Десять лет в Беларуси

Горе общее, и счастье общее у моей земли и у меня (с).               

Такая пафосность избыточной мне кажется, то ли дело у Анны Ахматовой:

Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.


Поэтому сначала о горе. Когда я родилась и росла, общим недавним горем в Беларуси была война. Везде могилы и мемориалы. Детские воспоминания:  как ездили с подружкой в лес за подснежниками и плели с ними из еловых лап гирлянды ко Дню Победы, как в этот день стояла в почётном карауле у Вечного огня на Площади Победы, поездки в Бресткую крепость, Хатынь и на Курган Славы.


Была председателем отряда имени Петра Клыпы, маленького музыканта Бресткого гарнизонного оркестра. Рассказывала на пионерских собраниях про его и других "пионеров-героев" военные подвиги. И до отъезда с родителями на север успела в седьмом классе прочитать программную "Молодую гвардию" и вступить в комсомол.

   
Ну а когда 30 лет спустя вернулась на родину, войну заслоняло другое горе, посвежее: Чернобыль. Больше Украины и России, больше всех пострадала именно Беларусь. Ветер в тот страшный день, 26-го апреля 1986-го года, дул в нашу сторону.


Бабушка и другие родственники раз за разом рассказывали, как всё было в тот и последующие дни, когда меня здесь не было. Как люди не сразу узнали о взрыве на АЭС и ходили с детьми на первомайскую демонстрацию. Как выливали на землю молоко от своих коров и поили детей разведённым сухим, как потом напрасно забили большинство скота.  А я им говорила, что прихватизация страшней Чернобыля. Не знаю, насколько они верили мне на слово.

Бабушка к нам на север никогда не приезжала, старенькая уже была, а мамины родные и мои двоюродные сёстры приезжали - ненадолго, ко мне на свадьбу и к брату на похороны. Не повидали ни разбитых в хлам дорог, ни разливов нефти из дырявых трубопроводов, ни безконечных железнодорожных составов с лесом и углём.

Москва выкачивала из края всё, что можно, и хотя про московскую свалку на Шиесе тогда ещё речи не было, но всё к тому шло. 

Ясно помню, когда мысль вернуться на родину стала определяющей в моих  планах: лето 2000-го.  Перед этим долгих пять лет: 95-й, 96-й, 97-й, 98-й, 99-й, - возможности приехать на родину не было, хотелось летом погреться у моря со своей астмой, нужно было выбирать или/или, и решающим аргументом было то, что после одного проведённого у бабушки лета маленькая дочка покрылась коростой.

В радиации ли была причина - не вем, но бережёного Бог бережёт. И вот, когда после  долгого перерыва летом, с подросшей дочкой и родителями, на отцовской машине мы приехали к бабушке - я не узнала ни родной город, ни Минск.

Перемены к лучшему видны были на каждом шагу. Теперь, когда сама пожила и поработала в Беларуси, я гораздо лучше понимаю, как тут всё устроено. И всё-таки тут и проведу черту между "горем" и "счастьем", попробую объяснить, почему.

Многострадальной Беларуси достаточно было войны и Чернобыля. Своих ельциных она бы не пережила. 

Итак, в самом конце 2008-го года мы с младшим сыном вернулись на родину, десять лет назад.
   

Первые пять лет и вторые пять различаются. Не только тем, что сначала хлынули к нам, а потом отхлынули беженцы, что зимой 14-го|15-го схлопнулся российский рубль, да так и не вернулся к старому курсу. В воздухе и на сердце было тревожно, хотя вербализовать эту тревогу получалось не всегда.

Сначала думала, что причиной близость Чернобыля, что делать, если там снова рванёт? Или на другой ближайшей украэс? В детском саду, где одно время работала психологом, висела на стене схема эвакуации деток при пожаре, по этой схеме я отвечала за ближайшие к моему кабинету группы, и её наличие успокоительно на меня действовало, мне не хватало такой схемы в масштабах страны.

"Этот поезд в огне и нам некуда больше бежать". Если бы моей бабушке некуда было бежать с 5-ю на лето 41-го детьми, то меня и моих детей и внуков просто не было бы на свете: мама в детстве была кудрявая брюнетка, в отца, Дмитрия Бартошкина.

А у него, родившего в 1907-м году в Варшаве и писавшего себя во всех советских документах "белоруссом", могли быть в роду евреи, и это был приговор, никто из оставшихся под немцами и попавших в гетто местных евреев не выжил, а когда всех их весной 42-го расстреляли оккупанты, то принялись за полу, четверть и так далее кровок.

Молодец дед, что не дал бабушке времени на раздумья и приказал срочно бежать от стремительно наступавших немцев. Счастье, что убежали, спаслись, выжили. И что дед геройски воевал и выжил на фронте. Горе, что после войны дед бабушку с семью детьми бросил, помоложе нашёл.

Перед нынешним 8-м марта на встрече с журналистами бацьку спросили, что он пожелает женщинам Беларуси. Он ответил, что не просто пожелает, а подарок сделает, но раньше времени не раскроет. Журналистка догадалась, что речь о повышении детских пособий и прочей господдержке и сказала, что всё это хорошо, но мало, главное, что нужно женщине - надёжный мужчина рядом.

Возможно, хотела пококетничать, но или у бацьки с чувством юмора неважно, или просто устал к концу многочасовой встречи. Он ей вполне серьёзно ответил, что тут он безсилен, нет мужиков и взять неоткуда.
   

Когда весной 2017-го был массовый протест "тунеядцев", не у нас, в соседнем городке, Рогачёве, то на площади в основном женщины были и говорили о том, что в Беларуси зарплаты низкие, мужья разъезжаются кто куда, кто в РФ, кто в Европу, в основном нелегально работают и кормят семью, здесь числятся тунеядцами и вынуждены платить этот дурацкий налог, а эти деньги в семье не лишние.

Не знала, кому сочувствовать. Если мужчины будут работать и оставлять свои налоги заграницей, то откуда здесь, в Беларуси, возьмутся в бюджете деньги на образование и медицину для их же детей? На зарплаты врачам и учителям, на пенсии по старости и пособия по уходу за детьми? На безплатное питание и проезд для школьников?

Белорусское пособие по уходу за ребёнком до трёх лет не меньше моей северной российской пенсии и платится каждой маме независимо от предыдущей зарплаты. Я его не получала, как раз исполнилось три года ребёнку, пока оформляла вид на жительство, но если бы не исполнилось, платили бы и мне с моим российским гражданством.
 
Варианта пополнить госбюджет всего два: брать в долг у соседей и облагать налогами, прижимать, оставшихся работать в своей стране.  В результате в Беларуси лучше жить, чем работать.

Жить тут хорошо: просторные зелёные дворы, есть где гулять. Младшего с пяти лет по примеру соседей стала во двор одного с друзьями и собакой отпускать, ни разу ничего не случилось, разве что от сторожа бегали в детском саду. Мы с братом в детстве не по детсадам, а по окрестным стройкам лазили, жили в центре Минска в строящемся районе, тогда и в центре было много частной послевоенной застройки, которая на наших глазах сносилась, застраивался район новыми домами.

Сейчас рядом с нами строек нет, только луг, парк, Днепр. До сих пор по весне как посмотрю в окна - так зелено и просторно вокруг, что после воспоминаний о северной безконечной зиме и плотной сыктывкарской застройке неизменно радуются глаза.

А вот работать тяжело.

Поработала в четырёх местах, и только в одном месте, в сельской школе, был директором мужчина, вникал в моё положение и отпускал, когда нужно. А когда начальница - сама женщина и мама, то пощады не жди. Лишний раз больничный не возьмёшь,  не дадут.

Когда попал ребёнок не просто в больницу, в реанимацию, не дали мне больничный, "не положено". Всё равно осталась с ним в больнице, позвонила на работу, что задним числом за свой счёт напишу заявление. Но начальница так пропесочила меня при появлении:

 - Что Вы себе позволяете, мы все матери, и если все так будем делать, кто будет работать? - что я тут же написала заявление об увольнении.

Не отошла ещё от больнично-реанимационного стресса, но и не жалела потом. Если попала в начальницы - обязана думать о людях, кому что говорить.


Из трёх начальниц одна получше была, кое-как можно было договориться, всего получается двое из четверых, или, как говорила одна блондинка про возможность встречи с йети в лесу, "50 на 50, или встречу, или нет".

Не то что бы хорошие начальники в Беларуси были вроде йети, люди здесь хорошие, но что в госорганах, что у частников - полувоенная обстановка, и сотрудники как стойкие оловянные солдатики. За 30 лет жизни-учёбы-работы в РФ я к другому привыкла, к большей свободе.

Стоит поговорить пять минут на отвлечённые темы с мало, полу и вовсе незнакомым человеком, как тот спрашивает:

- Вы, наверное, из России?

Сначала недоумевала, как так, потом поняла, что не только местного акцента у меня нет, но и местного менталитета. Белорусы будут стоять у светофора, пока не загорится зелёный, даже если за километр не видно машин, а я до сих пор посмотрела направо-налево и почесала вперёд.

Не знаю, хорошо это или плохо. На севере привыкла к мысли, что "спасение утопающих - дело рук самих утопающих", никому до нас дела нет. А тут есть, и у любой медали есть оборотная сторона.

Сейчас по городу развешаны баннеры с социальной рекламой "Маё першае слова на роднай мове", и если бы мне пришлось не первые, а самые памятные слова вспомнить, сказала бы: "Хто працуе - той святкуе".

Прочитала на Дажынках на одном из подворий. Праздник был грандиозный, к нему привели в порядок весь город: бульвар Металлургов и площадь плиткой выложили, болотистую пустошь возле них осушили, вырыли три пруда, Дворец Металлургов перестроили, разбили новый парк.

На ярмарке были представлены практически все белорусские предприятия лёгкой промышленности, на концерте - лучшие исполнители, в том числе "Песняры". Салют был феерический, запустили танцующие фонтаны с подсветкой у обновлённого Дворца металлургов.

Съехались трактористы и комбайнёры со всей Беларуси, бацька им награды вручал. Оказался "такой же, как в телевизоре", как сын сказал. У них как раз тогда со второго класса начался белорусский, и он вслух читал все надписи на нём на подворьях.

Отличия от телевизора всё же были: всех входящих на территорию праздника пропускали через рамки на предмет спиртного, нельзя было проносить. И снайперы на крышах сидели, выложили потом в сеть их фото блогеры, равно как и примеры маскировки от бацьки недостроев.

На концерте он извинился, что не останется до конца, хочет, пока светло, облететь на вертолёте и осмотреть результат. Потом никого особо не разносил, так что хорошо замаскировали. Хотя и сделано было реально много.

Бацька по Минску и всей Беларуси на вертолёте летает, не создаёт помех движению, хотя здесь и так нет пробок, не то что в Москве. Причина не только в качестве|количестве автомобильных дорог, но и в качестве|количестве дорог железных.

Когда в агрогородке в школе работала, туда нужно было с полчаса на электричке ехать. В вагонах всегда свободно, проще было добираться, чем на другой конец города на автобусах.

Ещё на Дажынках стало очевидно, что кое-какие мужики в Беларуси остались, а то кто бы пахал-сеял-убирал, да и выпускал комбайны с тракторами. Просто я с ними по роду своей деятельности редко пересекаюсь. 

Из семейной пары "моих" беженцев, из Донецка, что первое время у меня жили, а потом нашли работу с предоставлением дома в пригородном хозяйстве, жена обратно уехала, не получилось переквалифицироваться из медсестёр в доярки, а муж, бывший шахтёр, остался механизатором, и дом при нём. В собственность передают, ни много ни мало, через 15 лет отработки.

Сначала беженцы в эйфории были, что нет у нас ни обстрелов, ни взяток. А как поработали и пожили на свою зарплату - эйфория прошла. Пока на своей шкуре не прочувствуют - мало кто понимает наши реалии.

На фотографии "молитва о Беларуси" с участием митрополита Павла и президента Лукашенко на ступенях минского храма Всех святых. Под ним есть крипта, куда в сосудах свозят землю со всей Беларуси с мест сражений и братских могил.

В Беларуси на порядок меньше, чем в РФ, непогребённых солдат последней войны, и потому, что страна плотней заселена и сразу после войны было кому солдатиков погребать, несмотря на все потери и ужасы оккупации, и потому, что неравнодушней было руководство республики, бывший партизан Пётр Машеров. 

На этом и закончу, без пафоса ("жыве Беларусь" или, наоборот, "конец белорусского социализма"), а на будничной ноте: если пережили войну и Чернобыль, и дальше, даст Бог, будем жить.

Как повествует местное предание, бацька однажды сказал:

 -  Жить мы будем плохо, но недолго.

Видимо, непроизвольное чувство юмора у него всё-таки есть.