Семь восемьсот

Семь восемьсот.

 По вечеру, когда ветер ненадолго стихал, мы шли на берег смотреть дымы. Там , в жилом селе топили печи и дымы столбушками подымались ввысь.
Они колебались от  сонного прозябшего воздуха ноября.
Каждый хотел к дыму и огню, потому что мы изожгли последние  дрова и теперь мёрзли.
Давно не снимали одежды взрослые, обтрепались и завшивели, а самые младшие дети, которые досюдова дошли, вымерли все.
Померших мы таскали в ров, за иссеченные пни, где от степи можно было подышать травой, а с болот, окруживших наше спецпоселение доносило свежесть и запах воды.
Только через шестьдесят лет я узнал, что там лежит семь тысяч восемсот человек.  Половина из них- наши.
 Я не помню нашего языка и как мы жили у моря. Стал говорить грубо, принял на себя другую личину и имя прикипело ко мне своей русскостью и втесалось в мои поступки. Но вот, во сне, однажды, я так ясно увидел отца, всего раз в жизни. И он назвал меня : майн либе Франц.
 Я так испугался, святые угодники!
 Проезжающий мимо конвой гонял нас, детей, от огорожи, которую мы тайно разбирали, чтоб сходить в пролесок за валежником. Благодаря отцу, сохранившему  прадедово кресало, можно было от нас всем соседям зажечь костер и обогреться.
Наступала зима. В середине ноября она уже прочно укрыла наши халабуды снегом и стало немного теплее после голой и голодной осени, унесшей последних трудпоселенцев на наших болотах.
 Сюда отца и других послали строить шахты, но когда их привезли, начались болезни и за месяц, пока ждали привоза продовольствия, половина людей перемерло. В этих болотах их выпустили умирать, все так и поняли скоро. А про шахты сказали, что разведка ошиблась и уголь на пятьсот километров ближе к горам. Но довезти туда людей не было никакой возможности.
 Но ещё раньше было сказано, что тут готов нам стройгородок, кормят и есть бараки. Это написал нам отец ещё из пересылки,  потому мы и сорвались из нашего Судака.
 С нами ещё несколько знакомых баб с детьми поехало. Но те пропали уже через неделю такой здешней жизни.

 После осени отец ходил в ров и приносил оттуда куски мяса для нас.  Сам он это мясо не ел, а плакал, лицо его стало вдвое шире, он жевал кору горького дерева и мох, старался больше пить, но его голод не утихал, рыба  на уду не шла, придавленная холодами, опускалась  на дно и не из чего было сделать сеть.
 Каждый день говорил отец про то, что привезут муку, а оставалось нас все меньше.
Кто из мужиков мог, тот ушел, но  ВОХРа  за ними даже не гонялась. Работники из бежавших были уже никудышние, лечь да помереть, а через болота ещё никто не проходил.
 Наши охранники жалели на нас даже пуль, полагая, что мороз и волки сделаю за них подлую работу, уже такой подлой сразу за забором не казавшейся.
Однажды отец принес нам мяса снова, но у нас не было костра сварить его, а кресало сломалось.
 Комендант нашего поселения уехал в городок по воде, перед ледоставом, мы ждали баржу с продуктами, но теперь уже она не могла войти к нам. Надо было дожидаться зимнего хода.
В тот день в соседней халабуде, где жила семья Рейзер, все замёрзли.
- Иди, Франц,- сказал мне отец,- ты уже старшой , у меня нет сил, обери их, принеси одежду.
 Я и брат Пауль пошли за тряпьем к Рейзерам.
Они все лежали навзничь, белые и тихие, будто уснули только недавно, но по двоим младшим девчонкам, по их щекам, вырос иней, пушистый и почти синий в сумерках. На вид они были черно- белые, как на открытках, что присылала нам тётушка Анхела из Потсдама, до войны.
- Далеко теперь ходить не надо.- сказал Пауль и сглотнул слюну, глядя на девочек.
 Мы перевернули их окостеневшие тела, чтоб развязать истрепанные платки и 
Оставили их только в платьишках.
 Ихняя мать приехала летом, вместе с детьми, к своему мужу Рейзеру, который в Судаке был цирюльником и самым ловким брадобреем, как говорил отец.  Они рисковали, как и мы. Думали, тут выжить лучше, чем у нас дома, где уже люди сами голодали, заключенные во временные пункты и всех собак поели по дворам.
 Их  отец Рейзер, сидел в углу мертвый, мать свернулась у остывшего костра.
 Мы принесли тряпье домой и укрыли им нашу мать, а потом сели ей на ноги греть ее. Она уже не вставала и говорила только шепотом.
 - Зима уже, замёрзла речка то...- бубнил себе под нос отец.- туда можно.
  Пауль заплакал, как девочка. Мне стало стыдно, я ударил его в лоб кулаком , но Пауль вдруг   задышал, как заезженный лошак и выпучив глаза скакнул на меня.
 Он целился куснуть меня, чтоб оторвать кусок мяса, но отец его пнул и сам упал от слабости.
 Пауль выбежал из хатки на улицу.
- Вернётся...- равнодушно сказал отец.- поест и вернётся
 Я тоже хотел плакать, но это бы отняло у меня силы и я сдержался, сунул в рот рукав и пожевал.
- Конвойры то наши только завтра с проверкой придут...- слабо сказал отец,- иди, лёд встал, да обходи синие льды, там промоины... Иди по белому, а как почуешь стук , то ползи.
Как к людям придёшь, скажи, что звать тебя  Федька, а фамилия  твоя Яковлев. Что ты не от нас...а потерялся. Русский ты знаешь, а про наш забудь. Совсем лучше не говори, потом, поучишься, послушаешь и уже говори. Но не по- нашему! По их говори.
 - Я вам еды принесу,- всхлипнул я.
- Нет, пристрелят. Найди Пауля и иди с ним
- Боюсь я его! - крикнул я из последних сил, - боюсь его!
 Отец, будто улыбнулся. Мелькнуло на его голубом лице как будто сожаление.
- Что ж...жалко... Иди, сын. Роди детей, за всех нас, чтоб их много было, слышишь? Много роди, люди будут, они за нас поживут...
 Я подполз к отцу, погладил его по колючей пухлой щеке, потом к матери. По лицу ее пешком ходили вши, глаза она уже не открывала, они слиплись под жёлтой коркой. Мать чуть слышно сжала мне руку и другой рукой дала мне старый свой нательный крест. Он у нее всегда в руке был, а теперь лег мне в ладонь и стал, как родной. Ева её звали. Вот это я боялся забыть более всего на свете.
 Я вышел на свет и защурился.
Во всем поселении никто не подал бы мне, все бы только ждали, что я сам помру.
Я вышел на лёд, омочив сразу у берега ноги. Они уже с утра ничего не чувствовали, потому и вода ледяная меня не напугала. Но дальше лёд был толще и белее и я пошел.
- Ева, Ева, Ева…-шел я и замерзающими, словно бы деревянными губами наговаривал пеоред своим долгим молчанием, чтоб наговориться до оскомы.
 С другого берега был слышен петух и чья - то незлая брань на скотину.
 Я представил, что мне дадут молока и пошел ещё быстрее.
Потом представил наши синие горы и на них замок, и синь вдали. К морю мы ходили редко, много работали с отцом,собирали по полу мусор, жгли его в кубах, шили разную обувку, словом, учились ремеслу нашего рода. Потому и было оно мне дорого, это не насытившее меня море.
 Но на полпути реки, я обернулся, словно услышал внутри себя чей - то голос.
 За мною шел Пауль. Глаза у него блестели, он уже подошёл ближе и на лице его грязь засохла напополам с кровью.
 Я пошел скорее, отходя от него.
Пауль что то замычал, застонал своим ломающимся голосом  и мне стало ещё страшнее.
 Я не глядя назад, спешил не отрывать ноги ото льда и все шел и шел, хоть лёд стал прозрачным и затукал.
  Слышал я ещё, как треснуло за мной и голос Пауля, который говорил ещё, но я давно не понимал, что.
 Оглянувшись, я только увидал одну руку, красную и дрожащую, что обламывала лёд снизу из- под реки и быстро высунувшись раз пять- шесть, она исчезла и все стало тихо, только из- подо льда  несколько раз что-то ударило с силой.
 Я упал на лёд и пополз, глядя под воду, где все от солнца было видно и былинки подводной травы и спинки мелькающих рыбок, больших и маленьких.
  Так я достиг берега, заполз на косогор и на четырех костях пошел за хребет, откуда виднелись жилые дома и дымы над дерновыми крышами.
А небо из молочного стало голубым, прояснилось.
 Я сорвал сухую траву и пучком сунул в рот.
 Сразу мне стало приятно от травы, пришел горький вкус ее в голову, и в нем был дух нашего Судака, сухой и пряный дух, и так я дошагал до ближнего дома, где  на задках баба в сером вязаном платке бросала лопатой дымящийся навоз.

 

...