Эвакуированая старушка

   Почтальон приносил похоронки почти каждый день. Вой и рёв стояли во всех бараках, разбросанных по всему селу. Ежедневно прибывали эвакуированные из мест, где гремела война. Особенно много было их из Ленинграда, измождённых голодом и уставших от трудной дороги.
   Расселяли их в пустующие комнаты бараков, часто подселяя тех, кто имел по две комнаты. Одну комнату для беженцев, другую оставляли для семьи. Делились с беженцами и частью своего скудного пайка.
   Анна была рада, что к ней поселили соседей. Она с двумя детьми перебивалась, как могла. Вставала рано утром, работая в детском саду. Мужчин почти не было –все ушли на фронт, ушёл и муж Анны.
   Морозы в этом году свирепствовали, да и пурга не отставала, чередуясь с ними. Заметала так, что приходилось откапывать друг друга – кто первым выбирался из занесённого снегом барака, откапывал соседей.
   Анна брала своих детей с собой на работу, хотя мороз стоял сорокаградусный. Дочь Этту вела за руку, а сына Толю клала на устланные соломой саночки. Приходила в холодное, промёрзшее помещение и начинала быстро растапливать печь, чтобы к приходу остальных детей было тепло. Этта с Толиком, укутанные в одеяло, не раздеваясь, дремали на кроватке. Глядя на них, Анна причитала: «Бедненькие мои, поспать бы вам ещё в тёплой постельке, а я вас так рано бужу и тащу сюда по холоду!»
   Они плакали, когда она их, тёпленьких, поднимала с постели, одевая и выводя в холодную прихожую, а затем и на улицу, где мороз хватал так, что перехватывало дыхание. Хотя, бывало, что и в самом бараке стены промерзали насквозь, и снег проступал на них даже в помещении.
   Анна торопилась. Печь, как назло, не хотела растапливаться. Должны были уже подойти остальные работницы детского сада. Наконец-то печь ей поддалась, огонь запылал, угли и дрова затрещали.
   «Ну, вот и славно! Сейчас будет тепло, мои голубки. Согреетесь», – говорила она, а дети спали, сопя своими носиками. Она улыбнулась, поцеловала каждого из них в лобик и пошла, встречать коллег.
   На следующий день мороз чуточку стих, зато разгулялась метель с колючим, холодным ветром. Да такая, что невыносимо было идти. Соседи, кто работал, сцепившись друг за друга за пояс или за руку, шли гуськом, боясь отстать, потеряться, замёрзнуть.
   Анна решила детей сегодня с собой не брать. Они сладко спали. Дома было прохладно, даже выступил снег на стене. Она укутала их, и они сопели. Положив сына к стеночке, поставив картонку между ним и стеной, чтобы он не прикасался к ней. Дочь Этту она положила у края кровати, подставив стулья, чтобы та не скатилась. Быстро оделась, закрыла дверь на замок и побежала на работу.
   «Я скоро вернусь», – сказала она проснувшейся дочери. Та чуточку похныкала, но тут же уснула.
   Сделав на работе быстро все дела, благо, что детей сегодня было мало – видно, пожалели будить многих мам, – она прибежала домой. У порога её встречала эвакуированная из Ленинграда бабушка.
   – Доченька, – она удивлённо посмотрела на Анну, – а тебя что, не было дома?
   Анну напугал её взгляд и вопрос.
   – Нет, конечно же, я была на работе, детей сегодня не стала с собой брать. Жалко их было тащить в такую пургу.
   – Странно! – загадочно проговорила та. – А к вам сегодня заходила женщина. Я видела, как она выходила из вашей комнаты. – Старушка поохала и ушла к себе.
   Анна дрожащими руками стала открывать замок, висевший на двери.
   «Кто это мог быть? Как она могла проникнуть сюда, ведь я закрыла на замок дверь? Или старушке приснилось всё это?»
   Она судорожно открыла замок своими замёрзшими руками и с расширенными от испуга глазами вбежала в комнату. Увидев спящих детей, она облегчённо вздохнула и подошла к ним.
   В комнате пахло, как ей показалось, весной, свежей, проснувшейся от зимней стужи землёй. Дети спокойно спали. Только дочь Этта, почему-то, теперь лежала у стены, а Толик – на её месте, у края. Они тут же проснулись, так как она стояла и пристально смотрела на них, ища в них то, чего и сама не знала.
   – Доча, ты почему Толика положила у края кровати вместо себя? Ведь он маленький совсем? – спросила она у дочери.
   – Мамочка, ты знаешь, приходил какой-то дяденька, так страшно смотрел на меня, что я испугалась и перелезла через Толика. Анна вновь разволновалась:
   – Какой дяденька? О чём ты говоришь, малышка?
   – Да, мамочка, дяденька. Такой страшный! С такими чёрными большими глазами.
   «Странно, – подумала Анна. – Может, Вася вернулся с фронта?» – обнадеживающе подумала она. Но тут же её охватило плохое предчувствие. Она вышла из комнаты и пошла по длинному, тёмному коридору барака, где жили многие эвакуированные. Анна подошла к комнате старушки, той, что встретила её у входа и сказала о какой-то женщине. Постучала в дверь. Услышав: «Войдите, дверь открыта», – вошла.
   Старушка была эвакуирована из Ленинграда. Она была интеллигентна, в ней просматривалась дворянская кровь. Она показала рукой на стул, чтобы Анна села, и сказала: «Присаживайтесь, пожалуйста». Анна села на стул, но тут же вскочила: «Простите, у меня там дети проснулись. Я ненадолго. Хотела спросить: вы говорили, что женщина заходила ко мне в комнату, а дочь говорит, что видела мужчину. Может, муж с фронта вернулся? Тогда где же он? А ещё я почувствовала, что в комнате пахнет свежей землёй». Она не договорила, как была перебита старушкой.
   – Садись, дочка, – старушка перешла на «ты». – Ты прости меня, но у тебя из детей один кто-то умрёт в скором времени.
   У Анны округлились глаза.
   –Вы, вы с ума сошли! Вы просто ведьма! Как вы смеете такое говорить? – Она разрыдалась и выскочила из комнаты.
   …Наступил Новый год. Анна поставила ведро с песком, воткнула туда ветки клёна, так как в той местности, в Сибири, где она жила, ели не росли, что накануне нарвала в саду, обвесила их сделанными из бумаги разноцветными цепями, предварительно разукрасив бумагу. Повесила на них и игрушки, снежинки, сделанные своими руками из бумаги. Испекла пышный, белый хлеб, пирог, сделав косу из теста, села с детьми встречать Новый год.
   Попив с детками чай с пирогом, она легла с ними на кровать, прижав к себе.
   «Всё будет хорошо!» – сказала она сама себе. Всё это время её беспокоили слова старухи. Она с ней больше не общалась, но чувство страха та в ней посеяла.
   Морозы стали стихать, уступив место бесконечным метелям. Шёл январь 1942 года.
   … Как-то, проснувшись ранним утром, она почувствовала у своей груди сильный жар. Сынишка, уткнувшись лицом в её грудь, весь горел и стонал. Легонько отодвинув его от себя, она соскочила с кровати, дрожащими руками отыскала градусник, измерила температуру.
   «Так и есть», — у него была температура под сорок.
   Она стала метаться по комнате в поисках таблеток, уксуса, чтобы сбить температуру. Выскочив в коридор, чтобы кого-нибудь попросить посидеть с детьми, пока она сбегает за врачом, она столкнулась вновь с эвакуированной старушкой.
   – Дочька, я останусь с детьми, беги за врачом, – проговорила та.
   – Откуда вы знаете, что я собралась за врачом? – у Анны всё внутри похолодело. – Что вы все ходите под моими дверями? Я не собираюсь вас просить, я попрошу другого, кого-нибудь. Но, почему-то, соседей никого не оказалось дома. Она со слезами на глазах вернулась в комнату. Сын плакал. Этточка гладила его по голове, успокаивала.
   Она взяла сына на руки: «Сейчас, мальчик мой любимый, сейчас, мама, что-нибудь сделает. Я собью тебе температуру». Сын тяжело дышал, хрипел. Чувствовалось, что у него что-то с горлом, так как плач, крик сопровождались резким кашлем. Такое впечатление, что был коклюш. Она разыскала бутылку с уксусом. Развела столовую ложку его в тёплой воде, стала делать примочки сыну на ручки, ножки, затем протёрла его всё пылающее тельце. Температура спала до тридцати восьми градусов. Сын уснул. Сказав дочери присмотреть за братом, она пулей вылетела из барака за врачом. Она знала, что это ненадолго – впереди ночь.
   Врач дал неутешительный прогноз: скарлатина и дифтерия.
   – Что, сразу два заболевания?! – воскликнула она.
   – Так бывает, – проговорила та.
   Две недели Анна не отходила от сына. Изнеможенная от голода и страха, она похудела, даже почернела. Наступил февраль. Зима поубавила свой нрав, но метель периодически мела. Снега уже было столько, казалось, что никакое яркое солнце его не сможет растопить.
   В один из таких вечеров, сидя возле сына, к ней вновь подошла старуха, сказав: «Иди, дочка, передохни, на тебя страшно глядеть». Она подняла Анну со стула, а сама села на её место. Анна, уже ничего не соображая, прилегла на лежанку, застеленную рогожкой. Она забылась на какое-то время, но вдруг очнулась, почувствовав на себе чьё-то прикосновение. Она не могла понять, где она и что с ней происходит. Соскочив с лежанки, глянула в сторону сына, где сидела старушка. Старуха встала и отошла. Анна увидела, что сын спит, но спит странным сном –вытянулся, повзрослел. Малыш больше не дышал.

24.07.2019г., Москва