Viae Domini. Главы 4, 5, 6

Глава 4.

Гвадалквивир в Севилье действительно бежал, но не сказать, чтобы шумел. Может, во времена Пушкина он и был голосистей, говорливей, но спустя двести лет после Александра Сергеевича, притих, обзавелся скверным характером и начал мелко подворовывать. Но о характере испанской реки – впереди.

Группа подобралась мобильная, выносливая и любознательная. В первый же день все перезнакомились и разбились по интересам. Много ходили, много снимали, засыпАли гида вопросами, и создалась неповторимая атмосфера. Мадрид… Барселона… Севилья - разбегались глаза и время, сердце переполнялось впечатлениями и эмоциями от увиденного. Гид Антонио, средних лет высокий седой мужчина с моложавым лицом и умным взглядом серых глаз, неизменно одетый в джинсы, в такой же жилет  с множеством карманов и однотонную рубашку, был искромётен в тонких репликах, смешлив в ответах и ошеломлял харизмой. Через неделю, когда были уже в Севилье, москвич Сергей «вычислил» парадигму выбора гидом цвета его рубашек.


-  «Каждый охотник желает знать…», начиная с понедельника, - сообщил он за завтраком, - сегодня – среда, Антонио придет в желтой рубашке.
-  А - что… простая ментальная модель, сущностный метод принятия решений, - заметил историк Юрий Александрович из Питера.
-  Мир стопудовых истин, не подлежащих сомнению, соединенных семью цветами радуги, - Сергей не окончил реплику, когда ему зааплодировали: Антонио вышел к завтраку в желтой рубашке!


А на следующий день, в четверг, когда гид надел зелёную рубашку, подтверждая исходную концептуальную схему Сергея, Гвадалквивир пообедал камерой Вероники. Как это случилось? Очень просто. Говорят, мол, в Испании на туристских маршрутах – чистота и шик-блеск. Врут! По всем улицам рассыпаны не видимые глазу туриста испанские камешки с отвратительным характером. Они забираются в обувь и выказывают свой испанский нрав, напоминая времена инквизиции и писк моды тех времен - испанский сапог.
Ну, что… приходится заниматься мини-стриптизом, как называет переобувание, вытряхивание камешка и демонстрацию женской ножки с голыми пальчиками при всем честном испанском народе гид Антонио.


Вечером, когда усталая группа возвращалась в отель, Вероника почувствовала боль под пяткой и начала прихрамывать.
-  Подвернули ногу? – озабоченно спросил гид.
-  Н-н-нет… кажется. Больно наступать.
В это время они остановились на набережной, и Антонио предложил ей присесть на парапет и переобуться. Камера болталась на шее, мешала. Ника сняла её и поставила рядом.


-  Мини-стрип, - негромко заметил Антонио, любезно загораживая голые ступни женщины от испанских (откуда испанцы? Вокруг – одни туристы) взглядов, - что на этот раз?
-  Пятка…
-  Надо умудриться стереть пятку в дырявых ботах!
-  Это ботильоны, - вежливо уточнила туристка, стащила носок и стала его вытряхивать. Камень выпал приличных размеров, миллиметра три. Потрогала под пяткой. Чувствительно.
-  Всё?
-  Две же ноги, - деликатно огрызнулась женщина, - и не дырки это, модель такая. Всё. Спасибо, - вздохнула она и потянулась, чтобы взять из клатча салфетку. Сумочка чего-то вредно дернулась в сторону камеры и пихнула её. Та покладисто уступила место, счастливо скользнула к свободе и завершила полет, с издевкой булькнув в Гвадал-этот-самый-квивир.


Тишина придавила. Первое, что вспыхнуло и запылало в мозгу жарким костром: камера! Дочь с мужем дали в поездку свою, взяв с мамы страшное слово «не сломать!». Именно - «не сломать!», потому что их цифровой фотоаппарат во время поездки в Питер она защелкала до самозабвения. Второе оглоушило кузнечной кувалдой по темечку: там же целый кусок жизни в Испании! Восемь самых первых дней, настроение, Барселона, шедевры Гауди, два новых вечерних платья! Третье размазало по парапету: что можно делать в Испании оставшуюся неделю без камеры? Тишина густела, набирала фиолета, закручивалась в спираль Сансары и насмешливо глумилась, выплескивая оранжевые искры. В заключение Веронику обдало ледяным душем: там же еще – лось и Снегири, которых она не успела перед поездкой перенести в ноут!
 

-  Каюк, - пробасил сибиряк Петр Иванович из Красноярска и подвигал крупным носом, поправляя очки, - ка-юк.
-  До-пере-обу-вались, – в голосе Антонио прозвучали трагические нотки. Он бегом спустился по лестнице к воде и скрылся за парапетом.
-  Подождите, - колоратурным сопрано, присыпанным пудрой, пропела-проговорила Зоя Максимовна из Дубны. Голос ее успокаивал, утишал и переносил в те счастливые времена, когда камера еще была жива, не лежала на испанском дне утопленницей, а Испания сияла красками, видами, дон Кихотами… - может, она была пуле-водо-всяко-разно-непроницаемой? Ника?
-  Н-н-не знаю, - надежда вспыхнула звездочкой, - я… я сейчас узнаю, - в горячке она набрала на сотовом зятя, - Игорь, отвечай, пожалуйста, быстрее: ваша камера была водонепроницаемая?
-  Бы-ла? – после непродолжительного молчания отозвался зять, выбрав то самое ключевое слово, после которого Вероника заранее смирилась с нескончаемой серией историй, которые он с этой самой минуты начал сочинять про тёщу. Она даже ясно увидела его левую бровь, иронично приподнятую над хитрым карим глазом и залезшую выше некуда на умный лоб. «Вот достаются же другим тёщам в зятья мужчины пустоголовые, а мне, как назло, - умный!» - мелькнуло сожаление, пока она лихорадочно искала достойный ответ на его ироничную бровь.
-  Она… потонула.
-  Вероника Анатольевна, - когда Ника слышала свои имя-отчество, произносимые зятем с тщательным озвучиванием каждой буквы, она его понимала… она его так понимала, - вы камеру потопили?
-  И весь испанский флот. Игорь, ты не понимаешь? Она лежит на дне Гвадалквивира! – последние слова не надо было выкрикивать, это она поняла сразу же, когда они вылетели, но было поздно.
-  Международный конфликт не поможет, Вероника Анатольевна, - великодушие зятя потрясало, угнетало и топило незадачливую туристку вслед за камерой на дно испанской реки, - поэтому смиритесь. Вы где сейчас?
-  На парапете.
-  Не надо! Не прыгайте! Вероника Анатольевна!
-  Мама, – тревожный голос дочери впился в ухо.
-  Тут камни на каждом шагу. Маруся, я не хотела!
-  Мама, ты не отстала? Держись около гида.
-  Я убью его, - прошептала она, - это он усадил меня на парапет.
Испанский день, с утра напоённый благоуханием цветущих деревьев, наполненный струнным говором испанских гитар, потух и зазвучал одним бесконечным, зубодробительным «в-з-з-ы-ы»...


Но тут появился Антонио в мокрых джинсах, в жилете, надетом на голое тело, и с камерой, завернутой в зеленую (по причине четверга) рубашку.
-  Все промокательное у кого – что - мне – сюда, - скороговоркой произнес он среди одобрительных восклицаний. Промокнул камеру салфетками, носовыми платочками. Кто-то подал полотенце. Потом снял батарею, за ней быстро вынул карту памяти и осторожно разложил на развернутые сухие платочки, - что молчим? – усмешливым взглядом нашел ошеломленную хозяйку камеры, беззвучно открывавшую и закрывавшую рот, и, набрав номер на мобильнике, произнес несколько слов по-испански. Потом стал обтираться полотенцем. Через минуту к группе туристов подъехал на скутере улыбчивый кудрявый юноша с хвостом черных блестящих волос на затылке.


-  Saludos, Antonio!
-  Hola Rafael! Mira, puede salvar a la c;mara?
-  Totalmente, si la urgencia.
-  Retira. Cu;ntos d;as tardar;?
-  Dos-tres d;as, creo.
-  Secar el mejor en el arroz, s;?
-  En el arroz.
(Приветствую, Антонио! / Привет, Рафаэль! Посмотри, можно спасти камеру? / Посмотрим. / Забирай. Сколько дней это займет? / Двое-трое суток, думаю. / Сушить лучше в рисе, да? / Можно в рисе.)

-  Рафаэль готов просушить и сделать ремонт. Отдаете? – обратился он к Веронике. Та часто-часто закивала. Антонио усмехнулся, покрутил головой, взял визитку у Рафаэля и протянул ей, -  телефоны и адрес его мастерской. Друзья, поскольку мне пришлось открыть купальный сезон несколько раньше, чем это принято в Испании (раздался смех и аплодисменты), то я оставлю вас. Рафаэль любезно доставит меня в отель. - И он уехал.
-  Ну, вот, всё хорошо, - успокоила Зоя Максимовна, - идемте.
-  Теперь он меня приговорит к остракизму на веки вечные, - Вероника через силу улыбнулась и позвонила дочери, сообщив, что камеру достали и теперь сушат. Оглушенная случившимся она обреченно шагала в отель.
-  Антонио? Не может быть, - возразила Зоя Максимовна, - он замечательный человек. 
-  За мной уже числится одно «преступление»: я, не сказавшись, ушла из храма, когда были в Барселоне, и заблудилась. Меня привел местный дон Кихот и сдал ему на руки. Не знали? – удивилась Вероника.
-  Нет. И не слышала.
-  Да? А я боялась, что он меня отчитает перед строем, задаст на орехи и по первое число. Строгий, как – командир. Знаете, - она оглянулась и прошептала, - я его иногда даже боюсь, он так пронзительно смотрит.
-  Говорят, он в МЧС раньше служил. 
-  Да? А я люблю бродить одна. Ну, и нырнула в узенькую улочку за храмом Гауди. Думала, успею вернуться. Главное, вот он храм, я его вижу, он закрывает полнеба, а выйти к нему не могу! Все какие-то дворики, цветы, магазинчики. Обойду один, упираюсь в другой. Испугалась.
-  Настоящий дон Кихот? - улыбнулась Зоя Максимовна.
-  Копия! Острая бородка, седой, неимоверно худой и высокий. «Se;ora de la bella rusa de la reina» - сказал. И как они узнают, что я – русская?
-  А знаете, карта памяти, оказывается, хорошо защищена от влаги, я сейчас в телефоне глянул, - Сергей показывал ей текст на мобильнике, - читайте.
-  Буду надеяться, - вздохнула Вероника, - в камере кроме испанских, есть очень дорогие мне снимки, я не успела их скинуть в ноут.
-  Говорят, камеры часто роняют в воду. А пока ваша сохнет, могу предложить мою. По очереди.
-  Спасибо, но… - она пожала плечами, - неудобно.
-  Если вас, Ника, устроит моя допотопная мыльница, - предложила Зоя Максимовна, - то не стесняйтесь.
-  Спасибо! Я беспокоюсь за снимки. А перед дочерью и зятем как неудобно, если б вы знали!


К ужину она не вышла. Пила сок, сидела у окна, смотрела на вечерние испанские огни, давила на кнопки пульта, переключая испанские программы ТВ, и старалась думать о хорошем. О хорошем не думалось. И тогда она позвонила Саломэ.


-  Никуль! Тебе делать нечего, что названиваешь? - веселый грудной голос подруги был отраден и необходим, - ты где сейчас?
-  В отеле.
-  С ума сошла! Вечер, Севилья, а ты – в отеле! Уже половина тура за спиной, она – в отеле! Паша! Я сейчас из себя выскочу от возмущения! Ты чего там молчишь?
-  Тебя слушаю, давно не слышала, - Вероника пересилила себя и не сообщила про камеру.
-  Но в отеле-то – почему? Заболела? Жарко?
-  Нет-нет, - успокоила она, - не жарко, всё – в цвету. Так… настроение.
-  А что – «настроение»? Ты – чего, Ника? «Настроение» у неё! Паша!
-  Я подумала… Миша не был в Испании и не увидит уже.
-  Понятно. Надо верить в жизнь, несмотря на неоспоримость смерти. И ты верь. Надо жить дальше! Поняла? И не спорь мне!
-  Я не спорю, Саломэ.

 
В дверь постучали. Вошел гид и протянул ей какую-то камеру.
-  Нет-нет, что вы! Я не возьму, - она мотала головой и выставила для убедительности две ладони перед собой, - нет-нет! Спасибо. Я сломаю ее. Не надо. Или потеряю. Благодарю. Очень. Но – нет.
-  Показываю разницу, - гид с интересом и, как показалось, внимательно выслушав её испуганную тираду, кивнул, - здесь вкыл., тут выкыл. Ещё раз: вкыл. – выкыл, - нажал на аппарате кнопки, поставил камеру на тумбочку и направился к двери.
-  Или утоплю, - затухающим эхом добавила она ему вслед.
-  Рек на нашем пути больше не встретится. Спокойной ночи, - и ушел. 
 


Глава 5.


-  Быть в Севилье и не говорить о любви – нонсенс, -   приветствовал группу Антонио, - сообщаю маршрут на сегодня: квартал Санта Круз, улица Вздохов, улица Санта Тереза, дом-музей Мурильо  –  до 14.00. А вечером желающих ожидает фламенко. Вперед к прекрасному и вечному!


«Здорово!» - обрадовалась Ника, услышав о музее Мурильо. Она все-таки взяла с собой камеру после долгих сомнений. «Он же знал, что я такая неуклюжка. Знал. А камеру дал. Ну, и – все. Сам и виноват будет, если – что. В утоплении моей камеры тоже он виноват. Он». Но на всякий пожарный пристегнула булавкой ремень чужой камеры к ремешку клатча, так они и висели на её шее неразлучной парочкой.


-  Квартал Санта Круз - самое соблазнительное для туристов лицо Севильи, которое познается в лабиринте узких улочек, - начал Антонио, - таких узких, что едва расходятся двое. Дух древности здесь - тоньше и уютнее. В этих улочках нет стилизации под старину, здесь отсутствует все нарочитое, а сама старина предстает перед вами истинной, в некоторых местах – трогательно беззащитной и с такими щемящими нотками, что если вы их услышите, то, значит, Испания приняла вас в свое сердце. – Гид улыбнулся, - и вдыхайте аромат апельсиновых деревьев! Этот севильский наркотик пропитает вас насквозь.
-  Интимно и старинно, - не преминул заметить острослов Сергей, - а одинокие сеньориты здесь ходят?
-  Не надейся, - усмехнулся  Петр Иванович.
-  Здесь – особая атмосфера, - продолжал Антонио, - и, несмотря на множество туристов, она сохраняется. Загадка! Возможно, это происходит оттого, что туристы не углубляются в узенькие улочки квартала из страха заблудиться.
-  Хм… я в тайге не блукал, а тут – с номерами, с названиями, - недоумевал Петр Иванович, - мудрено же заблудиться.
-  И - тем не менее. Квартал Санта Круз переполнен легендами, большинство которых известно только местным жителям. Здешние улицы окружает романтический ореол. Именно на этой улице дон Хуан совершал любовные походы и оставил после себя много разбитых сердец. В одном из отелей Санта Круз проживал Мигель де Сервантес Сааведра и здесь, в севильской тюрьме, он начал писать роман «Дон Кихот», попав туда за диссидентство.
-  Уже тогда были диссиденты… -  удивился кто-то.
-  Названия улиц не случайны: улица Жизни, улица Смерти, улица Вздохов. Присутствием такой личности, как Бартоломе Эстебан Мурильо, отмечена на все времена улица Санта Тереза, по которой мы сейчас идем.  В доме номер восемь севильский гений живописи, певец мадонн закончил свой путь по земле и ушел на небеса. Он знал что-то такое, от чего мадонны на его портретах выглядели так, словно из глаз их выходила душа и ложилась на лики. Высочайшее мастерство, скажете вы. Конечно, но – не только. Невидимый и неведомый тонкий мир был подвластен ему. Удостоверьтесь в этом, - Антонио сделал рукой приглашающий жест, - Museo Casa de Murillo.



Музей удивил тишиной и таинственностью. После сжатых улочек квартала Санта Круз неожиданно просторным показался внутренний дворик. Яркая, сочная, темпераментная Испания осталась за стенами. Оказаться в доме, где жил Мурильо, один из самых великих художников в истории человечества, для Ники было не просто счастливым моментом жизни, а – волшебным. Она переходила от полотна к полотну, тайком трогала позолоченные багеты, прикасалась к темно-красному бархату драпри и долго фотографировала золотой шнур с внушительной кистью. Вспомнила, как не могла отойти в Прадо от «Мадонны с младенцем», увидев её глаза. Поднялась на галерею и без устали снимала все подряд: интерьер, плитку, арки, резьбу, неожиданно загоревшись: «Вернусь на работу и сделаю новую экспозицию «Интенция на тему Испании». И улыбнулась огромному кувшину в углу патио, как знакомому.
 

Настроение выравнивалось. Утром она с бьющимся сердцем  позвонила в мастерскую Рафаэля, и её обнадежили: камера сохнет. Но если не просохшую как следует камеру включить, то можно искалечить в ней всю электронику. Необходимо подождать. Ладно, она подождет. «Странно, - почему вокруг меня все происходит будто в замедленном темпе? Хочется растянуть оставшиеся дни до бесконечности и в то же время ускорить их – такое противоречивое желание, ничего не понимаю. Это – от обилия впечатлений  или оттого, что не до конца постояла на голове? Может, из-за невозможности объять необъятное?» Чужая камера исправно щелкала и вжикала, запечатлевая на память весенние испанские мгновения.


После обеда Антонио с иронией оглядел осоловевших, размякших подопечных.

-  Сиеста – самое любимое из всех любимых занятий испанцев. Два часа сна после обеда настолько святы, что каждый, кто от трех до пяти дня окажется на ногах, считается в Испании безумцем. Безумцы-добровольцы, два шага вперед! 
Ника с улыбкой сделала «два шага вперед» и с любопытством огляделась. Хм… никого.
-  Приветствую вас, прекрасный «безумец»!  – Антонио с улыбкой взглянул на женщину, - остальные свободны до утра. Кто опоздает на завтрак…
-  Век воли не видать, - кивнул Петр Иванович и направился, было, к внутренней лестнице, но вернулся и отвел гида в сторонку, - Антонио, вы ее пристегните чем-нибудь к руке там или к карману. Ненадежный она «безумец», - и он озабоченно покачал головой.
-  Разберемся, Петр Иванович.
-  Да она – славная. Просто… встречаются женщины, которых всю жизнь хочется водить под ручку. Я бы тоже с вами потопал, да спина покоя просит. Так что я по-испански – на сиесту.

Антонио вернулся к одинокой фигурке в холле отеля.

-  Если вам нужно подняться в номер…
-  Зачем?
-  Переодеться, например.
-  А… надо? – недоуменно спросила Ника. Одетая в тонкие брюки и пончо в тон, она наотрез отказалась от принятых в кругу туристов кроссовок, обувала неизменно ботильоны и брала с собой шляпу. Её наряды выглядели стильными и удобными во всех отношениях для путешествия по апрельской Испании. Она почему-то подумала, что если сейчас уйдет, то гид скроется, а потом скажет, что ожидал у другого входа. Загоревшись идеей новой фотоэкспозиции в рабочем кабинете, она хотела снимать и снимать. Можно было, конечно, одной побродить, раз уж «все свободны до утра», но к снимкам нужны пояснительные надписи, не у прохожих же спрашивать. Она искоса взглянула на гида и обратила внимание на то, что он одет не как обычно. «И туфли какие-то особенные… точно сбежит!»
-  Если в вашем гардеробе есть платье, то – желательно.
-  Фламенко? – догадалась Ника, глаза её просияли, и она улыбнулась, - я быстро!
-  Не торопитесь.


Наряд для фламенко они с Саломэ выбрали еще зимой, когда Вероника поддалась на ее уговоры и купила тур в Ипанию на апрель. Согласно забраковав красный и черный цвета ткани, а также горохи, цветочки и оборки, они выбрали ткань, напоминающую нежный румянец персика и заказали платье, мягко облегающее фигуру, с допустимым декольте и  разлетающейся юбкой миди. К нему докупили маленькую красную сумочку и черные лодочки. Саломэ отдала в качестве необходимой испанской ноты свою черную кружевную шаль с кистями, которую следовало накидывать через одно плечо и завязывать сбоку. «Блеск! Скромно,  достойно и аккорд в три цвета, – довольная Саломэ полюбовалась подругой, - ещё бы – веер…»
Вероника переплела косу, заколола её по-испански низким узлом на затылке, украсив сбоку искусственной алой орхидеей, и спустилась в холл.
 

-  Бездна вкуса! Аплодирую, - одобрил гид.
-  Спасибо.
-  Боюсь, сегодня моей охраны будет недостаточно, - обронил Антонио и заметил, что его слова спутнице не понравились. «Миша сказал бы: сороки утащат», - в этот момент вспомнила Ника любимое присловье мужа, и это отразилось на её мимике, - поскольку мне придется сочетать услуги гида и спутника красивой дамы…
-  Пожалуйста… - Ника остановилась, - ни то, ни другое. Хорошо? – и заставила себя поднять на него взгляд.
-  Я понял. Если надо, спрашивайте.
-  Мне очень нравится, как вы ведете темы, живо, с иронией, без «воды», но… я же – не группа. 
-  Спасибо. Обмен комплиментами состоялся, прием прошел в напряженно-дружелюбной атмосфере.
Ника улыбнулась.
-  А камеру предлагаю повесить на мою шею, в ваш наряд она явно не вписывается. Более того, смотрится посторонним предметом. 
-  Да?
-  Давайте. С моей выи обзор выше, - усмехнулся он, и несколько минут они шагали молча, - хм, а «безумцев» действительно немного. Обычно в этом направлении вышагивают толпы туристов.  Мы идем в Каса де ла Мемория. Вы когда-нибудь бывали на фламенко?
-  Нет.
-  Значит, вы никогда не испытали атмосферу и влечение настоящего фламенко.
-  Его душу?
-  Это у русских – душа танца. Испанцы называют «дуэндэ», слово переводится как «бес», но не верьте, оно непереводимо. Испанцы фламенко танцуют с рождения и до последнего вздоха.
-  А - вы? – отважилась спросить Ника.
-  Так… немного. Но я до дрожи в пальцах его понимаю.
-  А вами овладевал… дуэндэ?
-  Нет.
-  D;sol;, vous pouvez faire de la photo? – к ним подошёл невысокий юноша в очках.
-  Notre? – спросил Антонио.
-  Oui.
-  Просит разрешения…
-  Я поняла.
-  Разрешим? – улыбнулся Антонио и близко взглянул на женщину.
-  Не знаю…
-  Autorise, - Антонио кивнул юноше и придвинулся к спутнице.
-  Merci, madame, monsieur! – юноша сделал несколько снимков.
-  S'il vous pla;t, enl;ve-nous sur notre camera, - Антонио протянул ему свою камеру.
Юноша сделал еще несколько снимков на камеру Антонио и зашагал дальше.
-  Идёмте скорее, - смутилась Вероника, - я не умею позировать.
-  Вы вписались в испанский колорит, это очевидно, - повёл рукой Антонио, - и создаёте настроение. 
-  Смотрите, там какое-то шествие у храма.
-  В испанском календаре почти каждый день – фиеста имени какого-нибудь святого, - они остановились, и Антонио снял живописную процессию, -  Сан Салустиано, Сан Сатурнино, - он усмехнулся, - Санты Обдулии или Санты Аурелии. Испания.
-  Моя подруга влюбилась в Испанию с первого взгляда. Она даже собиралась станцевать фламенко на корриде, но её муж был против.
-  Против фламенко?
-  Против корриды, как я поняла. А вы любите корриду?
-  Да. Она горячит испанскую половинку моей крови. Пришли. Нам – сюда.


Зал был небольшой и быстро заполнялся. Казалось, здесь собрались знакомые, даже – друзья: в антракте они разговаривали на разных языках, смеялись, путаясь в названиях, обменивались впечатлениями, много снимали, пили «Сангрию». Антонио занял столик недалеко от сцены. Во время выступления царила тишина. Вероника наблюдала за артистами, постепенно вливаясь в атмосферу зала. Артисты подкупали ненаигранной экспрессией. Что это был за фламенко! Танец-откровение, яркий, выразительный язык Испании, её тело и страсть, свитые воедино музыкой. Танец-вызов, в котором власть красоты и чувственности возносилась над серостью и буднями! Благодарная публика встречала каждого нового любителя фламенко аплодисментами. Вероника не заметила, как пролетели полтора часа, улыбалась, и сердце её пело! Неожиданно она увидела на сцене мужчину, очень похожего на гида, и с удивлением обнаружила, что Антонио рядом нет. «Он? Ой, да. Он – что, танцевать будет?» - и почему-то испугалась.


Антонио танцевал. Вероника не понимала движения танца, но чувствовала надрыв и неудержимое желание выплеснуть что-то сокровенное. Его сильное, но не гибкое тело двигалось в призывном ритме музыки, что-то негромко приговаривая каблуками. Дробь его сапатеадо была скромной, едва различимой, но оттого - трогательной. В зале стояла тишина. «Ах, вот почему он надел эти туфли с подковками, - догадалась Ника, - так двигается, словно в последний раз танцует, как будто отчаяние… или – что? У каждого – своя боль». Обрывки мыслей, воспоминания вспыхивали, пронзали, исчезали, накладывались на музыку, смешивались с движениями танцора, друг с другом и создали в голове взволнованной женщины такой музыкально-чувственный сумбур, что она едва переводила дыхание.

Антонио танцевал. Танец мужчины был наполнен не страстью, не любовным вызовом, а - терзанием, и это чувствовали зрители. Ника пыталась настроиться на ритм танца и невольно всхлипнула, когда прозвучали финальные аккорды. Антонио вернулся к столику. Ему долго и горячо аплодировали, подходили, жали руку, предлагали бокал вина. Ника от изумления качала головой, прижав ладони к щекам. Ошеломленная, испуганная, она не улыбалась. 
-  Это – вы?..
-  Нет, - также без улыбки ответил Антонио, - дуэндэ. 

*

Телефон лежал на столике в номере и недовольно урчал на вибрации. Саломэ.

-  Никуль! Где тебя носит! Ночь уже! Никуленька! Олежка приехал! Натка опять беременна! Шестым! У нас - шум-гам-тарарам прекрасный! Целую тебя! Олег оставляет семейство на все лето и через две недели уезжает на новое место службы. Я повизгиваю от восторга! Слышишь? Ты его застанешь! Ой, да! Забыла! Мы сняли для тебя дачу в нашей деревне, не будешь же ты все лето загорать в Москве! А у нас – табор, твоя любимая мансарда занята. Да и не смогу я без тебя долго, а в Москву не наездишься. Мы пробудем в деревне всю осень. Как я счастлива! Паша рад! Никуленька, приезжай скорее! Твоя дача у самого леса. Мне нравится дом, правда, скрипит там все. Хозяин продать может. Так удачно вышло! Весь день будешь у нас, а спать – на той даче. Целую! Я счастлива! Что у нас творится! Господи, какая я счастливая! Целую! Обнимаю! - и отключилась.
 

Ника приняла словесную шрапнель подруги с открытым ртом, пытаясь втиснуть в гипотетическую паузу хоть слово. У Саломэ и Павла Сергеевича общих детей не было. Олег, сын от первой покойной жены, учился в седьмом классе, когда отец женился на Саломэ. Сейчас Олег служил на Дальнем Востоке, и в последний раз они виделись лет пять назад. «Хм… шестым… надо же! Вот вам и Олег. Саломэ с ума сходит от радости! – скользнуло по краешку сознания, - как же пылко она хотела своих детей, бедняжка!»

Ника подошла к окну. Спать не хотелось. Невысказанный восторг лег на севильский вечер и растекся теплой волной по сердцу. «Если я когда-нибудь вспомню о поездке в Испанию, то одной из ярких картин будет фламенко. Этот испанский дух! Пять дней осталось».

 

Глава 6.


Путешественницу встречали в аэропорту дочь с мужем. Вероника приняла цветы от зятя, поцелуи от дочери и повинилась.

-  Больше ничего из электроники у вас не возьму! Даже не уговаривайте.
-  А больше ничего и нету, - развела руками Маша, и все рассмеялись. 
-  Ещё это… ноуты есть, - скромно подлил масла в огонь Игорь и почесал кончик носа, - два.

Они дружно посмеялись, наперебой представляя варианты порчи, утопления и смывания программ на ноутах в том случае, если ими завладеет мама. Она слыла чистюлей, и рабочий стол в своем ноутбуке «протирала белой тряпочкой», в результате чего стирались целые программы, которые потом приходилось восстанавливать. Однажды исчез скайп…


-  А Лера где? 
-  Стол готовит у тебя дома и сюрприз.
-  Девушка? – оживилась мать.
-  Мама, Лера сказал, что женится, как – папа, после тридцати, ближе к сорока. Забыла?
-  Тогда что за сюрприз?
-  Вероника Анатольевна, сюрприз – это когда…
-  Игорь! – Маша дернула мужа за руку.
-  Я подготовить хотел, - пожал он плечами и состроил невинную гримасу.
-  Что? – Вероника изменилась в лице, - что? Говорите же!
-  Мамусь, ты не волнуйся. Наш Лерка летит в Тимбукту.
-  Где живёт Сара Барабу, - весело продолжал Игорь, - у которой корова Му и старый марабу.
-  Это… - Африка, что ли? Зачем? 
-  В Мали, Вероника Анатольевна. На три месяца. Всё замечательно. В составе группы врачей. Он очень доволен и надеется, что вы тоже будете рады.
-  Я «рада»? Вы с ума сошли? Африка! Там – змеи на каждом шагу и жара несусветная!
-  Там есть племя догонов и дворцы из песка, - любезно осведомил зять.
-  Зачем ему Тимбукту и догоны? – Вероника, вне себя от тревоги, не замечала иронии зятя. С сыном было связано всё тревожное и не всегда понятное её материнскому сердцу. В двенадцать лет он явился однажды наголо остриженным, чтобы поддержать товарища по хоккейной команде, которому при лечении шрама на голове сбрили волосы. Бровастый, черноволосый в отца, он смотрелся настолько несуразно, что муж отпаивал её валерьянкой. В пятнадцать лет влюбился в студентку-практикантку по французскому, обвешался неудами, но в десятом классе в подлиннике читал Бодлера. После окончания школы готовился поступать в военное училище, но после выпускного заявил, что станет врачом, и вступительные экзамены в медицинский сдал блестяще. Теперь – Африка. – Зачем ему Тимбукту? 
-  Делать прививки братскому народу. Он же учил французский.
-  А он – точно братский?
-  Там есть река Нигер, пустыня, саванны, а малийцы говорят на французском языке, - сверкнула познаниями Маша, - Лерка привезёт нам экзотические снимки и подарки. Столица – город Бамако.
-  С вами не соскучишься, - Ника покачала головой, - то он жениться не хочет, то – Африка. Вы тоже хороши: до сих пор о ребенке не заикаетесь, - она отвернулась к окну.
-  И нам под горячую руку досталось, – улыбнулся Игорь.
-  Извините меня, - вздохнула мать, - когда уже приедем! Саломэ звонила?
-  Ой, что у них творится! – Маша прижала ладошки к щекам, - цыганский табор с детским садом! Мы сразу же поехали, как Павел Сергеевич позвонил. Четверо взрослых, пятеро детей и шестой – в животике. Тётя Саломэ, как молоденькая, летает по дому. Рада-а-а! В саду – палатки, дети в драку их делят, флаг поднимают утром, а на нем – пять зубоскальных мордашек! А горнистом – Олег. Вечером костер разжигают, а еду готовят… - Маша засмеялась, - в котле, чай варят в ведре!
-  Мы тоже так можем, - обронил Игорь и отвернулся.
-  Ты… ты – что, - испуганно залепетала Маша, - ты это – чего? Ни за что! Я одного-то боюсь заводить.
-  Мне Галактион понравился, - гнул своё Игорь, - рассудителен, немногословен… прямолинеен.
-  Это – потому, что у него соска во рту, - засмеялась Маша, - в три-то года!
-  Не всегда, - возразил муж, - когда нужно, он её вынимает и произносит умные слова.
-  Вы так рассказываете, что я на-днях поеду к ним, - улыбнулась Вероника, - но сначала разберусь с Валерием Михайловичем.
-  Мамусь, не надо с ним «разбираться», ему - двадцать четыре года! – Маша положила руки на плечи матери и испуганно добавила, - ой, а мне – тоже!..
-  Мы тоже едем, - Игорь взглянул на жену, - мне Галактион понравился.
-  Надо тот дом посмотреть, что нам Саломэ под дачу сняла, - рассеянно добавила Ника, - все поедем, замки там сменить, двери проверить и прочее. Но сначала…
-  Мамочка, не надо «сначала»! Лерка так боится, что дома остался, дрожит весь. Представляю, что он там наготовит! Ты, главное, не волнуйся.
-  Мы же подготовили Веронику Анатольевну, - карий правый глаз Игоря сверкнул бесёнком, левым он подмигнул супруге, - надо позвонить ему, чтобы не дрожал.
-  Столько новостей дома, а про Испанию меня никто и не спросил.
-  Ну, и как она там поживает? – дуэт Маши и Игоря прозвучал задорно, - Гвадал-квивир, говорят, пустился во все тяжкие?
 
 
Поездка в Африку «угрожала» на будущий год, и Вероника после разговора с сыном смирилась. Считалось большой удачей для интерна поехать в зарубежную командировку со специалистами. И на убедительные доводы сына ей нечего было возразить, кроме того, что она боится. Просто боится. Похоронив мужа, она приняла всю долю ответственности за детей перед его памятью. Военно-медицинская академия, где собирался продолжить обучение Валера, выдвигала некоторые условия, командировка в Мали им отвечала.
 
«Ладно, - вздохнула мать, - дети строят свою жизнь, независимо от желаний и страхов родителей. Так было всегда. Ладно». От отпуска осталось несколько дней, их решено было посвятить молодым Ивашовым и даче. Туда и отправились, набив сумки подарками и едой.

 

-  Еду привезли? – озабоченная Саломэ встретила Зиминых первая. Молодое семейство во главе с Олегом строило вигвамы в саду, Павел Сергеевич отдыхал. - Представляешь, постоянно все голодные, даже Галактион! Всех ближних соседей мы обобрали: молоко покупаем ведрами, яйца, сметану несут к нам,  а у нас картошки нет, мы её по килограмму с Пашей всегда покупали. А они, - Саломэ головой показала в сторону сада, - что ни день, костры жгут и картошку пекут! Теперь покупаем мешками! – она заразительно засмеялась, - как мне хорошо, Никуленька! О, сакварело, гехвеви! Я тебя пограблю маленько, - она раскрыла сумку с продуктами, - салями я забираю, хоть убей меня на этом месте. Мы в Москву не можем выехать за хорошей колбасой и ветчиной, наше авто объявило забастовку, катается только по деревне. А как за деревню выедем, то ему ямка не по нраву, то левое колесо с правым рассорились. Так… «Ламбер»? Ага, головку сыра, все батоны салями - мне, сосиски - тебе, хлеб – тебе, спички – пополам, в здешнем магазине они стали дефицитом. Печенье, варенье – тоже мне, твои детки большие, обойдутся сахарком.
-  Саломэ, - Ника обняла подругу, - забирай всё, что нужно. Ребята завтра поедут в город и ещё привезут!
-  Испания… - Саломэ легко рассмеялась, - представляешь? Сейчас граблю тебя и думаю: а где ты была так долго, что я тебя не видела! Найдем тихую минутку вечерком, и ты мне всё-всё расскажешь! Так… свет-вода-посуда на той даче есть, Паша проверял, и относительно чисто. Ну, пойдём к Олегу. А – дети, – Саломэ прижала руки к груди, - дети! Ника, я так счастлива, что все время хочу танцевать и плакать! - глаза её наполнились слезами сквозь улыбку.


Олег, очень похожий на отца, такой же высокий и худой, по-журавлиному перешагивая через колышки и растяжки палаток, с раскрытыми объятиями шел навстречу.
-  Испанская гостья! Рад. Очень. Молодильными яблоками питаешься? С детками заново знакомься: «Пушкинская» четверка подросла за пять лет: Александр, Маша, Григорий, Наташа и новенький землянин Галактион. Галактио-о-он, - укоризненно произнес Олег, - расстанься  с соской, что подумает о нас тётя Ника!
-  Я хорошо подумаю, - рассмеялась «тётя» и подарила малышу машинку.

    
Услышав, что предстоит знакомство с дачей, Олег объявил субботник на «братской» территории, и все отправились туда. Почистили вокруг дома заросли травы, нагребли во дворе большую кучу веток, разожгли костёр и опять пекли картошку да вели душевные разговоры. И жалели, что нет гитары.
   
-  Удивлена твоим стремлением всё успеть, - задумчиво проговорила Ника, глядя на то, как Олег уютно устроил на своих руках заснувшего малыша, - служба, дети, переезды…
-  В роду Ивашовых котов-лежебок сроду не наблюдалось, - усмехнулся Олег, - а дети?.. Я рос один и знаю, как это скучно и неправильно. Навёрстываю.
-  Замечательные дети!
-  Движение вперёд – наш генетический код, а в нём, - он улыбнулся глазами, - любовь к детям, к прекрасной женщине, к Отчизне. Я тебе вот что скажу. О чем – я… - Олег осторожно переложил заснувшего малыша на другую руку, - шестой год пошёл после Михаила Петровича. Я тебе скажу, а ты внимай. Надо верить в жизнь, Ника, несмотря на неоспоримость смерти. И жить. Ясно? 
-  От кого-то я уже слышала эти слова, - лукаво прищурилась Ника, - еще бы знать, что за ними скрывается.
- Жизненное кредо семьи Ивашовых, - Олег пожал плечами. У нас с Наткой все дети - нашего кода, Ивашовского. Отец будет доволен, - он вздохнул,  - и мама, царство ей небесное, и  прекрасная Саломэ.
 

Вскоре Олег уехал. Вероника вышла на работу. Лето побежало дальше, сверкая звёздами, желаниями, бегая ромашковым эхом по лугам и лесам.


*

Сон продолжался в приятном сумбуре, где смешались милые лица родителей, чьи-то улыбки, безбрежная даль океана с молочно-бирюзовыми волнами, будто бы давно привычный Космос в лилово-серебристом звездном пространстве и спираль Вселенной, под которую она подставила ладонь, и покачивала её, словно баюкала. Вселенная доверчиво лежала на ладошке, мягкая, плюшевая, серо-фиолетовая и такая родная, что Ника во сне чуть не заплакала. Стояла тишина, и всё вокруг излучало покой. Некто, не узнанный ею во сне, шагал рядом по поляне, одетой цветущими огоньками, белозубо улыбался и рвал для неё цветы.
Негромкая музыка прилетала с ветром, и щемящее предчувствие счастья поселилось в ней на поляне с таёжными цветами. Вот Некто поднимает руку, прощаясь, и уходит в белую колоннаду на незнакомой элегантной улице. Неожиданно оттуда, куда он ушел, показался белый лев и, косолапо загребая лапами, большими скачками приблизился  к ней! Он улегся неподалёку, словно охраняя, и ей стало тепло и покойно. Потом зверь пропал, ветер донес неясную тревогу. Кого-то она ожидала на ночной, тёмной, как густые чернила, улице одна-одинёшенька и хотела защитить. А потом долго летела в предрассветных сумерках, расправив руки-крылья, над океаном…


Вероника очнулась. Сон пропал, оставив после себя легкую истому и ошеломляющее чувство реальности, несмотря на хаос и сумятицу. «Блузка на мне была в серо-розовую полоску с большим модным воротником, - лениво перебирая сон, она старалась вспомнить малейшую деталь, - но  кто это был с такой ослепительной улыбкой? Не Миша… тогда – кто? Из прошлой жизни? Лёва из десятого Б, с которым целовались в последнюю школьную осень? Может, этот Некто – из будущего? – Ника ахнула, раскрыла глаза и принялась перебирать коллег, знакомых, - кто? Зов из прошлого или из будущего?» Изумление, тревога за кого-то очень близкого, волны океана, Вселенная – всё смешалось, закрутилось в тугую пружину, а из подсознания вытянулась ниточка удивления: будущее ей сулит - что?.. И мысленно возмутилась: «После Миши?! Они что там, с ума посходили!»


Луна ломилась в комнату, высвечивая самые тайные уголки. В её рассеянном свете мебель изменила очертания, создав причудливые тени-фантасмагории  на стенах. На полу и на противоположной стене лежал многоячеистый, похожий на соты, переплет окна. «Будто – продолжение моего странного сна, такие лунные декорации без штор. И как мы могли сумки перепутать!»  Шторы были в той сумке, которую впопыхах забыли дома. Поняв, что не заснет, она поднялась, заглянула в соседнюю комнату, где спала дочь, осторожно прикрыла дверь и вышла на балкон.

Эта дача, двухэтажная, деревянная и настолько старая, что пело в ней на разные голоса всё: ставни, рамы, ступени, двери, Веронике неожиданно понравилась. Дом стоял у самого леса и долгое время пустовал по причине близости этого самого леса. Местные деревенские поговаривали, что лес – очарованный, в нем, мол, водится разная нечисть, кто-то видел даже Лешего и дриад. Ника, услышав об этом, усмехнулась: страшнее зверя-комара да вездесущих мышек тут никого нет. Было бы кого бояться! И то, говорят, что за Лешего приняли кузнеца из деревни, а «дриад» тут  перебывало и дачных, и деревенских, и приезжих!


А однажды, говорят, даже волк забегал то ли из тамбовских лесов, то ли из муромских. Красивый, сильный, большой, весь в серебре, как чернобурая лиса. Ну, и что? Волки тоже разные бывают. Может, ему захотелось увидеть прекрасных девушек, купающихся при луне. Не в смысле – пообедать ими, а - полюбоваться, послушать их смех, влюбиться, наконец! А что купаться в этой речке любят по ночам, всей округе известно до самой Москвы. Поговаривали, что волк, узрев однажды такую-то красоту несказанную, превратился в добра молодца и уговорил одну  юную «дриаду» замуж за него пойти. Во-от. Ника с улыбкой перебирала в памяти рассказы бабушки Шуры, у которой покупала яйца, овощи, зелень, и не один раз мысленно благодарила Саломэ за расторопность и заботу.


Дом ей не просто понравился, он в душу вошел своими огромными окнами в частом переплете рам, скрипучими широкими ступенями, а застекленной галереей на втором этаже покорил окончательно! По всему было видно, что задуман он был сердечно. Ограды, правда, не было. По этой причине двум старым яблоням у дома доставалось по осени «на орехи». Ника прикинула: если Валера не надумает в скором времени жениться, то можно договариваться с хозяином о покупке дома. К тому времени, глядишь, две её картины в салоне продадут.

   
-  Мамусь, - на балкон выглянула дочь, - не спишь?
-  Луна…
-  Комары же!
-  Веер на что? А пойдем купаться, Маруся. Смотри, вон кто-то шагает в ту сторону. Да и на речке сейчас полно народу.
-  Наш сосед, кажется? Ты тогда возле него держись. По-моему, он – хороший. 
-  Вот так и ошибаются. Мы еще в лицо его толком не видели. Пойдем, искупнемся, а?
-  Неее, - сонным голосом протянула девушка, - я – спать. Ты – к нашей березе?
-  К ней. Маруся… а куплю я эту дачу. Нравится мне этот дом, старый, уютный.
-  Скрипучий, - улыбнулась дочь.
-  Музыкальный, трогательный, словно интеллигентный старичок с тросточкой и в канотье, - возразила мать.
-  Кстати, отсюда до речки – рукой подать. А от Ивашовых идешь, идешь, идешь, идешь, - дочь зевнула и ушла в комнату, - сплю я.


Вероника взяла полотенце и через минуту вышла из дома. Её обступила зыбкая тишина. Из лесочка двигались поодиночке и парами накупавшиеся дачники. Летние ночи, полные чар, исполненные шорохами, восторгами, неясным томлением и предчувствием тайны, гнали сны прочь и звали из дома. Коротки летние ночи. Хмельные ароматы кружат голову, у реки жгут костры, поют хорошие песни под гитару, и хочется плавать под звёздами!


Она вошла в лесок. Тропа, присыпанная хвойными иголками, слежавшимися прошлогодними листьями, мягко пружинила под ногами. Шагалось легко. Необъяснимое радостное волнение торопило: вперед, вперед! Прозвенел серебристым колокольчиком голосок «дриады» и отозвался негромким эхом в уснувшем лесу. Невнятно в ответ пробухтел мужской голос. Вновь рассыпались серебринки смеха, частые, звонкие, они отскочили от ствола дуба-гиганта и рассеялись в пышной кроне.
 
Речка блеснула лунными бликами, стало светлее. Вдоль кромки воды по песчаному берегу можно было дойти до заводи, где образовалась купальня, излюбленное место дачников. Там из обвалившегося крутого берега росла береза. Она держалась силой корней, вцепившись в берег, и так склонилась над водой, что каждый год ей ставили  подпорки почти до середины ствола. И она жила, купая ветви в речной воде. Под её ветвями любили плескаться ребятишки. «Жива берёзонька», - порадовалась Вероника и, скинув сарафан, огляделась. Купальня была пуста, и в женщине загорелось дерзкое желание искупаться без ничего. После родов на её животе остались белесые полоски, носила-то двойню, и она стеснялась надевать на пляж бикини. Но… такая колдовская ночь! Неудержимое желание отдать своё тело водам, этой ночи и купаться вместе со звёздами, отражающимися в реке, вспыхнуло неожиданно. От смятения запылали щеки. «А! – мысленно махнула рукой, - хоть разочек в жизни! И нет никого».


Она огляделась, расплела косу, и, пока не передумала, пока хватало решимости, быстро освободилась от купальника, ошеломленная желанием. Прикрыв руками грудь и укрывшись волосами, ночная купальщица тихо, без всплеска вошла в воду. «Господи… а теплая-то!» Дойдя до глубины, постояла так, привстала на цыпочках и медленно поплыла вокруг берёзы. Сердце не унималось. Вода смягчила надсаду, но не сняла внутренний жар. Ей хотелось вертеться веретеном, бить руками по воде, кричать, чтобы выплеснуть из себя неудержимое ликование! Но, нагая, она боялась привлечь внимание и сдерживалась изо всех сил. Да и – ночь ведь. Тело словно таяло и отдавало себя воде, омывалось ею, текло вместе с нею и растворялось в ней, ощущая себя частью реки, неба, Вселенной. «Это сон бушует во мне таким странным отголоском, - изумлялась она, - а иначе – что же?»


Томление захлестывало, путало воображение. «Напою звезду с ладошки… вон ту, – забежавшее удивление пощекотало краешек сознания, - как будто все воды струятся сквозь меня, по моим венам, по волосам, и я люблю эту ночь!» Не в силах обуздать в себе волнение, Вероника заплакала. Она подплыла под нижние ветви березы, купающиеся в воде, прижала их к лицу, отдавая сладкие слезы и что-то приговаривая. Где-то близко хрустнула ветка. Показалось, что - на березе. Женщина испугано прислушалась. Нет… никого. Она легла на спину, разбросав в стороны руки, и стала погружаться в воду глубже… глубже, сколько хватило дыхания. Вынырнула, огляделась и выдохнула переполнившее томление. Она забыла о времени, купаясь в звёздах. Вволю наплававшись, долго оглядывала берег и березу. Потом вышла из воды, накинула сарафан на голое тело и, не касаясь земли, полетела домой – лёгкая, одна в ночи, одна на всей земле! «Но почему всё это - со мной? Саломэ не поверит, - Вероника представила удивленные русалочьи глаза подруги, - бегу через лесок, и ничегошеньки мне не страшно! Но кто, кто так белозубо улыбался во сне, – затаённой искоркой поддразнило любопытство, - и вызвал меня в эту колдовскую ночь?»



Продолжение - Глава 7.