Исчезновение авторства, часть вторая

Я верю в места неизвестные, безымянные, отмеченные попросту тем, что в них нет ничего, тогда как кругом повсюду есть нечто. Но мне никогда не удавалось понять, чем они меня так притягивают. Я лишь догадывался, что дерево тут переходит в иное качество, и к почти мертвенной зелени стволов примешивается совершенно неуловимый, но самый важный оттенок. Место для теней умерших, где граница между двумя мирами стерта, как ни в каком другом. И я знал это всегда – где-то есть дороги, на которые я должен попасть, а попав туда – выбрать одну, чтобы идти по ней к этому месту. Поэтому на перекрестках я не раз испытывал тревожное чувство. И все-таки был уверен, что сделаю правильный выбор, ведь это был мой единственный шанс, единственная возможность – выбрать одну из многих дорог. Я знал, как она будет выглядеть, знал даже, как будет выглядеть небо, когда я пойду по ней невесомым шагом, к своей цели, в никуда. В какой-то момент мои глаза встретятся с небом – что произойдет при этой встрече? Глаза легко гаснут, быстро закрываются, быстро исчезают (под землей); небо вроде бы пребывает немного дольше, но когда-нибудь исчезнет и оно. А пока - идти все новыми дорогами, когда они уже почти неразличимы, когда вот-вот исчезнут из глаз. Идти, когда дороги диктуют – или как будто диктуют – путь, исчезая из виду, и ждать, когда этот путь сам собой приведет меня к берегу. Я поплыву через ночь в лодке. Никаких фонарей – ни на корме, ни на носу, лишь несколько звезд в перламутровой воде да сонное движение потока. И причалю у незримого берега, обозначенного редкими, пугливыми вскриками первых птиц.

Души, слетающие в мир, не такое ли прибытие ждет вас? Может быть, есть неуловимые слухом крики, как есть взгляд, проникающий сквозь видимость, но не опустошающий увиденного, - то, что за пределами любого знания, любого воображения, любой страсти? Может быть, я увижу на краю этой реки другое, невидимое течение, лодку без весел, чью-то тень, мелькающую в зарослях камыша? И я думаю - зачем на террасе горит огонь, кому из пассажиров, плывущих на едва различимом корабле, оттуда подают знак, кого окликают?

В один прекрасный день я покину этот мир: тогда ночь станет истинной вечной ночью, я умру. А я, живой, люблю той любовью, какую жизнь испытывает к мраку. Так и надо, чтобы моя жизнь, раз уж у нее хватает сил, была ожиданием того, что увлекает ее к ночи. Поиски счастья – напрасный труд: сама ночь требует от нас силы любить ее. И я думаю, что должен найти силы, чтобы растрачивать их в любви к ночи. Мне дороги эти ночи грусти. Почему не склоняюсь я еще больше, чтобы получить их и отдаться им более свободно? Почему не пойду по этим дорогам грусти? Возможно ли, что уйдя далеко-далеко, я вдруг окажусь у цели? Я иду вдоль линии прибоя, смотрю, как колышется пена: знак, тщетно ищущий ясную форму. Я иду, и вдоль моего пути тянется бесконечный, прорезанный вспышками горный гребень, который, то повышаясь, то понижаясь, проходит сквозь все на свете, от всего, к чему я приближаюсь, отдаляется, а за моей спиной ко всему возвращается, и все вновь притягивает к себе, но точка, завораживающая мой взгляд, подступает ко мне в пространстве моей мечты уже не столь близко, момент, когда она все собою заслоняет, наступает не столь быстро: как если бы долина, где я нахожусь, расширялась и освещалась. Я могу бесконечно возвращаться к началу и вновь повторять свой путь, но этот свет делает тьму наделенной смыслом, делает, наконец, ее такой близкой и одушевленной – они дышат вместе, вдыхают этот сумеречный запах мира, которому суждено исчезнуть. Мы смертны, - размышляю я, - но имеет ли это значение? Ночью слова струятся по стенам, проникают под кожу, или уходят на звезду… куда же они уходят? Как выразить это состояние, которое я, по правде сказать, столь плохо понимаю? Может быть, так: большие дороги, протянувшиеся по горному склону, что-то говорят, что-то твердо обещают нам издалека, начертав под облаками таинственный знак, сохраняющий неподвижность на фоне движущегося неба и мира.

…В этот момент воспоминания вновь оживают во мне: вроде бы, я стоял посреди маленького сельского кладбища, - нет, я шел по другому берегу к большому дереву; впрочем, в нескольких шагах от него я остановился, завороженный совершенством его очертаний, окружающей его пустоты, валунов рядом с ним. В этом дереве, одиноко застывшем между землей и небом, в этой сочно, четко прорисованной фигуре, в знаке, начисто лишенном смысла, я видел нечто индивидуальное, как в себе самом, отныне знавшем, что человек укоренен в своей смертной природе. Теперь я понимал: в конце концов мне предстояло не сбросить, точно лишнюю поклажу или одежду, все то, что тело, сердце, мысль принимают в себя из нашего мира, не перейти в какое-то трудноописуемое состояние – по всей вероятности, незамутненное, призрачное, ледяное, - но, напротив, сделать такой шаг, который не разлучит меня ни с чем из находящегося по эту сторону порога, по эту сторону перевала, и приведет меня туда, где все – вся плотность времени, моей жизни, жизни вообще, вся тяжесть и темнота, разрывы и муки, которые от них неотделимы, - будет сохранено, предстанет совсем иным, таким, каким его можно видеть лишь в мечтах, во сне или, совсем редко, различать наяву.

Меркнет свет, умирает огонь, и мне придется скоро прекратить свое писание и спрятать руки от холода. Раздвинув занавески, я различаю сквозь стекла безмолвие снегов. Под низкими небесами это бесконечное молчание давит на меня и наводит страх, как давит неуловимое присутствие тел, распростертых в смерти. Я не знаю, упаду ли я в следующий момент, хватит ли руке моей сил дописать фразу, но неумолимая воля берет верх: я обломок за этим столом, утратив все, в этом доме, где царит молчание вечности, - но этот обломок здесь словно сгусток света, который, возможно, и распадается, но излучает сияние. И я стираю то, что пишу: чтобы ты мог читать.

Я задумал написать книгу, в которой путешественник повторил бы свой путь, или, скорее, прошел его по-настоящему, посещая те места, где я не побывал. Но всякий раз, когда я пытался начать это повествование, усталость брала верх задолго до конца. Мало-помалу я отдалялся от задуманного, стирал рассказываемую мной историю, забывал то, от чего накануне горел, менялся час от часу с какой-то дремотной медлительностью. Терял себя, а книга теряла меня; она была чем-то вроде забытого имени: лень вспоминать, но неясное чувство забвения не дает покоя.

Не похожа ли на меня эта история? Коль скоро изложение теряет связь с началом? Знать о нем не знает или попросту к нему безразлично? Возможно, мой рассказ был просто окольным путем, вместе с ним я погружался в некую могилу, где бесконечность возможного рождалась из гибели логического мира. Моя история отдаляла меня одновременно и от мрака и от света, а может быть, несмотря на яркое солнце, или, скорее, вне зависимости от него, мне казалось, что сгущается мрак.

Эти суждения должны были бы привести к безмолвной тишине, а я пишу. Но мы ничего не значим перед лицом этих обжигающих, отпечатанных на листочке слов, которыми я мог бы тебя заразить: коль скоро я живу, может статься, лишь для того, чтобы их написать; если и вправду лишь к тебе они взывают, то ты будешь жить уже потому, что у тебя достало сил их услышать.

Погасшая лампа – и разверзшаяся могила дождя. Внезапно погасшая лампа. Все, чем был ее свет в ночи, когда не горела ни одна другая. Все, чем был я в этой ночи, спустившейся так, как спускаются в могилу, полную сгнивших листьев, под проливным дождем. В этой сгустившейся тьме я думал о смерти, которая казалась мне похожей на ходьбу, ту, которая как раз и выбирает эту дорогу, дорогу без цели, в «никогда». Великое сияние, которое было лишь завесой, за которой полная тьма, а истина была полнотой этой тьмы. Безнадежное счастье слов, приходящих ко мне в этой тьме, каждую минуту, словно каждое слово было первым и последним, растерянным, неловким, ни на что не похожим, лишенным сил, но упрямым и несгибаемым, бесконечным родником, открывающимся в миг своего ухода, исчезновения. Дерево, сгорающее в огне. Во мне, моими губами, говорила одна лишь смерть. И я хотел лишь одного – чтобы эти слова больше не отбрасывали тени, чтобы они растворились в ветвях деревьев, склоненных над могилами, в придорожной пыли.

Самая высокая надежда заключается в том, чтобы все небо поистине было взглядом.



                Этот текст, составленный большей частью из фрагментов
                различных произведений, возник благодаря следующим
                авторам:
                Филиппу Жакоте
                Иву Бонфуа
                Жоржу Батаю
                Райнеру Марии Рильке
                Петеру Хандке