Воскресшая - газетный очерк

          
               
   Анна Ильинична Моисеенкова должна была умереть. Но... воскресла. Двадцатого июня у женщины день рождения. 94 года - солидный возраст. О судьбе своей и старшего поколения Анна Ильинична рассказала председателю районного Совета ветеранов Николаю Фёдоровичу Кортузову и мне, написавшей этог материал.
                ЖИЗНЬ КАК ЖИЗНЬ
  Красива Калужская земля. Здесь богатые хвойные леса, в которых много грибов. Тут есть реки, речушки.  Климат мягче нашего. Урожаи собирают раньше, чем в Сибири. В деревне Младенск Жиздринского района и родилась Аня Моисеенкова.
  Жизнь была как жизнь. Старшее поколение уживалось с детьми и внуками. Родители-колхозники держали хозяйство, как и все в деревне.  Детей воспитывали трудом и заботой друг о друге. Ребята ухаживали за скотиной, огородом, носили на коромысле вёдра с колодезной водой. Дочки Аня и Ольга пряли, вязали, вручную стирали бельё, отбивали его рубелем на доске и полоскали в реке. Девочки учились у матери сажать ржаные караваи в русскую печь. С вечера ребята чистили картошку, заливали водой и ставили большой чугун на припечек. Детворе хватало времени и на игры.
  Сёстры с братом собирали в лесу грибы. Их ошпаривали, укладывали в деревянные бочки, перетирая солью. Лесные ягоды приминали скалкой, определяли на капустные листы и сушили в печи. С этой вкуснятиной пекли пироги, заваривали ароматный чай. Огурцы, помидоры, капусту солили тоже в бочках. Заготовки хранили в погребе.
  Придёт время, когда грибные, огуречные, ягодные ароматы станут мучить мать и дочек. Захочется съесть не только плоды морковки, турнепса, свёклы, но даже ботву. В многодневную жажду тяжёлым воспоминанием станет вкус холодной воды из деревенского колодца.
                ОККУПАЦИЯ 
 Через день после того, как Ане исполнилось четырнадцать лет, началась Великая Отечественная война. В пятом классе девочка проучилась до 15 сентября. В школу стало ходить опасно: фашисты начали бомбить райцентр.
  Во время оборонительной битвы под Москвой жители почти всей Калужской области испытали ужас фашистской оккупации. Жиздринский район на полтора года стал прифронтовой территорией. Затряслась земля и в Младенске.
  Фашисты установили "новый порядок", цель которого - беспрекословное подчинение местного населения. У людей же  была одна обязанность - выполнение чудовищных и бесчеловечных приказов захватчиков под страхом смерти.
  В доме Моисеенковых  теперь жили оккупанты. Семья перебралась в землянку. Во дворе всё реже гоготали гуси, крякали утки, кудахтали куры, потом не стало и кормилицы-коровы. Фашистам нравилось всё, что росло на земле, в ту пору не знавшей химикатов.
  Прошла мобилизация на фронт. В семье остался один мужчина - восьмидесятилетний дедушка. Анна Ильинична вздыхает:
  - Таких  фашисты живьём кидали в огонь или расстреливали.
  - Какова же его судьба? - спрашиваю. 
  - Как у всех стариков. Я бросилась спасать дедушку, но не смогла защитить. Расстреляли.
  Конечно, ни старые люди, ни крохотные детки не представляли ценности для извергов. Им требовались трудоспособные,  помогавшие завоевателям приближать "молниеносную" войну. Вот и ходили деревенские люди: дети, подростки, взрослые - на восстановление дороги. Она нужна была исполнителям плана Барбаросса для продвижения смертоносной техники к фронту. На родной земле люди копали окопы для фашистов. Ослушание означало смерть. Но люди надеялись на Победу и жизнь, за которые надо бороться, и подчинялись.  Работы производили под охраной автоматчиков и злющих откормленных собак.
  Фашистская агентура работала не только со взрослыми, но с детьми и подростками.  Но никто из Моисеенковых не поверил в сказки о сладкой и сытной жизни в Германии. Каждый селянин решал сам свою судьбу. Кто уходил в партизанский отряд, кто надеялся на рок.
  Война пришла не одна, а с "сопровождающими": эпидемиями, брюшным и сыпным тифом, дизентерией, чесоткой, педикулёзом. Голод, отсутствие лекарств, страх ускоряли смерть людей.
  В такое страшное время деревенские, рискуя жизнью, совершали подвиги, за которые никто не получал наград. Они спасли и спрятали более шестидесяти раненых солдат и офицеров, оставшихся на поле боя у Младенска.
  После того, как фашисты разрушили райцентр, вспыхнул деревянный Младенск. На следующий день после пожара  фашисты согнали на пепелище жителей и начали производить "сортировку". Мать и дочек тоже "отобрали". Людям предстояло под дулом автоматов и в сопровождении собак  покинуть сгоревшую малую родину и отправиться в неизвестность. По дороге их подгоняли пинками, битьём, выстрелами. Куда же шли несчастные?
  Людей пригнали в чистое поле. Это был распределительный лагерь. Голод, жажда, скученность, зловоние. Живые рядом с умирающими и отошедшими в мир иной, здоровые рядом с больными.  Если в первый день можно было найти чистую травинку,  потом поле было в крови, гное, испражнениях, вшах. Вот где мать и дочери вспомнили о домашнем супе с хлебом, чистой колодезной воде.
  - Сколько вы там томились? - спросил Николай Фёдорович.
  - Да не помню. Много лет прошло, - ответила Анна Ильинична.
  Наступил день, когда обессилевшим, но пока способным передвигаться вновь предстояла дорога. Сил на разговоры  не было. Тех, кто не мог идти, ждал печальный конец.
  Пришли на Брянский железнодорожный вокзал. Там  стояли  вагоны для перевозки скота. В них ни присесть, ни прилечь, разве что переступить с ноги на ногу да почесать кишащее вшами тело. Вырвали в полу доску и уже привычно принародно справляли естественную нужду. О еде и питье не мечтали.
                НЕВОЛЯ 
  Железнодорожный состав остановился в лесном тупике. Нестройная колонна  подошла к воротам с надписью "Собибор".
  - Страшное место. Это же польский концлагерь, где было восстание узников!  - сказал Николай Фёдорович.
  Владимир Жабский тоже подключился к разговору:
  - Недавно смотрел фильм с таким названием.
  Фашистские концлагеря - символ горя, героизма узников и низости, бесчеловечности извергов.  В них невольники в среднем оставались живыми девять месяцев.
  В "Собиборе" бараков много. В одних несчастные жили, в других работали и сохраняли вещи узников.  По дыму высокой трубы было ясно, что крематорий не бездействует.
   Путь матери и дочек до своего барака страшен. Лагерь окружали четыре ряда проволоки. Самая крайняя и далёкая от бараков зона заминирована. Между третьим и вторым рядами колючки денно и нощно дежурили патрули. Бараки окружало первое заграждение -   трёхметровое.
  Фашистам не нужны были инфекции и затраты на лечение. Прибывшему пополнению узников дали возможность вымыться. Какое же это  было счастье, когда холодная вода  полилась с грязных, измождённых завшивленных тел. 
  Чаще всего узников умерщвляли в день прибытия. А здесь выдали металлические чашки и ложки. Значит, люди  нужны живыми! Может быть, только пока?!  Еда - жидкая баланда с ошмётками овощей. Ложки оказались не нужны. Как тут не вспомнить домашний суп с ржаным хлебом.
  Каким-то чудом мать и дочери оказались в одном бараке.  За долгое время мытарств  в первую ночь узники  смогли вытянуть ноги  и уснули. Ане достались верхние доски трёхярусных нар. Подстилкой служила солома, истёрая людьми, которые когда-то здесь были и которых уже нет. Какой же: долгой или короткой - станет жизнь новых обитателей барака? 
   Люди ждали своей участи. И дождались. Узников выстроили, под лай собак и дула автоматов повели к тому месту, где из трубы шёл дым. Крематорий... Открыли ворота. Ужас охватил людей: скоро смерть. Но как несправедливо. Каким бы тяжёлым ни был сегодняшний день, хочется встретить завтрашний, послезавтрашний и все последующие.
  Теперь приготовьтесь к страшным строкам.  Написать их должна во имя того, чтобы молодое поколение знало  цену жизни и смерти людей в фашистской неволе.
  В концлагерях  узников уничтожали разными способами. Газовые камеры  здесь были рассчитаны на умерщвление восьмисот человек. Сопоставьте эту цифру с количеством жителей своего села или родной деревни.
  В пристройке крематория было несколько танковых моторов. При их работе выделялся угарный газ. Он подавался по трубам в "баню". Наверху через стеклянное окошко можно наблюдать за происходящим. "Банщик" из узников,  его со временем тоже ждала смерть. Глаза у людей выходили из орбит, тела приобретали неестественные положения и цвет, руки и ноги выгибались. Умиравшие кричали, стонали, но через пятнадцать погибали. Сигнал - пол раздвигался, трупы падали вниз. Там стояли вагонетки.  Тела  вывозили в глубокий ров. Трупы  могли сжигать в печах. Тогда в ров увозили кости.
  Таким должен был стать конец жизни у матери и дочерей. Но вновь произошло чудо. Торопясь, подошёл офицер и что-то приказал на пока не понятном Ане немецком языке. Колонну погнали назад.  Анна Ильинична сказала:
  - Тут я поняла: воскресла. Наверное, кто-то из узников очень был нужен Богу. 
   Люди жили в страхе.  Когда теперь стоять у  ворот крематория? Ведь почему-то полосатую одежду, лагерную  обувь не дали, следовательно, тратиться на этот поток прибывших не хотели.   Распорядок жизни был таким же, как у всех узников.
   На следующий день мать и дочки оказались в большой колонне. Опять куда-то погнали. Оказалось, на железнодорожный вокзал. И вновь вагоны для перевозки скота, уже знакомые бесчеловечные условия. Что впереди?
  Впереди была Германия, концетрационный лагерь Дахау.   Если  прибывших  сразу не ставили на учёт, то их ждала смерть в тот же день. Скольких родных и близких до сих пор не могут найти внуки и правнуки... Не в концентрационных ли лагерях в последний раз стучали их сердца... Не там ли без вести пропавшие последний раз вспомнили детей, жён, мужей, родителей, любимых... Если прибывших фиксировали, то их ждала недолгая жизнь. Значит, такова участь новеньких, в том числе матери и дочерей. Медицинские опыты без обезболивания,  изощрённые истязания на спецстанках и пытки заканчивались мучительной долгой или короткой смертью.  В Дахау здоровых и безвинных наказывали и "перевоспитывали" для того, чтобы предотвратить волнения и выступления узников. На столбах с целью устрашения качались тела повешенных. Казни производились планомерно, по спискам. Всё служило в Дахау тому, чтобы у людей различных национальностей притупились чувства, чтобы узники потеряли человеческий облик, чтобы в условиях голода организм съедал  себя.
   Только  живущие в бараке вдруг стали  замечать, что баланда стала погуще. По-прежнему, чтобы её выпить, требовалось подождать, когда кто-то передаст освободившуюся консервную банку. Сколько в неё входит? Вот какая норма.  Разгадка была в том, что в Дахау стали приезжать немцы для подбора людей на свои предприятия, поля, фермы и в прислуги. На этом "рынке рабов"  проверяли силу рук, надёжность ног  у тех, кто мог  бы справляться с работой.
  Выставили "на рынок" и семью Моисеенковых. Сердобольным оказался фермер - не разлучил мать и дочерей.  Новый хозяин вёз их в поезде. Будущие работники ехали в тамбуре. На новом месте опять нары. Спали работники на мешках с соломой. Еда здесь была сытней, баня по воскресеньям.  Более двадцати человек трудилось на "бауэра". Тут и узнали работники о Великой Победе.
  Домой мать с дочками ехали на поезде как самые обычные  пассажиры.  Не всё  просто на родине  складывалось у тех, кто был узником и работником в Германии. Но то отдельная история...
                ***
  Конечно, Анна Ильинична вспоминает нелёгкую жизнь в оккупации и концлагерях. Но время многое стёрло. Зато сейчас у женщины хорошая жизнь. Дочь Галина Анатольевна Зонова и зять Александр Александрович Федченко окружили её заботой и любовью. Пожелаем же Анне Ильиничне здоровья. Поклонимся ей, воскресшей  ради того, чтобы дать жизнь детям, шестерым внукам и восьмерым правнукам. Вы у нас единственная такая жительница района.