Франц Кафка. От вины к прощению

  Франц Кафка (1883-1924), несомненно, один из величайших писателей XX века, чьё творчество уникально по форме и содержанию. Его фундаментальные романы остались незавершенными в разной степени и «увидели свет» уже после смерти автора и вопреки его воле – Кафка завещал своему другу Максу Броду сжечь все его литературные труды. При жизни он не был знаменитым и популярным писателем. Так или иначе, большинство произведений Кафки отражали его конфликт с отцом. Особый «педагогический» интерес представляет его «Письмо отцу» (1919) так и не дошедшее до адресата.

Хочу поделиться своим пониманием взаимосвязи вины, наказания, ответственности на примере отношений Франца Кафки со своим отцом и привести следующую цитату из «Письма отцу»:

«Непосредственно мне вспоминается лишь одно происшествие детских лет. Может быть, Ты тоже помнишь его. Как-то ночью я все время скулил, прося пить, наверняка не потому, что хотел пить, а, вероятно, отчасти чтобы позлить вас, а отчасти чтобы развлечься. После того как сильные угрозы не помогли, Ты вынул меня из постели, вынес на балкон и оставил там на некоторое время одного, в рубашке, перед запертой дверью. Я не хочу сказать, что это было неправильно, возможно, другим путем тогда, среди ночи, нельзя было добиться покоя, – я только хочу этим охарактеризовать Твои методы воспитания и их действие на меня. Тогда я, конечно, сразу затих, но мне был причинен глубокий вред. По своему складу я так и не смог установить взаимосвязи между совершенно понятной для меня, пусть и бессмысленной, просьбой дать попить и неописуемым ужасом, испытанным при выдворении из комнаты. Спустя годы я все еще страдал от мучительного представления, как огромный мужчина, мой отец, высшая инстанция, почти без всякой причины – ночью может подойти ко мне, вытащить из постели и вынести на балкон, – вот, значит, каким ничтожеством я был для него».

Этот отрывок демонстрирует совсем неэффективный метод наказания.
Читая «Письмо», у меня возникло ощущение, что Кафка и обвиняет и, в то же время, пытается оправдать отца и себя самого. Наверное, потому, что это отец и сын. На мой взгляд, вся трагичность в том, что не может ребенок идти против отца – это заведомо обреченный путь. И само наказание для них двоих в этой ситуации стать такими чужими и в то же время зависимыми друг от друга.

Как-то недавно я невзначай спросила у дочки: «Как ты думаешь, почему бывает, что люди ругаются?». Она меня удивила ответом: «потому что - разные». Я думаю, это действительно так. А вот, что в своем письме пишет Кафка:

«Во всяком случае, мы были столь разными и из-за этого различия столь опасными друг для друга, что если б можно было заранее рассчитать, как я, медленно развивающийся ребенок, и Ты, сложившийся человек, станем относиться друг к другу, то можно предположить, что Ты должен был просто раздавить меня, что от меня ничего бы не осталось. Ну, этого-то не случилось, жизнь нельзя рассчитать наперед, зато произошло, может быть, худшее. Но я снова и снова прошу Тебя не забывать, что я никогда ни в малейшей степени не считал Тебя в чем-либо виноватым. Ты воздействовал на меня так, как Ты и должен был воздействовать, только перестань видеть какую-то особую мою злонамеренность в том, что я поддался этому воздействию».

Но дело ведь не только в различиях, а в способности и желании услышать другого, понять:

«Я был робким ребенком, тем не менее я, конечно, был и упрямым, как всякий ребенок; конечно, мать меня баловала, но я не могу поверить, что был особенно неподатливым, не могу поверить, что приветливым словом, ласковым прикосновением, добрым взглядом нельзя было бы добиться от меня всего что угодно. По сути своей Ты добрый и мягкий человек (последующее этому не противоречит, я ведь говорю лишь о форме, в какой Ты воздействовал на ребенка), но не каждый ребенок способен терпеливо и безбоязненно доискиваться скрытой доброты. Ты воспитываешь ребенка только в соответствии со своим собственным характером – силой, криком, вспыльчивостью, а в данном случае все это представлялось Тебе еще и потому как нельзя более подходящим, что Ты стремился воспитать во мне сильного и смелого юношу».

Если еще проанализировать повесть Кафки «Превращение», в которой главный герой работает коммивояжером, обеспечивая семью (ведь иначе «хозяин снова стал бы преследовать родителей старыми требованиями»), а потом внезапно превращается в мерзкого таракана и становится обузой для семьи, то становится ясно, насколько чувство вины главного героя (и самого Кафки) связано с гиперответственностью. Он считает, что от него зависит благополучие семьи, и если он не несет это бремя, то автоматически становится ненужным и даже вредным насекомым в своих глазах и в глазах окружающих, не заслуживающим ни малейшего сочувствия.

Кафка ищет выход, он очень справедлив, на мой взгляд. Его речь настолько четкая, выверенная. Он мастерски описывает чувства словами. Его письмо стоит прочитать всем отцам и матерям. Он умер в 40 лет от туберкулеза, имел целый букет хронических заболеваний. Вот как физически переживал Кафка внутренний конфликт:

«Меня занимали лишь заботы о себе, заботы самого разнообразного свойства. Скажем, беспокойство о собственном здоровье; возникало оно легко, то и дело рождались маленькие опасения в связи с пищеварением, выпадением волос, искривлением позвоночника и так далее, они имели бесчисленные градации и в конце концов завершались настоящим заболеванием. Но так как я ни в чем не чувствовал уверенности, каждую минуту нуждался в новом подтверждении своего существования, ничто по – настоящему, бесспорно, не принадлежало мне, одному только мне, чем распоряжаться мог бы только я сам – поистине сын, лишенный наследства, – то, разумеется, я стал неуверен также и в том, что было мне ближе всего, – в собственном теле; я вытягивался в длину, но не знал, что с этим поделать, тяжесть была слишком большой, я стал сутулиться; я едва решался двигаться, тем более заниматься гимнастикой, оставался слабым; всему, чем я еще обладал, я удивлялся как чуду, например хорошему пищеварению; и этого было достаточно, чтобы потерять его, открыв тем самым дорогу всякого рода ипохондрии…»

Хрупкий интроверт, создавший огромный неповторимый литературный мир. Я кроме «Письма отцу» прочла «Превращение» и не дочитала его «Процесс». Очень хочу прочитать «Замок».

Еще после прочтения «Письма» у меня появилось чувство (и мысли), что каким-то образом оно связано с евангельской притчей о талантах. Слова раба, адресованные господину, поручившему ему 1 талант (в то время крупная денежная единица): «господин! Я знал тебя, что ты человек жестокий жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал и, убоявшись, пошел и скрыл талант твой в земле; вот тебе твоё». Думаю, это напрямую не относится к Кафке, но его отец был предприимчивым торговцем и неслучайно в «Превращении» профессия Грегора тоже связана с торговлей. Общее, наверное, то, что в этой фразе нет любви, доверия, а есть обида и страх, как будто имеется в виду: «я не хочу приобретать на твой талант что-то еще, т.к. считаю тебя жестоким, и я не хочу работать ради тебя. А, если я приобрету бОльшее, то это прославит тебя, а, если потеряю, то боюсь, что ты накажешь меня». Это про отношение с Богом, но ведь отец подает пример отношения к Богу.

По-моему, Кафка переживал свою вину в каком-то широком смысле, как часть своего рода что ли… Не знаю, как сказать, но, всё же чувствовал, что и отец его не во всём виноват. Но простить обоих – и себя и его - не мог. Не было примера в детстве «как прощать», был только «как обвинять». Он и обвинял, то отца, то себя. А взять часть вины (ответственности) никак не получалось.

Конец письма очень интересен. Кафка предполагает, каков будет ответ отца (пишет как будто от его лица):
«Бывает война рыцарская, когда силами меряются два равных противника, каждый действует сам по себе, проигрывает за себя, выигрывает для себя. И есть война паразита, который не только жалит, но тут же и высасывает кровь для сохранения собственной жизни. Таков настоящий профессиональный солдат, таков и ты. Ты нежизнеспособен; но чтобы жить удобно, без забот и упреков самому себе, ты доказываешь, что всю твою жизнеспособность отнял у тебя и упрятал в свой карман я. Теперь тебя не касается, что ты нежизнеспособен, – ведь ответственность за это несу я, а ты спокойно ложишься и предоставляешь мне тащить тебя – физически и духовно – через жизнь. <…>. Но, в сущности, ты в данном случае, да и во всем остальном доказал мне только то, что все мои упреки были справедливыми и что среди них отсутствовал еще один, особенно справедливый упрек, а именно упрек в неискренности, в угодливости, в паразитизме. Если я не ошибаюсь, ты паразитируешь на мне и самим этим письмом».

Таким образом, за обвинение отца у сына возникает чувство вины за обвинение. Я думаю, Кафка не мог бросить своё обвинение, т.к. у него совсем не было основы – он боялся упасть, боялся начать с нуля в случае прощения отца. Он считал, что отец ему ничего не дал кроме боли, страха, вины:

«Стоило только увлечься каким-нибудь делом, загореться им, прийти домой и сказать о нем – и ответом были иронический вздох, покачивание головой, постукивание пальцами по столу: «А получше ты ничего не мог придумать?», «Мне бы твои заботы», «Не до того мне», «Ломаного гроша не стоит», «Тоже мне событие!». Конечно, нельзя было требовать от Тебя восторга по поводу каждой детской выдумки, когда Ты жил в хлопотах и заботах. Но не в том дело. Дело, скорее, в том, что из-за противоположности наших характеров и исходя из своих принципов Ты постоянно должен был доставлять такие разочарования ребенку, и эта противоположность постоянно углублялась, так что в конце концов она по привычке давала себя знать даже тогда, когда наши мнения совпадали; в конечном счете эти разочарования ребенка не оставались обычными разочарованиями, а, поскольку все было связано с Твоей всеопределяющей личностью, они задевали самую основу его души. Я не мог сохранить смелость, решительность, уверенность, радость по тому или иному поводу, если Ты был против или если можно было просто предположить Твое неодобрение; а предположить его можно было по отношению, пожалуй, почти ко всему, что бы я ни делал».

Прощение бы предполагало взятие ответственности за всю причиненную ему боль на себя и принести «хорошие плоды», приумножить добро, которое послужило бы оправданием его отцу.
 Кафка хотел показать отцу его родительскую несостоятельность, даже ценой собственного благополучия. Это борьба за власть. Отец никак не хотел признать, что он мог быть в чём-то не прав по отношению к сыну. А Кафка, скорее всего, ждал такого признания.

Но в защиту Кафки могу сказать, что он был честен, всё-таки искал хорошее в отце. Он искал правду, свободу, но не находил её в борьбе. Вообще я очень сочувствую Францу Кафке.
Свобода появляется в тот момент, когда берешь ответственность за свою жизнь. Наверное, если бы Кафка не бежал от вины и не ждал покаяния от отца, то противодействие отца было бы меньше.

Вот еще интересные цитаты:
«Так как в детстве я встречался с Тобой главным образом во время еды, Твои уроки были большей частью уроками хороших манер за столом. Все, что ставится на стол, должно быть съедено, о качестве еды говорить не полагается, – однако Ты сам часто находил ее несъедобной, называл «жратвой», говорил, что «скотина» (кухарка) испоганила ее. Поскольку аппетит у Тебя был прекрасный и Ты любил все есть быстро, горячим, большими кусками, то и ребенок должен был торопиться, за столом царила угрюмая тишина, прерываемая наставлениями: «Сначала съешь, потом говори», «Быстрей, быстрей, быстрей», «Видишь, я давно уже съел». Кости грызть нельзя, а Тебе – можно. Чавкать нельзя, Тебе – можно. Главное, чтобы хлеб отрезали, а не отламывали; а То, что Ты отрезал его измазанным в соусе ножом, было не важно. Надо следить, чтобы на пол не падали крошки, – под Тобой же их оказывалось больше всего. За столом следует заниматься только едой – Ты же чистил и обрезал ногти, точил карандаши, ковырял зубочисткой и ушах».

«Ты путаешь дело и человека: дело сбивает Тебя с толку, и Ты немедленно решаешь его, не выслушав человека; все, что удается потом сказать, еще больше раздражает, но никогда не переубеждает Тебя. Затем от Тебя можно лишь услышать: «Поступай как знаешь. <…> И все это с неприятной, хриплой нотой гнева и полнейшего осуждения, от которой я теперь только потому дрожу меньше, чем в детстве, что безграничное чувство детской вины частично заменилось пониманием нашей обоюдной беспомощности».

Обвиняющий берет ответственность за обвинение на себя, значит, он должен вести себя лучше, чем тот, кого он обвиняет – в итоге, когда случается промах (если не сидишь на месте, а действуешь), то опять возникает чувство вины. Обвиняющий становится похож на того, кого он обвиняет и борется сам с собой. Для Кафки увидеть себя превратившимся в отца было бы крушением всей системы, всего приговора и осознанием того, что ему надо меняться самому.
И ещё мысль. То, что раздражает в другом человеке, пугает, то часто просто не признается в тебе самом. Если отвергать это качество в человеке и обвинять, то, как раз этого качества и будет не хватать обвинителю. Чуточку бы Кафке отцовской решительности, горячности. Но именно этим отец ранит сына, демонстрирует плохие стороны этих качеств, поэтому они становятся закрытыми, и сын не может научиться им от отца и всё больше стремится быть на него не похожим. Так же и отец не терпит чувствительности и мягкости.

У отца Кафки тоже было очень много вины, но в силу характера, он эту вину внутри себя не задерживал, а выражал в критике других людей. Вся его трудная жизнь: работа с детства, голод сделали его закаленным, он избавился от лишних чувств в пользу действий, он выживал. А робкий чувствительный сын вызывал у него страх, воспоминание о собственной слабости и беззащитности, и он травил этого мальчика жесткими способами, которые когда-то подействовали на него самого.

У Кафки был маленький островок свободы – его творчество. Та часть личности, которую он действительно берег, ценил. Поэтому весь Кафка остался в нём. Он принял этот талант и преумножил – пусть это были вина, страх, боль, но и через это «наследство» он постигал истину.

 Я думаю, просьба сжечь то единственное, что он считал ценным и любил – свои недописанные романы, всё своё литературное творчество, могло быть продиктовано тем, что Кафка чувствовал - обвинения отца хоть и справедливы, но не несут добра, любви. Может, он решил пожертвовать самым дорогим, для того чтобы его книги не стали вечной «уликой» против отца, т.к. чувствовал, что жестоким и непримиримым является и он сам? Слишком важен был для него отец... Стоило поверить в любовь, ведь она и правда была друг к другу, но страх показать её причинял боль им обоим.
  Мне кажется, в конце жизни Кафка смог простить своего отца и себя. И его книги не случайно «остались в живых» в назидание отцам и детям.