Viae Domini. Главы 10, 11. Эпилог

Глава 10.


Ни Вероника, ни её дети в пятницу не приехали. «Понятно, - отметил Антонио, - а вот я траву у них  выкошу». Калитка на улицу запиралась на шпингалет, и пройти внутрь не составило труда. Антонио перекатил газонокосилку и за воскресенье выкосил заросший участок, оставив небольшие куртинки с цветами, похожими на ромашки. Не тронул дикий малинник и крапиву у дальней ограды. «Мало ли… вон тётушка аж дрожит, чтобы я не трогал растение, волосы моет с нею. Пусть». Вечером он собрался в Москву по поводу работы и следующую неделю решил посвятить этому. «Все запреты сняты. Наездился я по миру». Он позвонил Ивашовым, чтобы взять заказы на продукты, но вместо этого его попросили взять в Москву Павла Сергеевича и Сашу с Машей.


-  Охрана генерала Ивашова, - кивнул через плечо Павел Сергеевич, где на заднем сиденье расположились внуки, - кофе, сигареты и прочие вольности – только во сне или в кино. Зело строгие секьюрити.
-  По делам? – улыбнулся Антонио, заметив в зеркальце, как переглянулись брат с сестрой.
-  Ника пригласила в свой музей, у неё новая экспозиция. Испанская.
-  Да? – живо откликнулся Антонио, - интересно. А мне можно?
-   Что за вопрос, Антонио? Вместе и поедем.
-  Дня два-три я буду занят…
-  А мы пока по Москве побродим, в МГУ зайдём, Саше на будущий год поступать. На книжную выставку съездим, у нас - большая программа. Мороженку московскую поедим, - он подмигнул Антонио и оглянулся, обращаясь к внукам, - пломбир-то мне можно?
-  Если горло не болит, дедушка, - смущенно ответила Маша.
-  Что я говорил, - развёл руками «охраняемый», - приказы маршала Саломэ не обсуждаются. Ты - за тётей?
-  Работу еду менять.
-  Ясно. Следствие «критической массы»?
-  Оно.
-  Что ж… знание пяти-шести языков, МГУ, служба в МЧС да объехал полмира – неплохие рекомендации. Сначала – в военное ведомство?
Антонио кивнул.
-  Кстати, загляни на кафедру МГУ, если тебя преподавательская работа не смущает.
-  Посмотрим.
-  Желаю удачи, Антонио.
-  Спасибо, Павел Сергеевич.
-  Ты это… высади нас у Планетария, а дальше мы сами. А то прокатаешься с нами, пока домой потом доберёшься, ночь скоро.
-  Никак нет, товарищ генерал, велено доставить до подъезда.
-  И ты, Брут!

К своему дому Антонио подъехал уже затемно и едва нашёл место для машины. Тётя не спала. В прихожей стоял упакованный чемодан и гора коробок-подарков для внуков Ивашовых.


*

Фотоэкспозиция «Интенция на тему Испании», задуманная Вероникой во время путешествия, заняла в рабочем кабинете часть стены, получилась свежей и создавала настроение. Ника вглядывалась в  снимки, вспоминала реплики спутников, обрывки событий, моменты настроения - путешествие осталось с нею. «Вот бы Антонио посмотрел, - внезапно подумала она, - надо пригласить его, – но тут же отказалась  от этого, - да для него эти снимки – рутина, ерунда, он же там бывает постоянно. А! – мысленно отмахнулась она, - сама буду смотреть, коллеги зайдут, Ивашовы заглянут».
Но в пятницу, когда она уже поглядывала на часы, чтобы не опоздать на метро, потом - на электричку, с вахты ей сообщили, что к ней - посетители. «Опоздаю!» - недовольная Вероника, нацепив дежурную улыбку, спустилась вниз. У стойки охраны ей белозубо улыбался… Антонио.


-  Антонио? Это – вы? А…
-  Я тебе уже говорил, Ника, - из боковой анфилады вышел Павел Сергеевич, - что это – шпион испанский. Ребятки, идите сюда. Тетя Ника...
-  О, сколько вас! Здравствуйте! Как это вы…
-  Ты же обещала показать испанские фото. Веди. У нас и экскурсовод свой собственный, - Павел Сергеевич положил руку на плечо Антонио, - международный.
-  Вероника Анатольевна, - вмешался охранник, - я говорил им, что…
-  Ничего, Дима, все в порядке, - успокоила она охранника и обернулась к гостям, - идемте. Я знала, что Павел Сергеевич – мастер сюрпризов, но что Антонио тоже…
-  Извините нас за вторжение, - начал, было, Антонио.
-  Ника, ты нам сейчас покажешь экспозицию, и мы тебя заберём с собой.
-  Но…
-  Эту неделю мы все были в Москве, домой хотим. Саломэ мне уже выговор с занесением влепила, но твои фото еще больше хотим увидеть.
-  А – вот они, - повела она рукой, - но… Антонио в Испании был много раз, ему неинтересно.
-  Занятно вернуться назад во времени, - Антонио показал на фото, - эту процессию мы снимали вместе. Помните? И эту, и вон ту.
-  Да, - кивнула Вероника, - и эту живописную группу тоже вы снимали, когда я камеру… к нам тогда юноша-француз подошел.
-  Самое лучшее фото! – воскликнул Павел Сергеевич и подозвал внуков: на фоне узорчатой ограды Антонио в костюме танцора фламенко и Вероника в платье и в кружевной шали выглядели настолько стильно, что легко вписались в испанский колорит, - узнаёте? Делаю заказ: это фото подари нам на… эх, все праздники далеко!
-  На первое сентября можно, - заметил Саша.
-  Буду я ждать первое сентября, - ворчал Павел Сергеевич.
-  Красивый наряд, тетя Ника, - негромко проговорила Маша.
-  Снимки остались, - Вероника достала из рабочего стола папку с фотографиями, - можете выбрать. А вот и то фото, Павел Сергеевич, - и подала ему снимок.
-  Ну-у-у… нет слов. Спасибо, Ника. А - ему? – кивнул он на Антонио.
Вероника с улыбкой покачала головой.
-  Славные воспоминания, - Антонио оторвался от стендов.
-  Да, - согласилась Ника.
-  Ну, что? Домой? Ника, ты – с нами. Зачем тебе электричка, если есть свободное место в машине. Попрошу без возражений. Всем места хватит, - скомандовал Павел Сергеевич.

За МКАД выехали, не выстояв ни в одной пробке. На это все обратили внимание и стали искать приметы. В деревне прошел дождь, и одуряющее пахло хмелем, завившим все изгороди. Павла Сергеевича с внуками сдали на руки Саломэ и, не поддавшись на уговоры задержаться, уехали.


-  Мне показалось, - не выдержала Вероника, когда они остались вдвоем, - что Павел Сергеевич какой-то взбудораженный, не похожий на себя.
-  Хорохорится, - кивнул Антонио, - госпиталь ему светит, позавчера «Скорую» вызывали. Ребята напугались. Хорошо, что я догадался им свой московский телефон оставить, приехал… 
-  Боже мой…
-  Саломэ… Саломэ села за руль и поехала в Москву. Хорошо, что машина сама включила голову и за деревней отказалась ехать. А то бы…
-  Боже мой, а я ничегошеньки не знаю.  Может, надо было все-таки остаться?
-  Мы с вами вовремя ноги унесли, чтобы не наблюдать «усекновение генеральской главы», - он подъехал к дому Вероники, - забыл: о телефоне. Мне дали ваш номер на сотовый, мы тут по-соседски ближе, мало ли… - он набрал номер, в сумочке отозвался телефон Ники, - сохраните его. И еще один, мой городской номер тоже – на всякий случай. А я всегда рядом и всегда готов.
-  Хорошо. Спасибо.
-  Это вам спасибо, Вероника, - усталая улыбка скользнула из его глаз, - пятница, час пик, вся Москва удирает из Москвы на природу, а мы ни в одной пробке не застряли, так это лихо пролетели.
-  Из-за меня? – удивилась Ника.
-  Конечно, - он задержал мягкий взгляд на женщине, - можете считать меня корыстным, меркантильным, еще там каким-то, но я теперь всегда буду просить вас ездить со мной, Вероника.


*

Ни выяснить, ни понять то, как в тебе уживаются сознательное и бессознательное, невозможно. Ясно понимая свою беспомощность в этой психологической бездне, Вероника все-таки пыталась поймать ускользающую нить, в самых неожиданных местах вдруг прилетающую запахом, цветом, травинкой, порывом ветра. Словно пыльца воспоминаний осыпАла странные повторяющиеся сны или возникающие в поле зрения знакомо-незнакомые предметы, требующие, как она чувствовала, к себе хоть каплю её внимания.


Тайное подозрение, что после Испании что-то изменилось, что-то вокруг нее сдвигается с места, она чувствовала, но не могла понять – что. Колыхание, движение, непонятные моменты, появлявшиеся вокруг неё, частые дежавю она приписывала тому, что так много и резко изменилось в её жизни после шести лет инерции: Испания, новые лица, Снегири, поездка в сибирский город, покупка дачи, Африка сына. Она ловила себя на мыслях, вдруг возникавших из ниоткуда, хваталась за домашние дела, которые казались бесконечными, бросала их, принималась за то, за другое, за третье. «И Саломэ сейчас недоступна, - уныло думала она, - и не надо её отвлекать на себя».

На выходные она дала себе задание – разобрать старые папки, выбросить из них все ненужное и развесить картины. Эти хлопоты были приятными, они вызывали воспоминания и добрые улыбки. Она отложила несколько эстампов, натюрморты для кухни и две ранние картины на холсте для гостиной, приготовила молоток, гвозди, как раздался звонок. Из окон галереи калитка не просматривалась, с этой стороны её загораживали липа и старая яблоня. «Сейчас выйду» - крикнула Ника через москитную сетку. Она спустилась и подошла к калитке. За оградой стояла стройная, седая женщина с большим букетом полевых цветов.

   
-  Здравствуйте, - приветливо улыбнулась женщина, - я – ваша соседка. Вижу, кто-то поселился в доме Артемия, зашла познакомиться. Нина Константиновна.
-  Здравствуйте. Я – Вероника, можно - Ника. Входите.
-  Я - на минутку, только унять любопытство, - она легко рассмеялась, - чем старее, тем любопытнее, и, главное, удержу нет! Кто да кто там поселился! А это – прекрасная молодая женщина с роскошной косой.
-  Спасибо, - улыбнулась Ника.
-  Как же вы её сохранили? Без крапивы точно не обошлось.
-  Не знаю… - пожала плечами Ника, - растёт себе да растёт. Но о крапиве знаю, мама ею пользуется.
-  Наверное, возникали соблазны – остричь?
-  О, да! – рассмеялась хозяйка, - ещё какие, когда дети были маленькими.
-  А я по лесу прогулялась до речки, цветов насобирала. Люблю полевые цветы.
-  Это – люпин? Удивительно глубокий синий цвет.
-  А мы поделимся, - гостья отделила несколько веточек и подала Нике.
-  Спасибо.
-  Вы когда уезжаете в город, то говорите, не стесняйтесь: мы будем присматривать.
-  Мы приезжаем в пятницу на выходные. В понедельник электричкой – обратно в Москву.   
-  А мы до самой-самой осени в деревне остаёмся. Бывает, что в ноябре только в Москву уезжаем. Вы до осени сняли?
-  Мы купили эту дачу.
-  Что вы говорите! – воскликнула Нина Константиновна, и Ника видела, что радость её неподдельна, - от души за вас рада! Красивый дом, особенный, в нём старина не выпячивается, она так трогательно… поскрипывает, да?
-  Извинительно поскрипывает, - согласилась Вероника и прониклась неожиданной симпатией к гостье.
-  Рада за вас. Место – замечательное: через лесок, и – речка. Так это вы огородили? И правильно. Кто только ни подходил к дому. Мы, конечно, следили, но однажды кто-то окно разбил, в галерею залезли, а позапрошлой зимой двое неизвестных жили, мы уж потом узнали, когда весной приехали и дом открыли. 
-  Нина Константиновна, у нас кто-то траву выкосил на участке. Приезжаю как-то, и – вот, - Ника повела рукой, - не знаю, кого благодарить. Странно… и так ровно.
-  Это газонокосилка, видите, полосы стрижки просматриваются? А такие машинки здесь почти у всех соседей имеются. Видно, помог кто-то. Да, пока не забыла: мышки как себя ведут?
-  Как мышки, - рассмеялась хозяйка, - в галерее у них променад, в спальню входят без стука, а внизу возле очага – норка. Надо котика заводить.
-  А вы налейте молочка в плошку и выставьте на ночь на ступеньки у входа. Утром проверьте: если выпито, значит, ёжики прибегали из леса. Они разберутся с мышами. Ну, рада была познакомиться, Ника. Не буду злоупотреблять вашим временем и терпением. Мы живём в том доме, - она махнула рукой, - где сосна. Жду вас с ответным визитом, - она улыбнулась и легко зашагала к своему дому.
 

Ника глядела вслед неожиданной гостье, видела, как та подошла к калитке, как оглянулась и помахала рукой. «Это - тётя Антонио? Приятная дама. Надо и с другими соседями познакомиться». И с затаённой улыбкой вернулась к прерванным делам. Развесив картины, Ника хотела уже две пухлые папки с этюдами отправить обратно на полку в кладовку, да вспомнила, что ежегодно во время генеральных уборок в городской квартире именно так и делалось на протяжении многих лет: доставались с антресолей папки, с них смахивалась пыль, и они возвращались на прежнее место даже не раскрытыми. Ника мысленно укорила себя, вздохнула и решительно открыла первую папку! И окунулась в пробежавшие годы. И засмотрелась. Через час первая папка основательно похудела, и руки дошли до второй. «Вот вы где! – всплеснула руками хозяйка, едва открыв вторую папку, и осторожно достала оттуда два рисунка, - искала вас, искала, а вы тут прячетесь!»


Подаренные неизвестным художником еще в пору её юности, они вместе с хозяевами меняли гарнизоны и квартиры, но всегда на новом месте неизменно вывешивались на стену. Мягкий солнечный колорит рисунков, слегка выцветших, но не утративших несмелого очарования, вошел в глаза, в сердце, вызвал грустную улыбку и навеял теплые воспоминания: Снегири, тайга, лето… начало жизни. Ника разыскала рамки и, вставляя за стекло один из рисунков, заметила на обратной стороне какие-то цифры. «Похоже на телефонный номер, - подумала она, - а если ему позвонить и сказать несколько слов? Что мы храним его рисунки? Ему должно быть приятно. Мне бы приятно было. Хотя… неудобно». Она приладила рисунки в спальне между окнами, присела на кровать и долго всматривалась в них, пытаясь сквозь пробежавшую жизнь вернуться в те годы, раствориться в том сиянии, в том цветении, проникнуть в то настроение.


Рамки делал Михаил, и она вспомнила, как он никак не мог угадать угол, чтобы из багета получился ровный прямоугольник для картин. Испортил один багет, принес другой, и только из третьего смог выполнить правильный угол. «Никогда бы не подумал, что сделать правильную рамку – так мудрено», - качал он головой. «Как странно, что я не помню лица того художника, - думала Ника, - лошадь помню, огоньки… всё. Что-то меня удивило в нем… что?» Она остановила взгляд на рисунках и улыбнулась им, как старым знакомым. Потом быстро-быстро, чтобы не передумать, набрала номер, который был записан на обратной стороне рисунка. Долго никто не отвечал, и она уже подумывала, было, отключиться, как на другом конце провода отозвался голос оператора: «Номер изменен. Пожалуйста, обратитесь в справочную службу АТС». «Надо же… надо же, - от страха, что кто-то отзовется, у нее спутались мысли, и она повторяла: - надо же…»



Глава 11.


Госпиталь, в котором, по словам Павла Сергеевича, он «прохлаждался», находился в Подмосковье, и Антонио сделал крюк от кольцевой дороги, чтобы навестить друга. Проводив Олега с семейством, Саломэ осталась в городе и через день ездила к мужу, приводя «в тонус» персонал лечебного заведения от санитарки до главного врача. «Генерал Ивашов на прогулке, - любезно подсказала у стойки дежурная сестричка в розовом халатике и  симпатичном чепчике с крылышками, - он в парке у барского дома». Антонио огляделся и неторопливо направился по асфальтовой дорожке вглубь парка. Пели птицы высоко в кронах сосен и лип. Начали желтеть березы, они неслышно осыпали сухое, нежное золото на дорожки парка, на еще зеленую траву, на сосенки-самосевки. «Конец августа… тихо, тепло, задумчиво. В городе этого не почувствуешь. Сентябрь скоро, тоже хорошо».  Павел Сергеевич сидел на лавочке и читал. Он привстал навстречу гостю и подал руку.


-  И тебя уже наладила ко мне неугомонная Саломэ, - усмехнулся он, - ну, рад, рад.
-  Я сам. Что читаешь?
-  Карамзина взялся перечитать на досуге, - он полистал страницы книги, - ага, вот интересное историческое лицо тех времен. Глянь-ка. Уверен, что тебе он не известен.
-  А, Федор Эмин, - Антонио вернул том, - да, впечатляет. За тридцать пять лет жизни и столько успеть.
-  Знаешь? Ну-у-у… проще спросить, чего ты не знаешь, - Павел Сергеевич покачал головой.
-  Личность удивительная Федор Эмин. Согласен. Родился в Польше, воспитан иезуитом, с ним странствовал по Азии и Европе, неосторожно заглянул в турецкий гарем и для спасения своей жизни принял магометанскую веру. Даже янычаром там служил. Потом тайком каким-то образом, не помню…
-  Через Константинополь и Лондон, - подсказал Павел Сергеевич, заглянув в книгу.
-  … добрался до русского посольства, снова крестился и стал русским автором.
-  Не перестаешь ты меня удивлять, Антонио! Но – каков этот Эмин! Русский язык выучил уже после двадцати пяти лет, а писал и говорил на нем чисто. И умер в тридцать пять. Столько успеть! По его словам знал более десяти языков. Можно этому верить?
-  Наверное. Я тоже в институте учил только три, а остальные набрал, путешествуя по миру, - Антонио пригляделся, - там дом какой-то за деревьями?
-  Барский дом с колоннами, тут так его зовут. Я хожу сюда… поговорить с ним. Умирает дом. Смотрю я на него, даже следов былой жизни не сохранилось. Катались  кареты, скрипели качели, играли оркестры, - он вздохнул, - в саду фонтан журчал, а пузатые зеленые лягушки выдували хрустальные струи. Дамы под зонтиками гуляли, дети бегали, собаки лежали на террасе. Умирает дом… величественный, красивый, видный, и хоть бы кто пальцем шевельнул! Ведь подобные дома не строили, а воз-во-дили и не артель там какая, а зодчие! Их беречь надо, а новоявленные нувориши… а, - Павел Сергеевич махнул рукой и отвернулся, - теперь среди прекрасных когда-то колонн кузнечики трещат да птички чирикают.
-  Парк живет, - кивнул Антонио в сторону деревьев.
-  Парк живет, – согласным эхом откликнулся Павел Сергеевич и добавил, - пока.
Помолчали.
-  Я тут надумал, - Павел Сергеевич поднялся со скамьи, сделал несколько шагов туда-обратно, огляделся, сел, - я тут надумал, только ты молчи и не возражай, сбежать отсюда к чертовой матери! Что скажешь?
-  Я слушаю.
-  О Саломэ беспокоюсь, она же изойдет вся на переживания обо мне. Она же без меня – никуда. Громкая, яркая, а в душе – ребенок. А так, я рядом буду. Еще - о книге. Прошу тебя довести ее до ума. Мы с тобой говорим по-мужски, без соплей и слюнтяйства, так?
-  Сделаю. Слово.
-  Спасибо. Не думал, что так скоро придется… итоги подводить да задуматься о том, о сем.
-  Может…
-  Не может, - перебил его Павел Сергеевич и раздумчиво повторил, - не может. Я сам чувствую что-то не то. Пожить еще охота, конечно, чего там. Знаешь, я ведь и не болел никогда толком. У меня спрашивают, чем болел, я так и сказал: ничем. Они не поверили и давай Саломэ звонить. Она им каждый мой чих выдала, и смех, и грех! Этот наш разговор пусть останется между нами.
-  Можно было и не говорить, - нахмурился Антонио.
-  Извини. Ну… извини, - и надолго затих, - все забывается и все проходит, дружище! И не бывает ни вечных радостей, ни бесконечных печалей.
Антонио молчал и напряженно искал нужные слова. В голову залетали обрывки посторонних строк, он выдавал междометия и сдержанно вздыхал. С трудом сдерживая себя, чтобы не удариться в банальное: «Еще поживем!», он понимал, что надо вытерпеть это, принять на себя. «Если товарищу генералу так легче, пусть выговорится на мне», и терпеливо слушал.
-  Я хочу в доме родителей… быть. Я там рос, мужал и теперь ему изменять не хочу. В деревню…
-  Машина у ворот.
-  Я не хотел на тебя это бремя складывать, но по-другому – никак. Вчера ночью это случилось… так меня потянуло в мой дом, высказать не могу! Запахи почувствовал даже, - он улыбнулся, - и блинов захотелось! С маслом, чтобы макать.
-  Я готов.
-  Погоди. Саломэ… она тебя убить может.
-  Разберемся, - Антонио старался не сильно сжимать челюсти, чтобы не видны были желваки.
-  Я ей сказал вчера, увези, мол. Пригрозила выдать главному здешнему генералу и охрану приставить, - Павел Сергеевич усмехнулся и покрутил головой, - знаешь, первая моя жена была похожа на ангела небесного, тихая, легкая, с крылышками. Она не ходила, а порхала будто. Я четыре года после нее вдовел. Да… а потом как-то студентов к нам привезли на экскурсию, что ли, и я увидел Саломэ. А Саломэ увидела меня. Мы увидели друг друга. И – всё. Она – полная противоположность Оленьке, мятежная, яркая. Грузинка. Такие прекрасные женщины любили меня… эх! Ага, за мной идут, - кивнул он в сторону аллеи и быстро заговорил, - часок подождешь?
Антонио кивнул.
-  Пусть меня кольнут напоследок, ладно уж, а потом я сделаю ноги. Ну… руку! – и, уже на ходу обернувшись, издали прокричал, - а Михаил бы - тоже!..


*

Отсмотрев все навязанные сны и один заказанный, Вероника приоткрыла один глаз, другой… что-то её насторожило. На даче она ночевала одна и, несмотря на ограду – да и какая там ограда, столбики да сетка! – перед сном всегда проверяла двери и окна внизу. А сегодня забыла. Какие-то глухие стуки. Испуганная, полусонная, она на цыпочках спустилась по лестнице, оглядела окна гостиной. Прислушалась. Стук! Где-то наверху. Она быстро поднялась.
Стук! В комнате дочери гулял сквозняк. Никого. Вот опять. Кто-то на крышу залез? Она заметалась, взяла в руку настольную лампу и осторожно подошла к окну. Стук! О подоконник что-то ударилось и полетело вниз. Похоже на яблоко. Кто-то кидает яблоки в окна? Прохожий? Бандит? Вот опять. Она перешла в комнату сына и тут все поняла: падают яблоки! Снаружи на широком выступе окна  лежали яблоки, вот еще одно упало. Она перевела дух.

Август! Две старые яблони у дома устроили «канонаду». Это о них предупреждал хозяин дома при продаже, мол, не пугайтесь. А она забыла. Артемий рассказывал, что каждый август собирался спилить деревья. Даже пилу новую купил, даже соседа уговорил, чтобы – не самому пилить, чтобы – не по крови. Но… каждый год по весне яблони вновь осыпали лужайку у дома цветом, мило заглядывали в распахнутые окна, нашептывая грезы и что-то обещая. Все улыбались им, гладили шершавую кору, и укоряли друг друга: «Вооот, а мы спилить хотели!» А в августе повторялись «канонадные» ночи, и вновь доставалась из кладовки пила. «Яблони «заботливо» будили нас и не позволяли закоснеть в рутине, - усмехался Артемий, - они так настойчиво соблазняли звездопадами, туманами и разными романтическими глупостями, что я жалел деревья. Теперь вас будут соблазнять и будить среди ночи. Но… пила лежит в кладовке».

Ника улыбнулась про себя, вспомнив наказ бывшего хозяина, спустилась вниз и неслышно открыла входную дверь. Выглянула. Еще не рассвет, но уже не ночь. Тихо… тайно… словно на другой планете. В траве уже можно различить светлые кругляши яблок. Она ступила босыми ногами в прохладную траву и ощутила ступнями росу. «Уже пала», - подумала. Потом настороженно огляделась, прислушалась, скользящими шажками вышла на открытое место и застыла, ошеломленная! Из мерцающего бездонного фиолета  в зубчатом обрамлении сосновых крон одна за другой падали звезды! Одна, вторая, вот еще, еще – звездный дождь! На темной гребенке сосен заиграло сразу несколько падающих звезд, и верхушка сосны превратилась в драгоценную диадему для блистательной ночи.
 

Ника ахнула: проспать такое, когда по нервам струится ток! Когда звездный ливень заключает в объятия! Плененная им, вне себя от восторженного смятения, она забыла обо всем на свете, приподнялась на цыпочках и сбивчиво залепетала бессвязные слова! До слез, до самозабвения ей хотелось обнять каждую звездочку, прижать ее к груди и подержать у смущенного сердца! Или набрать в ладони звезды и омыться ими, как родниковой водой. Ночи в августе теплые, тихие, падают звезды и яблоки, а ошалевшее сердце баламутит разум и вытаскивает из него несбывшееся…
Изумленная, она стояла под предрассветными небесами, подняв в истовом порыве ладони и душу! «Этот август… этот август, нежно-золотистый и бархатный, как самый первый мед!» Потом вернулась в дом и заснула с блаженной улыбкой на лице.


Утро принесло птичьи трели, мычанье коров – привычные уже звуки деревенской улицы. Ника распахнула окно и приняла новый день в радостное сердце! Почему-то сегодня ее все смешило, даже туман, длинным слоистым шлейфом  уползающий по траве и прячущийся за розовыми стволами деревьев. Она наблюдала, как он незаметно растворился, оставляя на смарагде травы бесценные бриллианты и вдогонку ему, смеясь, крикнула: «Что, слинял? Удрал? Трусишка!» Потом вышла в росное сверкающее утро, босиком проскакала мелкой пташечкой в малинник и там позавтракала с куста оставшейся с июля ягодой.
 

Вдохнула до задышки острый, терпкий запах крапивы и решила испечь яблоки. «Вон их сколько нападало, надо собрать». В кладовке нашла большую плетеную корзину и удивилась своему хотению. Потом выкатила из кладовки круглый колченогий стол, видно, оставленный на растопку, установила его под яблоню и застелила белой скатертью с кистями, которая скрыла его колченогость и придала праздничный вид утру. В центр стола поставила блюдо с печеными яблоками, рядом - кувшин с молоком, отошла, полюбовалась и аж зажмурилась! «Натюрморт написать? Некогда. Надо запомнить».

И вдруг сорвалась с места от желания немедленно сделать что-то по-новому. Что? Что? На глаза попался ящик с масляными красами, и она с упоением принялась раскрашивать калитку белыми веселыми ромашками, в желтой серединке которых по-хулигански скалились веселые рожицы.  Распахнула все окна в доме, устроила сквозняк и долго тиранила расстроенный  Bechstein с западающей ля  второй октавы отчаянными экзерсисами! «Что это со мной? – недоумевала она и все искала, искала глазами чтО бы еще такое сотворить!

Она просто забыла, что в августе не так пронзительно болят несбывшиеся мечты, а горечь утрат вызывает светлую грусть. В августе можно долго листать семейный альбом, трогать дорогие лица, принявшие вечность, и  ласкать убежавшие страницы жизни, потому что в сердце поселились ласточки. Только в августе можно достать из котомки лет узелки с заветным прахом, погладить и бережно хранить дальше. Только в августе звучит та единственная музыка, от которой обвисшие, набрякшие непролитыми слезами  крылья вдруг становятся упругими и дерзкими.


Тогда улетает злость, разные глупости, а сердце делается большим и вырывается на свободу! Она купалась в звуках музыки и повторяла растерянно «Все равно счастливая», а будущей ночью решила вновь поднять душу и ладони навстречу падающим  звездам. «А когда одна упадет и доверчиво затихнет в моих ладонях, - улыбнулась Ника, - я ее сберегу, чтобы оставить на память об этом месяце с императорским именем Август».
Легко вздохнув, она охватила взглядом воскресное утро, присела к столу и долго лакомилась яблоками, поливая их медом и запивая молоком. «Почему никто мимо не идет, - с досадой думала она, - зашли бы, угостились». И, поддавшись внезапному порыву, позвонила Антонио.


-  Доброе утро, Антонио. Вам не надо яблок… случайно?
-  Здравствуйте… Ника. Можно.
-  Тогда приходите. И у меня есть печеные яблоки с медом и молоком. Вы завтракали? –  удивляясь себе, она хотела остановиться, но не получалось. «Куда меня несет», - а я ночью звёзды ловила. Яблоки падали, стучали, я думала, что… думала, что… ну…
-  Я сейчас приду, - и отключился.

Вскоре показался Антонио.
-  Представляете? Падают и падают, - улыбалась Ника, встречая его, - меня еще Артемий предупреждал, а я забыла совсем. Проснулась ночью, а они стучат. Представляете?

Антонио кивнул.
-  Я потом только поняла, что это – яблоки! – она оживленно говорила, говорила, - потом вышла и увидела звездопад. Я такой никогда не видела. Ну, упадет там звездочка-другая, а тут – ливень! Это было что-то фантастическое, космическое, невозможно красивое и волшебное просто!
-  Персеиды.
-  Что?
-  Звездопад в августе, Персеиды. От созвездия Персея.
-  Да? Угощайтесь, пожалуйста.
-  Спасибо. Потом, - он быстрым взглядом охватил яблони с одной стороны дома, с другой, - итак, спилить вон те ветки у крыши или собрать с них яблоки?
-  А можно собрать?
-  Из окон.
-  Да? Точно. Как же я не догадалась.

Они поднялись наверх и Антонио из окна шваброй столкнул, сбил оставшиеся яблоки на ближайшей к окну ветке.
-  А из спальни я сама попробую.
-  Ну, уж нет, - негромко пробурчал Антонио, - сбивать яблоки из окон моя мечта с детства. Делиться ею не буду, и не просите. Куда теперь?
-  В ту комнату, но там высоко.
-  Разберемся, - он прошел к окнам, выглянул в одно окно, в другое, задержался у простенка, остановил взгляд на рисунках, замешкался, - с чердака надо.


Через час они сидели за столом под яблоней, и Ника рассказывала о том, как она училась запекать яблоки. Антонио молчал, ел одно печеное яблоко за другим, и вскоре блюдо опустело. Ника улыбалась. Гость молчал.


-  В следующий раз я приготовлю их со взбитыми сливками.
-  В следующие выходные? - без улыбки произнес Антонио, - приду. Обязательно. Спасибо. Очень вкусно.   
-  Антонио, а… 
-  Ника, - не выдержал он, - я видел рисунки в вашей комнате: девушка, огоньки и белая лошадь… 
-  Это подарок одного художника. Давний подарок.
-   У меня есть такие же, - быстро проговорил он, чтобы не передумать, и как в ледяную воду ухнул. Говорил и не слышал себя. Слова выдавливались тугие, они застревали на шершавом языке, вязли в мысленной мешанине других и выходили, словно сквозь оскомину.
-  Этого быть не может, - Ника недоверчиво покачала головой. Сейчас перед собой она видела другого Антонио, непривычно молчаливого, странно твердого, немногословного. «Что-то случилось? Кто-то заболел? Я оторвала его от срочных дел?»
-  Идем? – Антонио шумно выдохнул, быстро поднялся, вдруг широко улыбнулся и протянул руку.
-  А яблоки?
-  Потом.


«Мосты сожжены. Возврата нет. Или пан, или пропал. Сейчас или никогда. Мой орнамент. Высокое косноязычие. Невозможно милая», - обрывки мыслей проносились, путали сознание. Музыкальные строчки наплывали друг на друга. Он пытался лепить фразы, но с языка шли какие-то словесные обглодыши. Антонио это понимал, поэтому молчал, улыбался и тянул Нику за руку, не замечая, что она почти бежит.
 
-  Наша огоньковая поляна, Ника, - произнес он, выпустил, наконец, её руку и отошел к окну. В мастерской, пронизанной солнечным потоком, льющимся из большого восточного окна, было светло и празднично. Антонио с волнением и тайным страхом наблюдал за выражением лица гостьи. «Сейчас… сейчас всё решится или всё рухнет… сейчас. Нет, - спорил он мысленно сам с собой, - то дружелюбие, исходящее от неё, оно не простое дружелюбие, мой третий глаз не ошибается: я ей интересен».


Недоверчивое любопытство, с которым шла сюда женщина, сменилось таким удивлением, что она нахмурилась, не понимая, и даже отступила назад. Но радость уже лилась из её  глаз! Она ахнула прижала ладони  к щекам и что-то прошептала. Оглянулась на него, хотела что-то спросить, но, видимо, потеряла нить. Вновь повернулась, сделала неуловимое движение бровями и вытянула перед собой руки, недоумевая. Изумление, замешательство, смущение, испуг, сменяя друг друга, переливались в её глазах. Зардели щеки, она хмурилась и тут же улыбалась. Как сомнамбула, Ника подошла к полотну, тронула его, потом погладила кончиками пальцев и застыла перед ним. Перевела взгляд на другую картину, увидела надпись «Чужая жена» и теперь застыла перед ней. Тот жаркий сумбур, что сейчас крутился в голове, не давал ей ни сосредоточиться, ни отвлечься. Она смотрела и не видела, созерцала и поглощала, впитывала, пила и не могла напиться музыкой, исходящей от полотен! Она слышала даже, как звучали чашечки таежных огоньков. Сквозь выступившие и не пролившиеся слезы улыбалась белой лошади, потеряла счет времени и забыла о том, где находится. Потом очнулась, нашла глазами Антонио и нерешительно подошла к нему, застывшему истуканом у окна. Глаза её распахнулись, она пыталась вспомнить хоть малейшую черточку в этом человеке, неожиданно появившемся в её жизни из прошлого, и не могла. Что-то скользнуло, словно в дымке сфумато, и рассеялось в пространстве. Пришло понимание к нему вспыхнуло с такой неодолимой силой, что Ника протянула руку и погладила его по щеке.


-  Вы – дель Мар? Тот самый?
Антонио закрыл глаза, осторожно вздохнул, прижал её руку к своей груди и кивнул.
-  И что нам теперь делать? – отвлеченно прошептала Ника. «Нам» так естественно и просто сошло с языка, что стало понятно: по-другому быть не могло.
-  Остаться – вместе – на всю – оставшуюся – жизнь, - негромко, отделяя каждое слово, проговорил Антонио. 
-  Да?
-  На много лет и зим. Навсегда. До конца.
-  Я не знаю… - Ника не отводила взгляда, в нем плескались растерянность, боль, участие.
-  Я знаю.
-  Да?
-  Да.
-  Я пойду.
Он кивнул.

*

«Что же нам теперь делать?» – шептала она, запирая дверь, когда ранним  утром на другой день увидала за калиткой автомобиль Антонио и его самого с палевой розой в руке.
-  Доброе утро, Ника! – Антонио был внимателен и мягок, он стал прежним Антонио.
-  Доброе утро, Антонио. Спасибо.
-  А я нашел ответ на вопрос «Что нам теперь делать», - продолжал он и на ее вопросительно-смущенный взгляд добавил, - нам надо сделать так, чтобы вы вновь захотели прикоснуться к белой лошади. 
Уже выехав за деревню, он в зеркальце увидел, как щеки женщины жарко запылали, и удовлетворенно кивнул сам себе: «Скрытый смысл фразы расшифрован». И, преисполненный не свойственной ему восхитительной наглости, поймал её взгляд  в зеркальце и кивнул.


Эпилог.
 

На исходе зимы неожиданно задули южные ветры, заиграло солнце в небесах, и сугробы стремительно сникли. Зима поскулила слезливым февралем, бросила напоследок две-три метельки, упаковала чемоданы и впопыхах куда-то съехала.
Любимый сугроб Павла Сергеевича, наметённый на огороде, заметно скукожился и, потерявший геометрическую форму, выглядел несуразно. По этому поводу доставалось от генерала Ивашова всем: зиме, февралю, южным ветрам, Сахаре и еще парочке виноватых. Саломэ упивалась ворчанием супруга, Антонио предлагал из остатков снега соорудить новый сугроб и посыпать для сохранности солью. Бертолетовой, в скобках замечал он, и в уголках глаз появлялись лукавые морщинки.
   
«Странная зима в этом году», - однажды заметил Павел Сергеевич и записал в виноватые Антонио за то, что тот отпустил усы. «Нике нравятся», - этот аргумент с некоторых пор стал главным в устах Антонио. Он приезжал обычно раз в месяц из Москвы, и они с Саломэ делали «рокировку»: та на этот день уезжала к Нике, а Антонио оставался с Павлом Сергеевичем. Охотку сбивали. Ника в деревню уже не ездила, а оставалась под присмотром Нины Константиновны: в начале июня ждали появления на свет Дельмара-младшего. Жизнь продолжалась.


Проносились по земле осени, пышно-разноцветные вначале и нежно-голенькие – потом, снимали утомление сердца. Укрывала, прятала под собой разбитые вдрызг надежды наступавшая белая снежность. Врывались будоражливые вёсны, за ними приходили жаркие летние месяцы, полные очарования и утешений. А чаша жизни оплеталась новыми блистательными орнаментами, большими и маленькими радостями, наполнялась живым содержанием. И хотелось жить долго.  Иногда в пасмурную погоду сквозь тучи неожиданно пробивался ослепительный луч. Он оживлял крошечные капли влаги на лепестках, успокаивал вспыхнувшее волнение, а извне приходила истина, простая и очевидная: жизни остается так мало по сравнению с той, уже прожитой. Может быть, она и есть то качество, которому не обязательно переходить в количество?


 


Сентябрь 2016 – май 2019.

* Viae Domini – пути Господни. На латыни фраза “пути Господни неисповедимы” звучит как Investigabiles или Viae Domini imperceptae sunt.
«Пути Господни неисповедимы». Ап. Павел. (Рим.11:33).