюстью теперь представлял тут единственное исключение из правил.

          Город принимал меня в свои объятия.

          О! Он был везде, куда ни глянь: снизу, сверху, по бокам. Даже сквозь прозрачные тротуары были видны нижние городские элементы.

          Мегаполис ликовал. Ибо о появлении эмиссара в моём лице уже знали все. Лавина двигалась по улице невообразимой рекой, неся меня на своих волнах как щепку, а из каждого эксклюзивного окна авантажных зданий махали приветливо руками радостные люди. Раскрепощённые, они торжественно орали в знак приветствия — кто хором, кто в одиночку — свои крикливые интеллектуальные дифирамбы. Миряне абсолютно все, что для меня стало очевидным, разговаривали исключительно стихотворной речью, и я окончательно врубился — в чём дело. Я, наконец, пришёл к выводу, что Джонатан и Астоль, и их сотоварищи никакие не безумцы. Выходит, любого нашего гражданина, владеющего более-менее языком, здесь ожидал бы фурор! Рифмачей просто-напросто восхищает непривычный для их слуха наш обычный, простейший говор в заурядно-истасканной на нашей планете прозе, которая им неведома и в диковинку их восприятию.

          А когда меня водрузили на помост и стали единодушно упрашивать, чтобы я им что-нибудь сказал? Расчувствовавшись, я разрыдался как пьяный вдрабадан, изнывая от собственной славы. Вот она, известность! Её паточный вкус. Здесь было всё: и популярность, и признание, и хвала! Чего ж ещё желать?! И я плакал от триумфального счастья — упиваясь платонической любовью к себе.

          Помню, яростно разговорился. Вдруг проснулся ораторский дух, окрылился красноречием. Ах, как я здорово разглагольствовал! Умеют же люди, когда входят в раж, когда слова летят от души. Я говорил, говорил … безумолчно. Всё происходило так, будто бы сам Господь вложил в мои уста надлежащие трактовку и контент. Вот она — планета вдохновения! Край — воображения и домысла! Мир — непостижимой одержимости, наития и пафоса. А короче — обитель Пегаса.   

          Я им всё рассказал — что в душе накипело. Почти кричал. Но не настолько же громко — чтобы меня слышал огроменный притихший город. Впрочем, угадывал! откуда-то знал, что внемлет мне — не только это море живых душ без конца и края, на этих улицах чудо-города сверху и снизу в спиралях дорог и чертогов, не токмо весь этот мегалополис (или как он ещё называется?) — а всецелый земной шар.

          Прежде всего, я оповестил, что являюсь пришельцем с тёзки-планеты Земля по другую сторону света. Земля, где не всё так превосходно, как здесь, на этом избалованном проспекте мироздания; Земля, где подавляющее большинство — голодные и обездоленные, где за хлеб свой насущный надлежит трудиться в поте лица и даже люди убивают друг друга за излишний достаток. Земля, где гигантская уймища людей несёт пагубу от мучительно-смертельных болезней ввиду загаженности экологии, потому как воздух там ядовит и смердящ. И всё это происходит из-за необузданной жадности кучки заводчиков-производителей, наплевательски относящихся к природе ради быстрейшей наживы. Я с горестью рассказывал им о своей планете, где миром правят деньги да блага, зависть и злоба, разврат и чёрствость и ложь — и это в большинстве своём, среди прекрасных (в основной своей массе) людей, как и здешний благодушный народ.

          Сколько минуло времени, я осознавал лишь отчасти. Дни смешались в колоде событий, а мы созерцали друг друга в дружелюбной желанной беседе. Я — и мириады глаз. И вот эта масса населения — этот океан людей! — начал скандировать могучим, сверхчеловеческим хором «Алькальд!» Вероятно, они кричали в голос для того, чтобы это в первую очередь слышал я. И мне было известно, к кому относились эти выкрикивания. Джонатан и Астоль, ни на шаг не отлучаясь, заблаговременно оповестили меня об этом. Всюду гремело:   

              – Алькальд! Алькальд! Алькальд!..

          Неожиданно выкрикивания стихли, а через краткий срок, как из-под земли, невесть откуда, появился статный, седовласый, с аккуратной бородкой человек. Он почтенно подошёл и с глубоким уважением двумя руками пожал машинально протянутую ему руку и крепким голосом произнёс во всеуслышание: 

             — Приветствую тебя, посланник Божий!

                Чтоб наш прервать анабиоз, 
                ты слово славное принёс,
                пыл нашего стремленья подытожив.
   О, да! Тебя Господь прислал, любя;
   в твоём лице шлёт упованье
                на новый стиль истолкованья.         
                Все — как один приветствуем тебя!

          Казалось, всё вокруг взбурлилось, закипело, зашумело многими голосами и слилось в единую катавасию …Но когда я ненароком, вознамерившись ответить, слегка повёл рукой вверх — всё разом смолкло, и наступила гробовая тишь.   

              – Благодарю за гостеприимство этот изумительнейший народ, и лично вас, уважаемый Алькальд. – Ответил я с лёгким поклоном в знак признательности и продолжил далее, бросая уже взгляды так, чтобы дать понять, что обращаюсь ко всем обитателям планеты:

              – За эти несколько дней я вкусил сущую сладость вашего радушия и «хлебосольства», – залопотал я банальные вещи, буквально умиляясь, однако, понимая нескладность и излишнюю высокопарность произносимого (по крайней мере, для наших митингов), я закончил речь благодарности бесталанной фразой: «Друзья мои! Я растроган и польщён небывалой теплынью доброжелательства к моей незамысловатой персоне. А главное! Возымел неслыханную честь пребывать в ваших благопристойных рядах».

          Поаплодировав вместе со всеми, Алькальд где-то с минуту ещё что-то славословящее проговорил в мой адрес. (Я не буду вдаваться в подробности.) Но засим он добавил, что, дескать, наслышан о нашей (на той Земле) изящной словесности и художественной литературе, а потому и обращается теперь ко мне с простым и (в то же время!) необычным настоянием. В общем, он попросил прочесть им какие-нибудь стихотворения нашего мира, а если такое допустимо, то и свои личные. (Наверняка знал, о чём спрашивал.) При всём при том он с горячностью уверил меня, что собравшиеся почитатели русской литературы с превеликой усладой будут слушать меня — и чем больше, тем лучше. Я не имею понятия, какую он преследовал цель, но легко предугадать — что ни на есть самую благочинную.

          Малость отвлекусь. Тут надобно пренепременно отрапортоваться перед читателем — что с малых лет я был увлечён хобби, и хобби это заключалось в заучивании наизусть понравившихся мне произведений разных авторов. Рассказы, поэмы, сказки … И даже отрывки из крупных романов в стихах и прозе — как современников, так и классиков. И поверьте, в стараниях обогащения собственного лексикона я с годами собрал довольно-таки неслабую коллекцию.

          К делу приступил сразу с Пушкина. Озвучив имя великого русского поэта, я поначалу продекламировал на память первую главу его романа в стихах «Евгений Онегин». И уверяю, пока экстатически читал, господствовала такая тишина, что невольно мерещилось, будто бы не только слушатели промеж людей-почитателей, но и птицы, и ползущие и жужжащие насекомые, и даже дома и деревья на этой планете влюблены в изысканную поэзию. Заявляю, что сам необычайно увлёкся. Нет! Даже не увлёкся, а воспылал неудержимой страстью. Захотелось во что бы то ни стало выложиться всецело. Потому что никто так не умеет слушать, как жители этой части Солнечной системы. А вследствие того продолжил дальше: прочитал вторую главу, третью … По завершению романа перешёл на сказки и стихотворения.

         Когда наступил поздний вечер, я перекинулся на Лермонтова, а в полночь уже читал яркие и задушевные стихи Есенина … Меня слушали, и чудилось, словно бездыханно. Затем перебрался к современникам. Время шло, миновала ночь, и забрезжил шёлковый рассвет. Без малейшей устали, в очередной раз, как и делал в предшествующие разы, так же, но на сей раз, объявив о себе как об авторе, стал вспоминать собственные сочинения, чем привёл их в неописуемый восторг. И что удивительно, сие удавалось тогда с необычайной лёгкостью. Всё, всё, всё, что помнил наизусть или когда-то учил, или над чем-то просто, не уча, мучительно корпел в своё время, тотчас выставил играючи на прослушивание. Никто не перебивал, а лишь глубокое безмолвие после каждой вещицы или опуса, по обыкновению, перекликалось с бурными аплодисментами, переходящими в кратковременные овации. Весь этот шум тут же мигом замолкал в ожидании следующих декламаций, ибо зрители жаждали продолжения. О! Я читал это в их глазах. И поверьте, моей памяти – ручаюсь! – хватило бы надолго … Тем более, она так потрясающе освежилась, подкормилась питательными веществами этого дивного воздуха, что голова была светла, а память всеохватна.

         Да вы только себе вообразите, они живут этим! И это им слаще воздуха. Они могут слушать не часами, а сутками! Буквально как психопаты они черпали магическую энергию речений, идиом и словосочетаний, впитывая их, как губка воду. Здесь всё — наоборот, чем больше ворочаешь мозгами, тем сладостней и бодрее себя чувствуешь, не испытывая утомления.

          И вот, как затем выяснилось, напоследок очередного своего выступления, по завершению такового, когда текущие рукоплескания умолкли, Алькальд вдруг сделал широкий жест рукой, как бы обращаясь ко всем разом, и благонамеренно проговорил:

                – О, друзья! Сего чтеца
                можно слушать без конца,
                но позвольте настоять,
                сей процесс сейчас прервать … – и тут он несколько надсадно, трошки запинаясь, тщательно подбирая слова, принуждая себя (как бы всякий из нас напрягался, сочиняя на ходу стихи) заговорил:

              – Друзья! Разрешите сейчас же … безотлагательно … внести свой вклад в наше общее дело. (Я немножечко тут пару дней потренировался.)  Позвольте мне выразиться в русской прозе. Очень хочется, чтобы этот величайший праздник … (А ведь это действительно праздник!) … вошёл в сердце каждого из нас … А потому для поддержания этого важного события я собираюсь сформулировать свои мысли новым порядком. И поверьте! Только все мы … сообща … сможем изменить свою речь … обогатить её … преобразовать, наполнить её свежим содержанием или даже, если можно так выразиться, дыханием … – Бурные овации на пару минут его речь оборвали, но Алькальд, хладнокровно выдержав паузу, снова поднял руку в знак внимания, и наступило вновь безмолвие. Он продолжил, опять с трудом выискивая слова, но уже (клянусь!) гораздо увереннее:

              – Пусть эта встреча станет ярким запоминающимся событием, – говорил он, – пусть она послужит импульсом для всеобщей нашей будущей вдохновенной работы. Мы так сильно деградировали в своей ограниченности, что теперь пора обострить своё внимание на этом речевом нововведении, данном нам свыше. И да будет так! И это новшество, друзья мои, мы будем внедрять в каждого нашего жителя с малолетства, чтобы Бога, чтя, благодарить!

                И я верю, что когда-то
                просто, весело, богато
                сможем прозой говорить.
          И снова крики, хлопанье в ладоши, и только когда всё закончилось (минут через десять), я объявил, что на сегодня следует разойтись, дескать, мне надлежит поближе познакомиться с планетой, с их культурой и образом жизни.

          Под бурные аплодисменты, вчетвером, мы покинули помост.   

                Продолжение http://www.proza.ru/2019/04/24/872