Случайная встреча

   Среди постояльцев пансионата выделялся опрятный старичок — словно сошедший с экрана фильма о прошлом, а то и позапрошлом веке. Он носил старомодный костюм из плотной серой ткани в тонкую полоску: двубортный пиджак, жилет, широкий галстук вишнёвого цвета с диагональными полосами. Из нагрудного кармашка выглядывал платок того же оттенка. Лицо украшала маленькая клинообразная бородка, редкие седые волосы были тщательно зачёсаны назад. Казалось, не хватает лишь трости и цилиндра, чтобы окончательно превратиться в персонажа Конан Дойла или Чехова.
Большинство постояльцев, приехавших без супругов, старались заводить знакомства — чтобы разнообразить отдых. Нередки были и скоротечные курортные романы: начинались быстро и так же быстро заканчивались, почти не оставляя следа.
Старичок, привлёкший моё внимание, держался особняком. За завтраками и ужинами он занимал столик на двоих возле пальмы в кадке. Однажды я решился подсесть.
   Он кивнул: пожалуйста.
   Я принёс тарелку с салатами, затем — закуски, фрукты, булочки. Стол заполнился, но его это не смутило. Он жестом подозвал официантку, и та убрала лишнее. Мне казалось — ему есть что рассказать. Я попытался завести разговор, задал несколько пустяковых вопросов. Он отвечал вежливо, но коротко. Разговора не получалось. Допив кофе, он пожелал приятного аппетита и ушёл.
   Это лишь усилило моё любопытство. Через портье я узнал его имя и возраст — но не знал, к чему это знание употребить.
   Вероятно, всё так и осталось бы — маленькой курортной загадкой, — если бы не случай.
   В один из дней после процедур я отправился гулять по сосновому склону горы неподалёку от пансионата. От памятника Карлу Марксу вверх вели три тропы, каждая с указателем длины. Я выбрал среднюю — три километра.
   Тропа была местами асфальтирована, вдоль стояли скамейки — мне это было кстати: болезнь ещё не отступила полностью.
   Погода стояла октябрьская: не холодно, но солнце появлялось редко. Дождь обещали позже, и зонтик я не взял. Напрасно.
   Первые капли упали, когда я поднялся на вершину. Я поспешил в находившееся неподалёку кафе.
   Внутри было почти пусто. В углу сидела пожилая пара, за соседним столиком — трое местных. А справа, у стены, я увидел знакомого старичка.
   Он внимательно изучал панно во всю стену.
   На фоне планет и звёзд был изображён человек — с длинной бородой, в пенсне, с высоким воротником. Я перевёл взгляд на старичка — и заметил сходство.
  Я подошёл.
— Можно к вам?
   Он посмотрел удивлённо, но кивнул.
— Вы удивительно похожи на человека с панно. Мне кажется, я его где-то видел… Это, случайно, не ваш родственник?
   Он сначала изумился, потом улыбнулся — и рассмеялся.
— Вы меня сразили. Родственник? Дайте прийти в себя…
   Он закрыл глаза, словно подавляя смех, потом серьёзно сказал:
— Это Константин Циолковский.
Имя было знакомо.
— Тот самый, который доказал возможность полётов в космос?
Он посмотрел на меня почти с жалостью.
— Он был куда шире этого определения. Но да — прежде всего основоположник космонавтики.
Он помолчал.
— Удивительно видеть его здесь.
— Наверное, он бывал в этих местах?
— Никогда. У него просто не было такой возможности.
Он говорил спокойно, но с какой-то тихой грустью.
Я попытался пошутить:
— Значит, родства всё-таки нет?
Он улыбнулся:
— Только духовное. Я стараюсь идти по его пути и не обращать внимания на неудачи.
— И куда пришли?
   Он замолчал.
   Я поспешил исправиться:
— Простите. Я буду рад, если вы расскажите. Времени у нас достаточно.
   Я заказал пиво и тосты — для нас обоих.
— Кем вы работаете? — спросил он.
— Фармацевт.
   Он кивнул.
— А я — физик. В отставке. Фесси Ленте.
   Мы пожали друг другу руки.
— Вы хотите знать, что значит идти по пути Циолковского? Тогда слушайте.
   И он начал рассказывать.
  – Мой отец был космонавтом. Он получил необходимое образование и начал готовиться к полётам. Но однажды – совершенно случайно – получил тяжёлую травму. И его списали. Я ещё был школьником, но хорошо помню, как отец тосковал по прежней работе. И решил, что непременно продолжу путь отца. Но внезапно обнаружили астму, и я понял, что ни о какой лётной работе не может быть и речи.  Я решил заняться ракетостроением.
    Но к окончанию школы я понял, что самое главное в ракетостроении – это создание новых двигателей. Я тогда я выбрал физику.
   После университета я начал работать в лаборатории, где создавали новые металлы.
   Устройство атома вы помните? То, что электроны, обращающиеся вокруг ядра атома, составляют как бы несколько сфер, вложенных друг в друга, вы знаете? Отлично! Электрон обычно рисуют этаким шариком, бегающим вокруг атомного ядра, но на самом деле он размазан по своей орбите, если угодно, он более похож на тонкую сферу вокруг ядра. Если вокруг атома кружат несколько электронов, то это значит, что ядро несколько сфер, вложенных друг в друга, как матрёшки. Так вот, под воздействием очень сильного магнитного поля эти сферы деформируются, сферическая прежде оболочка ядра превращается в вытянутую эллипсовидную!
   Фесси говорил об этом с восторгом, словно известное всем со школьной скамьи представление об атоме есть ни что иное, как чудо. И я подумал – как мало иногда нужно для того, чтобы почувствовать себя счастливым!
  – Если очень сильное магнитное поле превратило сферы в веретена, то возможно создание новых материалов, обладающих невероятными свойствами!
   Фесси сиял. А я вспомнил, что видел однажды документальный фильм, в котором рассказывалось о таких соединениях.
  - Главное, чтобы после снятия магнитного поля не произошло возвращения материала в исходное состояние.  Иначе во всём этом нет смысла. Прошло семь лет изнуряющих работ, прежде чем получили первые результаты. Тогда это ещё было возможно, наши исследования хорошо финансировали. Сейчас уже такого отношения к науке нет. На исследования выделяют куцые суммы и куцые сроки. Не получилось – твоя проблема.
    Он сделал жест, который пожилые люди используют для того, чтобы показать, в какое замечательное время они жили.
   - Мы поняли, что нужно соединять такие атомы, какие в привычных условиях не сочетаются. Брали лантан, неодим, тербий. Добавляли кремний, углерод, кобальт. Тысячи опытов, пока нащупали дорожку. Решение – как это часто бывает – нашли там, где не искали. Ксенон. Нас спас инертный ксенон. Первый образец устойчивого вещества удалось создать только тогда, когда добавили ксенон. Поле сняли, открыли люк – а там пусто! Не сразу даже поняли, что просто материал настолько сжался. А потом увидели иголку, которую не удавалось подцепить пинцетом. Мы были на седьмом небе от счастья!
   Фесси замолчал, погрузившись в воспоминания. Я решил не мешать, мои вопросы могли только сбить его с мысли.
 – Полученное вещество мы назвали атлантом. В честь греческого полубога, обладавшего необычайной силой. Атланты небо держали, помните? Невероятный по точности и по глубине символ, ибо когда человек задумывается о будущем, он смотрит в небо!  Новое вещество было в три с лишним раза плотнее платины или иридия. Необычайно прочное и твёрдое. Обладало свойством сверхпроводимости даже при комнатной температуре. Мы долго не могли найти, чем его обрабатывать. Попытались лазером, но…
    Он замолчал. А затем продолжим совсем иным голосом.
– Погибли три человека. Такой ценой мы узнали, что у атлантов нет температуры плавления. После нагрева до определённой температуры происходит восстановление исходных свойств с выделением энергии. Увы, путь познания более утыкан шипами, чем розами.
    Прошли годы прежде, чем мы научились придавать изделиям из атлантов требуемую форму. И это – вы наверняка слышали – положило начало революции в машиностроении. Резцы из атлантов, например, режут алмазы как нож – масло. 
   Мы создавали всё новые и новые материалы, номы их по-прежнему называли атлантами, но добавляли номера – атлант-4, атлант-9… Новые материалы пришли в приборостроение, в электронику…
   Я слышал об этом и даже видел несколько познавательных фильмов, но мне не хотелось его прерывать, ибо он рассказывал об атлантах с таким энтузиазмом, с такой энергией и нескрываемой радостью, что я начинал завидовать его искренности и непосредственности. В этот момент он напоминал ребёнка, рассказывающего о любимых игрушках. Наконец, Фесси спохватился.
 – Я рассказывал, что что мечтал о космосе. И когда мне предложили работать в группе, занявшейся созданием нового атомного ракетного двигателя с использованием атлантов, я с радостью согласился.
   Атланты выдерживают очень большую температуру, и мы изготовили из них реакторную камеру. Поместили внутрь стержни из атлантов и карбида урана. Корпус сделали охлаждаемым и покрыли специальным составом, который совместно с атлантом термоэлектронный эффект для дополнительного сжатия плазмы магнитным полем. Получился компактный и мощный атомный двигатель. Первый двигатель имел тягу всего в шесть тонн, но зато скорость истечения плазмы из него была 17 километров в секунду – в четыре раза больше, чем у химических двигателей! А значит, доступны в четыре раза большие скорости!
   Испытания экспериментального образца прошли успешно, и мы начали работать над лётным образцом. Это должен был быть двигатель тягой в 60 или даже 70 тонн, со скоростью истечения газов более 20 километров в секунду! У атомных двигателей всегда крупные образцы более эффективны, чем небольшие.  Космический корабль с таким двигателем мог бы долететь до Юпитера менее чем за год! С экипажем! Нам бы стали доступны и другие планеты Солнечной системы – Сатурн, Уран и даже Нептун! Но… Вы знаете...
    Я кивнул. Лет пять назад международная экспертная комиссия под эгидой ООН пришла к заключению, что нет смысла в межпланетных пилотируемых полётах. Чрезмерный риск для экипажей. Высокая стоимость подобных программ. Но, главное, всё то же самое могут сделать автоматы, которые дёшевы и которые не надо возвращать домой.
   Фесси сделал паузу, глубоко вздохнул и продолжил.
   – Когда объявили, что все страны должны сократить до минимума или вовсе прекратить фундаментальные и дорогостоящие научные исследования – мы сначала не поверили. Именно фундаментальные открытия дают наибольшую отдачу. Сколько времени и средств мы израсходовали на создание атомного двигателя! Уже началась сборка первого лётного образца! Но… Мы оказались в положении бегуна, которому подставили ногу в одном шаге от финиша!
   Я почувствовал себя неловко, словно был в числе тех, кто принимал эти решения.
   – Ну, не совсем нелепость. Это было продуманное решение. Просто не хватает ресурсов, чтобы прокормить одиннадцать миллиардов человек. В прессе писали: ещё немного – и наступит перелом, численность населения начнёт потихонечку уменьшаться. Мы на пике. Эксперты говорят, что к концу XXII века численность сократится до 9 миллиардов. Или даже до восьми.
   – И тогда возобновятся научные исследования? Не питайте иллюзий, друг мой. За предстоящий век на головы жителей планеты обрушится так много новых проблем, что станет ещё более не до науки. Вы полагаете, что самые сложные проблемы – это те, которые стоят сейчас перед вами? Заблуждение! Самые сложные проблемы впереди.  Сущность того знаменитого постановления международного сообщества – не решать проблемы, а обходить их!  Это же проще! Зачем выращивать овощи и фрукты, разводить кур и форель, если можно просто синтезировать питательную биомассу и убедить себя и других в том, что это вкусно и питательно!
 – Но эта синтетическая биомасса позволила накормить миллионы голодающих! А сколько блюд можно приготовить из биомассы! Телевидение регулярно проводит конкурсы, неужели вы ни один не видели?
  – Вот именно! Я рассматриваю переход на питательную биомассу как первый шаг к уничтожению сущности человека – стремится к лучшему! К красоте, гармонии, совершенству и даже к вкусной еде, чёрт бы её побрал! А нас убеждают, что самое вкусное – это синтетика с соусами!  И нечего желать другой еды. Нас убеждают, что не надо никуда ездить – виртуальное путешествие приносит не меньше впечатлений, что и реальное.   И вовсю предлагают виртуальный спорт, виртуальную любовь…
   - Все путешествовать все не могут, – возразил я, но уже без всякого энтузиазма. – Затопчут все привлекательные места
    Фесси скептически посмотрел на меня.
 – Я часто с тоской вспоминаю былые века. Времена, когда рисковать – было доблестью благородных людей. Во имя науки люди поднимались в небо на ветхих аппаратах, и ныряли в бездну, лишь надеясь, что отыщется обратная дорога! Шли пешком к недоступным полюсам и вершинам и проводили на себе опасные эксперименты. А сейчас? Прежде каждого шага в новое или неведомое собирают экспертные группы, чтобы составить тома нештатных ситуаций, которые могут приключиться в ходе этого шага. И если есть хоть один шанс на неудачу – шаг отменяют. И это с каждым днём усиливается. Вы говорите, что через сто лет полёты на другие планеты возобновятся? Плохо верится. Боюсь, что к тому времени люди вообще не будут выходить из дома. На работу будут ходить их аватары. Путешествия – только виртуальные. Межпланетные полёты будут признаны чудовищным авантюризмом.  Мы – как люди – вымираем. Но не со слезами, а с улыбкой на лице. На смену нам придут не умеющие рисковать и ставить всё на карту, не умеющие любить и ненавидеть прагматики. 
 – Вы пессимист…
 – Скорее, я родился не в ту эпоху.
– Поэтому вы и одеваетесь по-старинному?
  В следующую секунду я испугался, что эта реплика обидит Фесси. Но он наоборот, обрадовался.
  – Да, да, именно поэтому! Я одеваюсь, как человек начала двадцатого века, и иногда размышляю – чем бы я занялся, окажись в том времени?  Так много надо было бы сделать! Столько не открытого, столько неизведанного!  Люди в те времена были необычайно любопытны, ради знаний они были готовы на что угодно. Молодёжь толпилась во дворах университетов, чтобы заполнить галёрки университетских аудиторий, в которых выступали знаменитые профессора! Были конкурсы на учёбу, на работу в лабораториях, на участие в экспедициях! Сейчас, если и есть конкурсы на научную работу, то они бездушны, их проводят безразличные ко всему клерки, натасканные на составление психологических портретов и выявление дурных наклонностей. В наши дни работа бармена стала более престижной, чем естествоиспытателя.
   – Вы идеализируете прошлое. В те времена происходили войны, люди страдали от неравенства, унижения и насилия.
   – А вам не кажется, что мы заплатили слишком высокую цену за избавление общества от неравенства и насилия? Исчез естественный отбор. Тот самый, о котором столько писал великий Дарвин. Государства – они как живые существа. Рождаются, живут, умирают. Сильные поглощают слабых, что бы ещё более укрепляться. Сильные государства – это те, кто быстро приспосабливаются к изменяющимся условиям мира и природы, слабым же всегда что-то мешает – местность убогая, климат не тот, соседи вредные. Сильные не боятся рисковать, расширять свои владения, реализовывать новые идеи. Ещё в древнем Риме говорили – Audentes fortuna juvat – удача сопутствует смелым!  Слабые же живут по принципу – тише едешь – дальше будешь. Синица в руках лучше, чем журавль в небе! В нашем же веке сильных обязали тащить за собой слабых. Но слабых много, и они стали командовать – в каком направлении их надо тащить. Вспомните, кто принимал решение об ограничении фундаментальных и дорогостоящих научных исследований?  Кто принимал решение о том, что полёты человека в дальний космос – это авантюризм и бессмысленная трата денег? Подсказываю – те страны, которые никогда не участвовали в экспедициях на Луну или Марс. Их идеал – синица в руках и курица в супе!
   Изменение темы нашей беседы меня не радовало. Фесси видит своё место среди сильных мира сего, которые должны указывать куда и как идти другим. Мнения же тех других ему, полагаю, безразличны, хотя они точно такие же люди, как и он. Я понимаю, организации экспедиции к какой-либо из далёких планет много лет было его мечтой, и ему очень тяжело, что эта мечта отодвинулась на те времена, до которых он не доживёт. Но у человечества не было другого выхода. Начала разрушаться биосфера Земли, и любые, даже жесткие меры, направленные на спасение биосферы, стали меньшим злом, чем если бы планета продолжала жить по «старинке». Негативное же отношение к дальним космическим полётам со стороны ряда стран связано лишь с тем, что там ещё не сложились традиции таких исследований. Но эти страны развиваются, и духовное и научное неравенство, ещё сохраняющееся в мире, постепенно исчезнет.
    Что делать человеку где-то там, в далёком космосе, скажем у Сатурна? Управлять всевозможными приборами и планетоходами? Но с этим прекрасно справится автоматика, обладающая искусственным интеллектом. И сделает автоматика гораздо больше, чем человек, ибо приборами и машинами можно рисковать – а человеком – нет. Пилотируемый полёт в десятки раз дороже. Всего лишь за долю тех средств, которые нужны для одной пилотируемой экспедиции к Юпитеру или Сатурну, можно исследовать половину Солнечной системы.
    Фесси с довольным выражением допивал пиво. Кажется, наша беседа пошла ему на пользу – он высвободил то, что копилось в нём, и ему стало легко на душе. Хоть какая-то польза.
Мне было жаль его, как человека, не сумевшего приспособится к тому миру, в котором мы живёт. В мыслях он считал себя сильным, но на самом деле он слаб. Мир изменился, а он цепляется за то, что было когда-то и даже пытается одеваться как человек начала прошлого века.
– Вы знаете, какую фразу Циолковского я сейчас вспомнил? -  оживился Фесси.
– Конечно, нет. Я не знаком с его трудами.
– «Человеком руководит грубый эгоизм короткой земной жизни». Каково? Мне кажется, он опасался, что эгоизм возьмёт верх над жаждой знаний.
    В кармане у Фесси зазвонил мобильник. Как мне показалось, он удивился этому. Я слышал то, что он говорил, и по отдельным репликам я понял, что его ждут на работе. По окончанию он сконфуженно объяснил:
– Я ещё немного работаю. Физики всё ещё востребованы.
   Он оглядел ещё раз кафе, в котором мы сидели и встал.
  – Большое спасибо за угощение и за то, что вы были внимательным слушателем. И особенно за то, что вы нашли какое-то, пусть даже минимальное сходство между нами, - он указал на панно с Циолковским. – Дождик кончился, пора возвращаться.
— Можно вопрос? — остановил я его.
— Попробуйте.
— Кем лучше быть — романтиком или прагматиком?
Он чуть подумал.
— Тем, кем вы способны быть по-настоящему.
   Он ушёл.
   Я остался сидеть, глядя на панно.
   Циолковский смотрел в сторону звёзд — спокойно, почти равнодушно, словно уже знал что-то, до чего мы ещё только пытаемся дойти.
   Я поймал себя на том, что мысленно продолжаю спор.
Фесси говорил о риске, о стремлении, о том, что без них человек перестаёт быть человеком.
   Я — о разумности, об ограничениях, о том, что нельзя ставить на карту жизни ради идей.
   И ведь оба мы были правы.
   Или оба ошибались.
   Я вспомнил, как он говорил о своём двигателе — с тем странным, почти детским восторгом.
   И как легко я отмахнулся от этого, прикрывшись словами о стоимости, эффективности и здравом смысле.
   Но разве всё, что действительно меняет мир, когда-либо начиналось со здравого смысла?
   Я невольно усмехнулся этой мысли — и тут же отогнал её.
   Люди покидали кафе, радуясь свежести и лучикам солнца, пробивавшимся сквозь облака.
   Всё было спокойно, удобно, правильно.
   И всё же что-то в этом «правильно» показалось мне слишком гладким.
   Я ещё раз посмотрел на панно.
   И вдруг представил — не как шутку, а почти всерьёз:
а что, если через какое-то время рядом с Циолковским появится ещё одно лицо?
   Не потому, что Фесси окажется прав.
   И не потому, что окажусь прав я.
   А потому, что без таких, как он, мы, возможно, однажды перестанем задавать вопросы, на которые нет безопасных ответов.
   И, может быть, таких людей всегда было больше, чем принято считать — просто чаще всего они оставались незамеченными или слишком неудобными, или появлялись не в своё время.
   Я поднялся из-за стола.
   И впервые за всё время не был уверен, что знаю, в каком мире хотел бы жить.