Viae Domini. Главы 1, 2, 3

«О строгие лики
Умевших любить!»
К.Бальмонт.

 
Глава 1.

Московское жаркое лето плавило асфальт под ногами, «украшая» его абстрактной лепниной. Многолюдная в любое время года и дня Москва непривычно обезлюдела, стала ниже ростом и постраннела: на улицах вдруг появилось много темнокожих иностранцев, будто и не столица это вовсе российского государства, а большой город где-то в Африке. Москвичи и гости столицы перемещались по улицам малыми перебежками, переводя дух в прохладных магазинах и кафе.

-  Я сейчас растаю и растекусь по асфальту, - прошелестела Саломэ, взглянув по очереди на мужа и на подругу, - учтите.
-  Угу, - Павел Сергеевич огляделся и повел спутниц в кафе.
В помещении царили желанный полумрак, тишина и райская прохлада. Темные занавеси были сдвинуты, заботливо скрывая от посетителей зной заоконья. Зал кофейни уходил в глубину, привлекая белизной скатертей, редкими светлячками зажженных свечей и тайным светом бра. У дальней стены на невысоком подиуме отдыхал белый рояль, цветом добавлявший отрадную снежную ноту в интерьер.  Ненавязчиво пахло кофе и корицей.

-  Славно у вас, - благодарно улыбнулась одна из женщин подошедшему официанту.
-  Для начала - три капуччино, эклеры для дам… - начал, было, Павел Сергеевич.
-  Па-а-аш, - укоризненно остановила его супруга и отрицательно качнула головой, - сок, пожалуйста,  три коктейля с мороженым и клубникой.   
-  Ну… - мужчина виновато улыбнулся глазами, - одну чашечку-то…
-  Па-ша, - мягко укорила супруга, качнула головой и погладила мужа по руке. Приятно полная, удивительно белокожая, пышноволосая, зеленоглазая Саломэ выглядела рядом с высоким, седым, худощавым мужем обливной игрушкой из майолики так, что их обоих настоятельно хотелось соединить в одно целое, а потом разделить пополам, - что, Ника, не жалеешь? – улыбнулась она подруге и, с кастаньетным треском раскрыв веер, стала обмахиваться. Повеяло пряным ароматом арабских благовоний.
-  Хорошо, что вы меня вытащили, - отозвалась Вероника, - Веласкес, Сурбаран, Мурильо… и ни капли тоскливого академизма! Если бы не испанская жара в Москве!
-  Да… распоясалось солнце. А ветер ее настроения, - Павел Сергеевич кивнул на жену, - уже да-авненько доносит аромат Севильи.
-  А что такое – одна поездка? Только еще больше разохотились. Этот оранжевый город, - Саломэ восхищенно вскинула руки, - аромат апельсинов, его воздух можно пить, словно сок.
-  Угу, - насмешливо откликнулся Павел Сергеевич, - забыла, как мы решили полакомиться апельсинами с ветки?
-  Представляешь, Никуль, они – кислющие, декоративный сорт. Но – арома-а-ат… - Саломэ покачала головой, - аромат прекрасного старинного города, не передать словами. Он пронзил мое сердце! И воздух какой-то…
-  Авантюрный, - обронил Павел Сергеевич и согласно качнул головой.
-  Точно! Так и тянет что-нибудь отколоть. Ты должна увидеть и почувствовать вживую, а не только на выставке. Да и картин они привезли немного. Эль Греко – одно полотно! 
-  Надо, надо тебе, Ника, побывать в Испании, - поддержал супругу Павел Сергеевич.
-  Жарко летом, - возразила Вероника, - да и одна что я там делать буду? Вы-то вдвоем ездили.
-  Если хороший гид попадется, не заметишь, как дни пролетят.
-  А бывают плохие? – живо откликнулась Ника, - и в чем эта «плохость» выражается?
-  Не знаю. У нас был просто отличный. Да, Саломэ? – та кивнула, - Антонио.
-  Испанец? – удивилась Ника.
-  Русский, москвич, отец был испанцем.
-  Посмотришь на него – обычный интересный, - Саломэ состроила глазки в сторону супруга, - мужчина. А сойдешься ближе - интеллект, культура, харизма! У меня иногда  закрадывалось подозрение, что Антонио - человек другой эпохи, но по прихоти небес оказавшийся в нашем веке. Он, кстати, в нашей деревеньке бывает, у них там домик. Это он соблазнил нас Испанией, мы теперь дружим.
-  Павел Сергеевич, а когда там не жарко? Зимой? 
-  Говорят, нормально - в апреле, когда деревья цветут. Договорись с отпуском на это время, а мы тебя рекомендуем Антонио. Он человек бывалый, в МЧС одно время служил, с ним ты не потеряешься, - он спохватился, заметив выразительный взгляд жены. Веронику в первое время после смерти мужа старались одну никуда не отпускать: она иногда забывала дорогу домой, теряла документы, покупки. Однажды сошла с электрички на безлюдном полустанке и заблудилась в лесу. - А давайте-ка, девчатки, мы наш культпоход на выставку испанской живописи отметим чем-то более значительным, чем коктейли с мороженым. А? 
-  С удовольствием, - согласилась Саломэ, - Ника, искусствоведу просто необходимо вдохнуть воздух дома Мурильо. Мне запомнились там патио и глиняный кувшин с меня ростом в глубине дворика. А еще – узенькая-преузенькая улочка Санта Тереза, там в доме номер восемь он закончил свой путь по земле, - она вздохнула, - певец мадонн Бартоломе Мурильо.
-  Сирена, – усмехнулся Павел Сергеевич, - кстати, фразу о Мурильо ты стащила у Антонио.
-  Ну, стащила, подумаешь.
-  Сударыня - вориха?
-  Да – ой. А еще… - Саломэ подняла руку с веером особым жестом, - Севилья - это жар и страсть фламенко. Мне кажется, я бы отстучала фламенко даже на корриде, - она задорно тряхнула пышными волосами, - в Севилье же – старейшая арена. Но Паша – ни в какую! Назвал корриду варварством. А я бы…
-  Ну, ты бы! Ты бы так отстучала эти испанские дроби, что все бы только на тебя и смотрели, - Павел Сергеевич насупился, чтобы скрыть улыбку.
-  Мавр!
-   Ника, она до сих пор не поняла, что я не пошел на корриду из-за боязни остаться без жены на старости лет. Ты думаешь, что эта дочь кавказских гор довольствовалась бы одним фламенко на трибуне? Святая наивность! С этой женщиной я прожил двадцать шесть лет, три месяца и, - он взглянул на часы, - уже три дня. Она довольствовалась бы одним фламенко? Да она всех тореро оставила бы без куска хлеба, вышла бы на арену, и они сложили бы к ее ногам свои мулеты!
-  О-бо-жаю тебя, - Саломэ веером провела по затылку мужа.
-  Саломэ ты моя, Саломэ…
-  Плагиат, - отрезала супруга.
-  И сразу – по рукам. 

Вероника слушала их привычную пикировку, рассеянно улыбалась и, как всегда, когда они бывали вместе, с грустью представляла, как бы сейчас блаженно посапывал муж, уместив в кресле крупное, с годами еще больше раздавшееся тело. Он часто в последние годы днём дремал. «Пять лет без него… уже, - женщина вздохнула и задержала взгляд на подруге, та чему-то смеялась, - не часов, не дней, не месяцев - лет! Дочь без него замуж вышла, жизнь проходит».
 
Официант заменил приборы, принес вино и креветки.

-  Ну, тост, - Павел Сергеевич поднялся, помолчал, обнял взглядом женщин, - за вас, мои хорошие! За вас, прекрасные ликом и душой! – Звенькнули бокалы. Он выпил и нахмурился, увидев, как жена достала из сумочки платочек, как Ника наклонила голову, - нууу… девочки мои дорогие, – он подошел к каждой женщине, обнял, строго приказал: «Эту песню прекратить!» и, отвернувшись, стал искать на мобильнике номер.
-  Слушаюсь, mon general, - тихонько отозвалась Саломэ.

К вечеру жара поутихла и спала. В воздухе появилось слабое движение, в такси работал кондиционер -  терпимо. Ника поддалась на уговоры, и её забрали с собой в подмосковную деревню, где у Павла Сергеевича был большой деревянный дом с мансардой, оставшийся после родителей. Павел Сергеевич  Ивашов вышел в отставку в чине генерал-майора, отдав почти полвека государевой службе. После отставки некоторое время преподавал в академии, пока позволяло здоровье, но вот уже несколько лет пребывал «на вольных хлебах»: запоем поглощал детективы, занимался садом и втайне от супруги выстукивал в мансарде какие-то записки на допотопной пишущей машинке, предпочитая её компьютеру.

Весной Павлу Сергеевичу исполнилось семьдесят лет. Благодаря генам и строгому образу жизни, выглядел он крепким, сухощавым мужчиной, вызывавшим определенный интерес у современных девушек, на что язвительно обращала внимание супруга, что служило устойчивой темой её шутливых шпилек. Вероника пеняла ей: «Ты ревнуешь без повода». «Отнюдь, - улыбалась в ответ Саломэ, - всего лишь поддерживаю в нем тонус». Ей было девятнадцать, когда вдовый сорокатрехлетний подполковник Павел Ивашов взял её в жёны. Вспыхнув однажды, она ровно горела все двадцать шесть лет их совместной жизни, не растеряв ни темперамента, ни верности.

 По каким-то армейским меркам генералу Ивашову была положена казенная дача, но он неизменно отказывался от неё, предпочитая свой старый деревенский дом, в котором не переводились гости. Иногда наезжала многочисленная грузинская родня Саломэ. Тогда в саду разбивали палаточный городок, а над русской деревней то тут, то там звучали нестареющие «Сулико», «Тбилисо», и  дразнил обоняние крепкий шашлычный дух. Еще долго после отъезда грузинских гостей ближайшие деревенские соседи обращались друг к другу «генацвале» и поднимали кверху правую руку популярным кавказским жестом.
 
Нередко собирались бывшие сослуживцы хозяина на зимнюю рыбалку или на охоту. Тогда растапливали очаг, прогревали остывший дом и разыгрывали по жребию каменку-лежанку за печью, а вечерами вспоминали службу на дальних гарнизонах, немного пили, немного пели и много молчали. Никто не удивлялся последнему, проверенному жизнью: только с верными друзьями хорошо молчится.
Семейство Зиминых также стало постоянным летним гостем на подмосковной даче Ивашовых после того, как муж Вероники получил назначение в ракетную дивизию близ Иваново, и они перебрались из Сибири в Москву.
 
Мужчины дружили давно. Саломэ и Ника были подругами еще со студенческих времён. Так вышло, что свидетелями на свадьбе Саломэ и Павла Сергеевича оказались Вероника и Михаил. Ника тогда училась на втором курсе, Михаилу же на тот момент стукнуло тридцать шесть, и он еще не был женат, что вызывало недоумение у родителей девушки и решительный протест против него, как будущего зятя, когда он начал оказывать знаки внимания их дочери. Но немногословный майор со смущенной улыбкой на гладковыбритом лице, с неожиданной детской ямочкой на щеке, нередко приходивший в замешательство от одного взгляда Вероники, незаметно стал своим, привычным и оказался странно родным человеком.  А, присмотревшись, они с легкой душой доверили ему дочь.

Время, выпавшее на жизненный путь двух офицеров, научило, вопреки или благодаря коллизиям разного уровня, в том числе и государственного, отличать зерна от плевел и не однажды скрепляло их дружбу солидарностью. Странное время, часто - непредсказуемое, брало за горло и вынуждало принимать горькую чашу разочарования, боли за отечество, за армию. Время, когда приходилось носить в карманах горелые спички потерь, прятать глубоко в памяти головешки разбитых и потерянных судеб друзей. Время выбора. Им удалось пройти по жизни, не замарав звёзд на погонах, не уронив офицерской чести и сохранив уважение к себе. Стремительно бежали годы, оставляя памятные зарубки. У времени на все имелась своя мера, и пять лет назад Вероника овдовела.

 -  Ну, вот и дома, – Павел Сергеевич, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, опустил стекло, и в салон автомобиля вплыли запахи созревающих яблок и пыли, поднятой недавно вернувшимся с выпаса стадом, - вроде градуса на четыре меньше. Вы сразу обратно в Москву? – обратился он к таксисту.
-  Как получится, - мужчина пожал плечами.
-  А то у нас переночуйте, а утром поедете.
-  Спасибо. Постою часок-другой.
В наступающих вечерних сумерках широкая деревенская улица дышала парным молоком, миром и довольством. Жгли ботву на огородах, пахло дымком и непередаваемо родным, дорогим, вечным… 
-  М-м-м, дымком потянуло, - протянула Саломэ, - люблю.
-  Картошечки бы печеной, - подхватила Вероника.
-  Ну, что ж, сотворим костерок да напечем, - отозвался Павел Сергеевич и добавил, усмехнувшись, - если не заснете.
-  Мы? – возмутилась Саломэ, - да мы… да мы до утра можем не спать.
-  Запросто, - поддержала Ника, - а давайте рассвет встретим, а? Павел Сергеевич?
-  Ну-у-у, если садовая тележка на ходу… - усмехнулся хозяин.
-  На инсинуации внимания не обращаем, - Саломэ весело отсекла ладонью «инсинуации», - кстати, Никуль, там и река есть, о ней Пушкин еще писал «Бежит, шумит Гвадалквивир».
-  Где?
-  Да в Севилье же!



Глава 2.


Гвадалквивир в Севилье действительно бежал, когда в апреле Вероника взяла тур в Испанию, вняв уговорам Ивашовых. Внезапно она почувствовала, что наступило то самое время, когда надо стать на голову. Оно вломилось неожиданно и напористо в устоявшуюся жизнь, в налаженный быт, установило свои порядки и настоятельно потребовало сделать жест. Женщина согласно кивнула, что – да, надо бы постоять вверх ногами. Она изумленно прислушивалась к своему настроению, которое явно отсвечивало хулиганством, похожим на то, будто нерадивая школьница сбежала с уроков. «Что такого? – оправдывалась она перед кем-то, - могу себе позволить, не маленькая».

Из зеркала на нее смотрела стройная русоволосая женщина с выразительным взглядом серо-голубых глаз, обведённых контуром длинных ресниц. Высокий лоб и разлетающиеся к вискам брови делали взгляд открытым и удивлённым. Правильные черты лица нисколько не портила приподнятая верхняя губка, она лишь добавляла в облик совершенства и притягательности. Густые волосы были заплетены в косы и уложены корзиночкой на затылке, что придавало Веронике в век коротких стрижек,  линялых джинсов и намеренно неряшливых молодёжных футболок вид несколько отрешённый и заставляло внимательнее всматриваться в обладательницу несовременной причёски. Она относилась к тому возрасту, который принято называть бальзаковским, но ей это определение решительно не шло, как не пришло бы в голову назвать её прелестной. Но она была прекрасна той славянской красотой, по которой всегда узнают русскую женщину. Наряди её в меха  с жемчугами, покрой ей голову грубым деревенским платом или монашеским клобуком, сквозь все уборы прольется из её глаз душа и ляжет на чистый лик.
Одетая в облегающее платье стального цвета с накинутой на плечи меховой пелериной, Вероника пожала плечами и, глядя в зеркало, подумала: «Вроде бы – ничего еще».
 

Не прилагая особых усилий, она освободила гардероб и наступившую весну от изношенной рутины. Подумав, сорвала обои в прихожей. После долгой, деликатной осады пошла на не свойственный её характеру приступ и отстояла-таки в музее отпуск на апрель. Стойка на голове завершилась тем, что ключи от квартиры она вручила соседке и уехала из Москвы в Тмутаракань. Городок такой был в Сибири. Правда, на карте он назывался по-другому, но это - несущественно. Важно другое: почему такая очевидная мысль не приходила ей в голову раньше? Она все точно рассчитала: три дня поездом - туда, дня два-три - у сестры покойного мужа в таёжном поселке, три дня - обратно в Москву, четырнадцатого – в Испанию! Словно неизвестная сила помогала ей не потеряться в решениях, не запутаться в числах, в билетах, в сборах.

Дорога оказалась легкой и даже приятной. В приподнятом настроении Вероника не отрывала взгляда от окна, впитывала меняющиеся весенние пейзажи и поражалась своему наитию: именно поездом надо было ехать туда, именно – поездом, с долгим, сладким ничегонеделанием на фоне пролетающих мимо берез, вокзалов и полустанков. Она с удовольствием засыпала рано вечером под убаюкивающее татаканье колес, с интересом просыпалась утром, пила чай из тонкого стакана в мельхиоровом подстаканнике и надолго прилипала к окну. На столике, покрытом белой салфеткой с московским логотипом, тонко позвякивала ложечка в стакане, празднично покачивалась веточка дельфиниума, преподнесённая ею себе на Казанском вокзале. Солнце заигрывало, показываясь то с одной стороны вагона, то с другой. Хорошо! Когда проехали Новосибирск, она по неровному дыханию и ворохнувшемуся сердцу почувствовала: скоро… скоро!


На перроне, сойдя с поезда, Вероника огляделась. Постояла, подышала другим, не московским, воздухом, улыбнулась весеннему утру и взяла такси.
-  Хочу навестить места, где мы прежде жили, - объяснила она таксисту.
-  Час-другой по городу?
-  Н-не знаю. Как получится. Можно?
-  А чего ж нельзя. Покатаемся, посмотрим, - и вырулил на площадь у вокзала, - вы откуда?
-  Из Москвы.
-  Вона, - удивился тот, - видно, сильно потянуло сюда.
-  Очень! – улыбнулась Вероника.
-  В гостиницу сначала? 
-  Не стоит. Я вечерним автобусом - в Снегири, – понятливый водитель умолк. Вероника распахнутым сердцем вбирала полузабытые городские виды: прибранный после зимы скверик у стелы, широкий проспект с обновленными газонами и тротуарами, бульвар у реки, парк… - здесь остановите, пожалуйста. Отсюда я пойду пешком и выйду в арку за лосем. Он «жив»?
-  Лось-то? Лети-и-ит, - улыбнулся мужчина, - я объеду парк и остановлюсь с той стороны за аркой.

В парке, по-весеннему прозрачном, укутанном в сиреневую бальную дымку проклюнувшихся почек, было чисто и безлюдно. Снег сошел недавно, и среди прошлогодней листвы кое-где уже пестрели крокусы. Непривычно мягко для апреля пригревало сибирское солнце, и гомонили птицы. Скоро должна показаться ракушка зеленого театра, пообочь которого «жил» белый лось на высоком пьедестале. Его стремительный бег напоминал полет. Таёжный великан бежал, изогнув в беге правую переднюю ногу и гордо подняв голову с мощными рогами, похожими на две раскрытые ладони, принимающие солнце! За голыми ветвями деревьев мелькнула белая скульптура, и Вероника, не в силах сдержать порыв, ринулась туда по мягкому ковру прошлогодней листвы. Поднятое копыто животного оказалось вровень с ее головой. Привстав на цыпочках, она прижалась к шершавой поверхности копыта щекой и обхватила обеими руками его ногу.

Таежный ветер погладил по голове, отлистал назад годы, поиграл временем. Вероника  распахнула окно в далекие годы с птичьими трелями, приняв их в изболевшее сердце. Все самое первое, сильное, яркое спаялось любовью в этом небольшом сибирском городе так, что могучий отросток его оторвался и остался жить в небесах над парком, над домами, над тайгой. Он рос, искрил, горел, сиял и из далёкого далёка сквозь десятилетия звал к себе! «Шаровая молния моей недолюбленной доли…» - слабый голос растаял в весеннем воздухе. «Недо-люб-ленной», - покивали ветки, и она легко всплакнула. Потом вспомнила про камеру и сделала несколько снимков, по-прежнему испытывая странную воздушность в том месте, где раньше остро колола горечь утраты. Такое чувство, словно потрогала любимое лицо, принявшее вечность, словно приласкала убежавшие страницы жизни, и в сердце поселились ласточки.

*

Весна первого года их семейной жизни, когда Михаил получил назначение в этот сибирский гарнизон, тянулась долго, нудно. Она замучила бесконечными дождями, лужами, низким небом и потерявшим всякий стыд, обленившимся солнцем, которое как ушло за тучи-облака с марта, так и носа не казало. Несколько дней брызгал дождичек, слякоть не развозил, давал просохнуть людям, деревьям, дорогам, потом снова сеял мелкую водяную скуку и раздражение. Но после майских праздников солнце в небесах кто-то пристыдил и заставил не только светить, но и греть. Саяны приоткрыли лазейку, с юга ворвался горячий ветер. Пришли солнечные дни. В садах дружно заневестились яблони, остро запахло цветущей черемухой и свежими надеждами. Появились первые цветы, засияла изумрудная зелень. А после бурной майской грозы небеса совершенно очистились, и солнце жахнуло по земле жаром! Стало парко, как в бане.
               
Вероника в то время носила двойню, была на четвертом месяце, жару переносила плохо. И Михаил  принял волевое решение - отправить ее к своей сестре в Снегири, в таежный поселок недалеко от города.
-  У нее дом на земле, там жару переносить легче, да и тайга прохладу дает, - объяснял он жене, - а спадет это пекло, я тут же за тобой и прилечу. В тот же день! 
-  Не поеду, - вредным, веселым голосом ответила на решение мужа Вероника, состроила на румяном лице озорную гримасу и потянулась, было, за очередной ватрушкой.
-  Ку-уда, - и блюдо предусмотрительно переехало на другой край стола, - забыла?   
-  Угу. Тогда не поеду.
-  А – дам, если? – Михаил скрыл в усах усмешку и для верности покрутил головой, чтобы прогнать ее, но прогнать не получилось, и он лучистым взглядом обнял жену.
-  Если – две… - задумчиво протянула она.
-  Тогда в дорогу.
-  Две – в дорогу? – возмутилась, было, молодая женщина, но тут в дверь постучали, и вошел водитель.
-  Михал Петроович, - он укоризненно развел руками, - опять будем на переезде загорать.
- Все, Андрей, выхожу. Можешь идти, - он кивнул водителю, поднялся, по привычке взглянул на барометр, застегнул портупею и надел фуражку, - чем будет заниматься моя богиня?
-  Не знаю… в парке прогуляюсь.
-  В тунике? В зеленой?
-  Угу. И в шляпке. А – что? – Вероника вздернула подбородок и с наигранным вызовом посмотрела на мужа.
-  Не ходи без меня.
-  Почему это? – рассмеялась Вероника и уставила руки в боки.
-  Сороки утащат.
-  Угу.       
-  Научилась…
-  Угу-у-у, - вредничала она, кивая.
- Спло-о-ошное хулиганство, - он мягко положил руку на ее округлившийся животик, - и что за детки у такой мамочки родятся! Они сегодня кто – где? Тут… тут, по-моему, Валерка, а с этой стороны – Машенька. Угадал? Детки, живите там дружно, - он задержал ладонь. - Всё. Ушел. 
-  Миш, планшет, - Вероника протянула мужу планшетную сумку.
-  Проверка бдительности, - усмехнулся Михаил, взял планшет и открыл дверь.
-  Я бдю, - она шутливо и резко отмахнула два сложенных пальца ото лба, - осторожней в тайге, ладно?
-  А… что?  – приостановился Михаил.
-  Ну… эти… йети всякие, - она спрятала смеющиеся глаза и вложила мужу в руку сверток, - угощение для них, две ватрушки, - и, не сдержавшись, звонко расхохоталась.
-  Один-один.
-  Я буду готова к семи. Не беспокойся, Миш.

*

-  Мы едем куда-нибудь или вы передумали?
Вероника вернулась из прошлого. Перед ней стоял таксист.
-  Да-да. Сейчас, - она вздохнула, провела ладонями по лицу, как умылась, и поднялась.
-  Я думал, вы в другую сторону вышли.
-  Да-да. Сейчас, - повторила она, взглянула по сторонам, вбирая в себя напоследок небо, голые деревья парка, опушенные легкой дымкой, стремительный бег лося, и задохнулась.
-  Ну, пойду тогда, еще подожду. А то я забеспокоился, уже больше часа прошло, а вас все нет.
-  Да? – удивилась женщина, - я оплачу, не беспокойтесь, пожалуйста. Но… как мне уйти отсюда? - прошептала она, поднялась со скамейки и безвольно опустила руки.
-  Хотите, я вас сниму вместе с этим красавцем, - кивнул водитель на скульптуру.
-  Да.
Он сделал несколько снимков, и они вернулись к машине.
-  Можно задержаться. Скоро совсем тепло станет. В этом году весна ранняя в Сибири.
-  Я тогда не успею, - тихо отозвалась Вероника, - все сделать. Сегодня надо в Снегири, там –  дня два-три, обратно в Москву – три дня.
-  На работу?
- Нет… самолет.




Глава 3.


Сибирская трасса удивила ухоженностью и неожиданным покоем. Он словно разлит был в тёмно-зелёных таёжных далях и в пышных неподвижных облаках на густой лазури неба.  Автобус резво бежал по безлюдной дороге. Радовали глаз дорожные развязки и редкие придорожные постройки, стилизованные под старину. После московских высоток простор ошеломлял, и Вероника не заметила, как пролетели полтора часа. «До чего хорошо! Ехала бы так, ехала, ехала».  «Снегири – 2км» напомнил аккуратный синий указатель. Рейсовый автобус свернул с трассы на лесную дорогу, стёкла и крышу стали «оглаживать» хвойные лапы.

-  Ника-Никулишна, красуля ты наша родненькая, - расплакалась Анна Петровна, встречая гостью.
-  Анечка Петровна, вы не представляете, как я рвалась сюда! – Вероника обняла золовку.
-  А я твой любимый варенец сотворила, сибирский, на сливочках, пока ты ехала-то. Помнишь? Ты любила его с молодой картошечкой. Ну, идем-ка в дом. Собачку не бойся, утром обнюхает тебя, и подружитесь. Алабай. Вишь, не брешет почем зря, не выслуживается. Гордый. Входи, и дай я на тебя при свете-то взгляну. Думала, что не увижу больше.

Гостья огляделась. Просторная горница с восемью окошками на две стороны, завешенными кисеёй и белыми занавесками «ришелье», печь в изразцах, домотканые половики на широких крашеных половицах, лавка у боковой стены – все, как было.
-  Ничего не изменилось, - покачала она головой и вздохнула.
-  А – зачем? – улыбнулась хозяйка, - нам привычно наше таежное житье-бытье. Ты с дороги-то ополоснись, а потом мы с тобой повечеряем. В сени выйди, за летней кухней мне душевую кабину поставили. А – хочешь, завтра баньку истопим? 

Вместо двух-трёх дней Вероника пробыла в Снегирях пять. Приходила и приезжала родня, близкая и дальняя, помянули Михаила, вспомнили свадьбу и то, как были поражены юностью невесты. Не верили, что – по любви, думали – из-за звезд на погонах, жених-то уже майором был. «А оно – вишь, как вышло-то! Двадцать лет - душа в душу!» Нахваливали, обнимали, плакали, снова обнимали и не верили, что ей уже сорок с хвостиком. Принимались высчитывать, запутались в годах и засыпали подарками! В сенях стояли два мешка с кедровыми орехами, с шишками, мед с таежной пасеки деда Артема, банка с живицей, а в спаленке на столе лежала настоящая роскошная огнёвка.


-  Я не увезу столько, - растерялась гостья, - спасибо, но…
-  Посадим на поезд, а в Москве детки встретят. И – абгемахт! – распорядился дед Артем, - ребятишкам раздашь. А там глядишь, может, и отросточков наших таежных в гости дождемся, Валерика с Марусей.
-  За что мне это все? – расплакалась Вероника и долго не могла успокоиться.
-  За Михаила нашего, дочка. Помнишь, как приехала сюда на сносях-то? От жары городской? За тобой еще лошадь ходила.
-  Лошадь? Ах, да, белая кобыла… - вспомнила она с улыбкой.


*

Доставив жену к сестре в Снегири, Михаил в тот же вечер вернулся в город: рано утром ему следовало быть в полку. Ника хотела поплакать, да вспомнила, что – нельзя, пригрозила себе кулаком и потихоньку начала осматриваться. После привычного шума городских улиц Снегири одарили безмятежностью и тишиной. Казалось, умиротворение вытекает из самого таёжного воздуха, обволакивает, и ты растворяешься в нем без остатка! Тенькала неизвестная пичуга в кустах смородины. За дальними огородами начиналась тайга. Прилетавший оттуда ветерок доносил особенные запахи, прохладу и тайну. Ника намывала в бочке с дождевой водой десяток морковок, отрезала хлеба, наливала молока в бутылку и отправлялась на этюды, захватив альбом и мелки: отставать от программы не хотелось. Но слабая надежда - исчеркать хоть один лист - таяла, как только она выходила на простор. Альбом оставался девственно чист, а глаза жадно вбирали облака, дали, тайгу, синеву небес, оставляя отпечаток их на сердце, словно питая.


-  Броди-броди, - одобряла Анна Петровна, возвращаясь вечером с работы, - молодец. Хрупенькая ты, а тебе ведь двоих рожать. Только к тайге близко не подходи. – Старшая сестра мужа работала бухгалтером в строительной конторе, жила одиноко и была рада гостье, молоденькой жене брата.
Однажды Ника решила спуститься к речке и перейти ее вброд на другой берег. Она благополучно пробралась мимо гогочущей гусиной стаи и расположилась на пригорке. Отсюда был виден изумрудный холм на противоположной стороне речки и на нем – храм из красного кирпича с позолоченными луковками куполов и сияющими на солнце крестами. «Какой вид! - она присела на пень, прикрыла лицо полями соломенной шляпы и зажмурилась, - хорошо!» И не заметила, как задремала, прислонившись к березе.

-  Пфррр, - раздалось совсем рядом.
-  О! Ты что делаешь? – Ника открыла глаза, не успев  испугаться: едва не касаясь её руки, воровала морковки лошадь, вытаскивая их из корзинки оттопыренными губами, -  эй! Алё!
Ника поднялась на ноги и тут немного испугалась. Возле нее стояла красивая белая кобыла. Она паслась без седла и казалась ухоженной: короткая шерсть ее отливала атласом, недлинная грива и хвост – расчесаны, а обе передних ноги «одеты» в чистые короткие белые «носочки».  Ника огляделась, пытаясь обнаружить хозяина. За речкой на склоне холма сидел мужчина, он что-то писал или читал. Вытаскав все морковки, лошадь подняла голову, обласкала молодую женщину красивыми глазами, похожими на большие маслины, и негромко заржала.

-  Ничего себе, – удивилась Ника, - ты – это… ты – чего? Еще хочешь, что ли? Ну, нахалка! – со смехом проговорила она, сделала несколько шагов назад, прикрывая руками живот, и заступила за дерево.

Лошадь помотала головой, развернулась и стала мирно щипать траву, время от времени отмахиваясь хвостом от оводов. «Зачем она столько ест? Морковки вытаскала, теперь за траву принялась, - подумала Ника, - вон живот какой круглый». И вдруг ей до страсти захотелось прижаться к выпуклому боку животного. Желание вспыхнуло неожиданно и оказалось настолько горячим, что она сделала несколько шагов к лошади. Прижаться, обнять великолепное животное, вдохнуть его запах, почувствовать тепло его тела! Она постояла, любуясь ею, но подойти не решилась и медленно направилась к броду.

В этом месте лежали большие плоские валуны, по которым летом можно было перейти, не замочив ноги. Но сейчас вода ещё не спАла, и через камни кое-где перекатывались юркие, прозрачные струйки. Ника поддалась соблазну и ступила на ближайший голыш, прихватив одной рукой подол широкого длинного сарафана. «Перейду на ту сторону, поднимусь на холм и оттуда сделаю несколько этюдов». Неожиданно раздался свист. Лошадь протяжно заржала в ответ и побежала к броду, плавно выбрасывая ноги. От журчания ли, от солнечных ли бликов на воде молодая женщина покачнулась и машинально стала искать опору. Лошадь вбежала в воду и стала рядом, как вкопанная, подставив тёплый бок.

-  Не бойтесь! – перескакивая с камня на камень, к ним бежал молодой, светловолосый мужчина в спортивном костюме, - умница, Беляна! – он потрепал кобылу по гриве, - э-э-э, да вы обе жерёбые. Обопритесь-ка, - скомандовал он и вернул Нику на берег. Лошадь шла рядом, пофыркивая. - Нельзя в таком положении на воду смотреть, и у здорового может голова закружиться. А тут… - он кивком показал на ее живот, - да и одной разгуливать не след, мало ли. Я вон и лошадь одну не отпускаю. 
-  Спасибо, - пролепетала она и, не в силах отказать себе, застенчиво попросила, - можно… можно возле нее постоять? Потрогать?
-  Трогай...те, - хмыкнул мужчина и положил руку на круп лошади, - я придержу.

Лошадь послушно стояла, скосив красивый глаз. Испытывая трепет пополам с восторгом, Вероника положила обе ладони на круглый бок животного и замерла. Осмелев, она подняла одну руку на спину кобылы, ладонь другой руки опустила вниз и прижалась головой, будто обняла. Волна неги нахлынула, разлилась внутри, накрыла с головой, стало горячо глазам. Невыразимое блаженство просияло из ее глаз, просочилось из улыбки, тронувшей губы. «Тёплая… большая… пахнет ветром и дымом. Стояла бы так и стояла. Не могу отлипнуть», - вздохнув, она с трудом отступила от лошади и стала подниматься на взгорок. Пройдя несколько шагов, оглянулась, смешалась.
 
-  Спасибо, - произнесла стесненно, - я пойду.

Мужчина, не улыбаясь, ответил глубоким взглядом и кивнул. Лошадь двинулась следом.
Вероника не замечала ее. Она ощущала в себе что-то огромное, не доступное её воображению, ей не подвластное. Мысль металась, искала объяснение. Словно полное ведро парного молока несла она в себе или большую ложку меда, тугой солнечной струйкой сбегающего на ноздреватый ломоть хлеба. Сравнения были просты, банальны, а ей хотелось «это» сравнить с чем-то необычным, высоким! Она глядела на небо, на облака в пышных крахмальных юбках,  чувствовала биение новых жизней внутри себя, слышала чириканье, шуршанье, какую-то привычную жизнь вокруг и от избытка всего вдруг… заплакала! «Что же это такое? – недоумевала она, - безмерность будто. А – чего? Моей любви? Что-то еще должно быть. Может… это - гармония? Скорее бы из города ушла жара, скорее бы приехал Миша, он бы сразу все понял. Скорее бы!»


-  Анна Петровна, а у меня лошадь знакомая завелась с той стороны речки, - призналась Ника, - она тоже беременная. Белая. 
-  Ты на ту сторону, что ли, ходила? – опешила Анна Петровна.
-  Нет. Хотела только, - испугалась она.
-  Не дури! Оступишься или голова закружится, тут и скинешь. А вокруг – никого. Головой думай, а ты – чем? Что я Михаилу скажу, подумала? О детях подумала? Не дури, Никулишна! Не ходи далеко и к броду не подходи. А лошадь жерёбая – это хорошо, это – очень хорошо.   

Ника напугалась. Она приняла справедливый выговор золовки и больше к броду не спускалась. А если и направлялась в ту сторону, то дальше березы не ходила и всегда надевала шляпу. У березы остался пень от старого дерева, даже со «спинкой», и она располагалась на нем. Летнюю сессию в вузе пришлось пропустить. Ректор, подписывая заявление на академический отпуск, выдал со вздохом: «Размножайтесь!», чем смутил студентку. Преподаватель же строго-настрого приказал набивать руку этюдами и пригрозил пересчитать все листы по теме. «Не забывайте, искусствовед обязан досконально разбираться в технике». И Ника стала делать наброски храма на холме.

Лошадь наносила визиты каждый день. Она переходила речушку, поднималась к березе и вела себя вполне дружелюбно: благосклонно принимала угощение, сопровождала молодую женщину домой, и, вышагивая сзади, вытаскивала из её корзинки огоньки. «Вон там – целая огоньковая поляна, всё усыпано цветами! А ты из моей корзинки крадёшь! – пеняла ей Ника, - не стыдно? Воруля!» Они часто «разговаривали»: Ника жаловалась, что скучает без мужа, что он долго за ней не едет, переживала, что он голодный. Кобыла в ответ иронично фыркала, осуждающе качала головой и отмахивалась хвостом от «глупостей», а заслышав свист, убегала к речке.

 
Хозяин лошади, молодой человек лет двадцати четырёх обычно оставался на другом берегу. Но изредка он переходил вброд речку, поднимался к березе и располагался неподалеку, что-то набрасывая на больших листах ватмана резкими штрихами. Они издали кивали друг другу, обменивались двумя-тремя фразами и молча работали. Присмотревшись, Ника с удивлением поняла, что он – седой: короткий бобрик его стрижки отсверкивал на солнце серебром. «Похож на военного, - подумала она, - строгий и молчун. Хороший».

В июле жара добралась и до таёжного посёлка. Ника не выходила несколько дней, пряталась в прохладном доме. Каждое утро звонил Михаил. Ника старалась не ныть, домой не просилась, но скучала отчаянно. В один из таких дней приходила «в гости» лошадь. Она стояла у палисада, фыркала, качала головой. Ника вынесла ей ломоть хлеба, круто посыпанный солью, погладила, пожаловалась. Кобыла угощение приняла, «выслушала» жалобы и, приласкав красивыми глазами, ушла вдоль улицы к речке.
На Ивана-Купалу набежали тучи, расшумелась тайга, и повеяло прохладой. Ника оживленно засобиралась домой. Но звонок Михаила оборвал радость: муж  сообщил, что еще неделю будет на полевых учениях. Она глубоко подышала, чтобы не заплакать, сказала себе строго: «Всё. Тихо! Ишь!..» и отправилась к берёзе.

Еще издали она увидела белую кобылу, улыбнулась этому, вздохнула, и стало легко. А на пне сидел, прислонившись спиной к стволу берёзы, хозяин лошади. Завидев Нику, он поднялся, поздоровался и протянул ей рулон из плотной бумаги со словами «Третий день вас караулю». Ника с интересом развернула и увидела два рисунка. На обоих изображениях голубело высокое небо, было много воздуха, солнца, и чувствовалось настроение. Ника с легкой завистью признала, что рисунки «дышали и говорили», как сказал бы её преподаватель. На одном спала, сидя у березы, молодая женщина в длинном синем сарафане, в соломенной шляпе, а неподалёку лежала белая лошадь. Тишину и покой источали безвольно брошенные на колени руки женщины, вся её поза, доверчиво преподнесенная летнему дню.

У ног женщины стояла корзинка с огоньками. Оранжевое пятно таёжных цветов вносило теплую, солнечную ноту в рисунок. Внизу шла надпись «А. дель Мар. Покой. (Сепия, пастель). Снегири 1990». На другом рисунке женщина в синем сарафане и белая кобыла шагали по залитому золотистым сиянием лугу. Цвели огоньки, таежный ветер целомудренно обнимал женскую фигурку, деликатно кивая на её положение. Одной рукой она придерживала поля шляпы, другую подняла выразительным жестом и что-то выговаривала лошади. «А. дель Мар. Незнакомка и Беляна-Шаэль. (Сангина, пастель). Снегири 1990».


-  Невозможно хорошо! – восхитилась Вероника, - вот этот, кажется, даже пахнет огоньками и соснами. Вы – художник? – вопрос молодой женщины прозвучал утвердительно.
-  Нет.
-  Но – как же…
-  Учился, - махнул рукой мужчина, - давно, в художественной школе. 
-  Я учусь в институте, а у меня… неважно получается, сама вижу, - смутилась она. 
-  Худграф?
-  Искусствоведение.
-  Хм… искусствоведу надо отлично разбираться в технике.
-  Не пишется, - пожаловалась она, - почти пустой альбом. Как выйду на это раздолье, так только и делаю, что любуюсь, гуляю, ворон считаю да… вот, - она смущенно показала на рисунок, - сплю.
-  Ничего, - скупо улыбнулся молодой человек, - получится. Живёте здесь?
-  В ссылке, - рассмеялась она и добавила, - от погоды; в городе было очень жарко, вот меня и… сослали.
Он молча кивнул, не отводя взгляда.
-  Мне очень понравились ваши рисунки. Спасибо. Я попрошу мужа, чтобы обрамил их, и повешу на стену, когда вернусь домой. Тут еще цифры какие-то, - заметила она.
-   Телефон. Может, вопросы будут. Нам пора, - и ушел к речке. Удаляясь, он поднял вверх правую руку. На холме обернулся лицом, постоял так и, подняв вверх обе руки, соединил их дружеским жестом. Ника помахала в ответ и потом долго рассматривала рисунки, восхищенно качая головой. «Никогда мне не передать так, никогда. А интересно, когда у неё жеребёнок появится? Надо спросить».

Но вскоре за ней прибыл Михаил, и они вернулись в город.

*

-  Я тебе не говорила, что та лошадь приходила однажды к моим воротам? – Анна Петровна упаковывала гостинцы, рассовывала по свободным местам подорожники и, утирая слезы, отмахивалась от возражений гостьи, - не говорила?
-  Нет.
- В конце лета уж. Я ей морковок вынесла. Стоит, хрумкает, а глазом косит за ворота. «Что, - говорю, - подружку свою  высматриваешь? Уехала».
-  А – она? – улыбнулась Вероника.
-  Ведь надо же, какая умная животина! В ворота не заходит, а голову положила на штакетник палисада, где мальвы цвели. Они у меня высокие, пышные были! Ну, думаю, объест. А отогнать не могу. Вот не могу, и всё! Я и подумала тогда, что роды у тебя будут легкими. Жерёбая кобыла – хороший знак, да еще – белая. 
-  Анечка Петровна, почему вы замуж не вышли? 
-  А – ты? Шестой год вдовеешь. Свежая, умная, красивая, дети на ноги поставлены. Ты и родить еще можешь.
-  Но я… мы же с Мишей… я же Мишу…
-  Жили как-то у меня с неделю двое его сослуживцев, за шишкой приезжали да по тайге побродить. Миша тоже хотел, да у вас тогда Маруся болела. Про тебя говорили. Дескать, жена у офицера должна быть такая, как у подполковника Зимина. Верная жена. Земля слухом полнится, Никулишна, - и после долгого молчания обронила, - рано он ушел.
Обе вздохнули.
-  Что такое мужчине – неполных шестьдесят? – продолжала Анна Петровна, - еще женятся в эти-то годы, детей делают, за юбками гоняются. Тебя вон недолюбленной оставил, такую-то ладушку.
-  В этом году Мише исполнилось бы шестьдесят пять, - прошептала Вероника.
-  Считаешь?
-  Само считается.
-  Прости мое ворчание, голубка. Старею я, восьмой десяток доживаю. Одна сама с собой столько дум передумаешь, а сказать некому. Пожила бы со мной подольше, а? – без всякой надежды тоскливо добавила она.
-  Анна Петровна, у меня - самолет в Мадрид, уже взят билет на четырнадцатое.
-  Куда это?
-  В Испанию.
-  Одна?
-  Не одна, нас пятнадцать человек с гидом. 
-  Все равно – одна. И знакомых – никого?
-  Познакомлюсь. Что вам оттуда привезти?
-  Сама вернись благополучно да отзвонись потом. Обещаешь?
-  Обязательно. Я привезу вам настоящий испанский веер, ни один комар не подлетит, - она улыбкой растворила грусть, - там река есть, о ней Пушкин писал: «Бежит, шумит Гвадалквивир»… 



Продолжение - Глава 4.



* Viae Domini – пути Господни. На латыни фраза “пути Господни неисповедимы” звучит как Investigabiles или Viae Domini imperceptae sunt. Второе название повести - "Огоньковая поляна".