Дочка

Дочка.

   За много лет, что пролетели почти невидимо для этого маленького уголка, она слилась с пейзажем и стала неотъемлемой его частью. Корова на зелёном поле, чуть окатистом, окольцованное глухим лесом. Часто казалось по вечерам, что неведомые великаны воткнули в землю свои гребешки, со сломанными зубцами и теперь они чернеют лесом, пиками указывают прямо в небо, ровной и цельной грядой.
   
   За десять последних лет поле застроили домиками - дачками, изгнав оттуда  кувыркающихся по весне бекасов, цапель, стерегущих лягушек в заболоченных колеях, и сладко - пьяный, свежий, словно осязаемый, туман, ползущий с маленькой лесной речушки, на границе поля и леса.
   Нет теперь и её...
   
   Но последние годы своей коровьей нехитрой жизни она жила у новых насельников деревеньки, купивших участок со старым срубом, привезённым из военного городка, который в своё время успел побыть и клубом, и сараем, и гауптвахтой.
   Участок "новеньких", располагался в самом конце деревеньки и вскоре они разобрали серый сруб и поставили справный новый дом, под номером "двадцать восемь", переехали туда из города, насовсем, и завели хозяйство, состоящее из пяти индюков, шестерых гусей и десятка кур.
   По натуре, хозяин, Фёдор, был мужчина неуживчивый, недавно как пенсионер, и всегда его резкое словцо пугало других, оккупировавших деревеньку, дачников. В ней все были родственники, дальние и близкие, и многие совсем не примечательные, но в каждом присутствовала особая местная кондовая гнильца : зависть к трудам других, а более, зависть к плодам этих трудов.
   Они не любили Фёдора и его семью : говорливую толстую жену Марийку и дочку Надьку, которая вышла замуж, родила и ушла от мужа, чтобы жить тут и растить маленького и донельзя избалованного Алёшу. Когда приезжал отец Алёши из города, на всю деревню поднимался крик четырёхголосый и вполне себе разнообразный. Лаялась Марийка короткими оскорбительными матерками, орал надрывно Фёдор, краснея лицом и бычьей короткой шеей, визжал Алёша, разрываемый матерью и бабкой. Им вторила, чуть гнусавая Надька, и сам её неудачливый муж.
   Потом он прыгал в свою пятёрку и уезжал, давя на газ.
   Деревенские в это время , выпрямлялись, закусывали своими протезами губы и ждали, чем дело кончилось. Но дело не кончалось, а постоянные скандалы развлекали их скудную на события житуху.
  - О, Надька - то стервь какая, обманула мужика и кинула...сука...- Шипела курносая баба Тоня, сидя у памятника павшим воинам с малорослым сынком Сашенькой.
  - Да ну её. Городская она и есть.Что ей там в Маскве терпеть та...Тут вон какая хата- глядеть не наглядеться...У тебя, небось, не будет такой, мам.-И Сашенька задумчиво и недобро втирал бычок от папироски в сивую траву.
   Но когда наступила осень, городские привели на свой обширный участок Дочку. Корову бабки Дуси, живущей у края деревни.
   Дуся, жёлтая и сухая, улыбающаяся двумя зубами старуха с покрученными, как деревья на куршской косе пальцами - грабками, с воодушевлением перевела Дочку во двор к москвичам.
   Деревенские добряки не сказали, что Дочке уже четверть века и это, судя по её рогам, её последние годики.
   Но Дочка, благодарная за тёплый сарай и сытный корм, который Фёдор подваливал ей с избытком, стала неуёмно доиться и приносить, аж тридцать шесть литров в день.
   Сено для Дочки было куплено в колхозе, комбикорм,в аккуратных железных бочках поставлен в сарае, Фёдор, сильный мужик, доил её сам, сперва больно и резко дёргая, но Дочка привыкла, быстро поправилась, округлилась и перестала дрыгаться от нескладной дойки.
   Деревенские не знали, что Надюхиным родителям пришлось потратить на покупку дома все сбережения, но зато он получился высокий, звонкий и просторный. Скандалить в нём было одно удовольствие... Они сдали городскую квартиру, тем самым лишив Надюху всякой надежды устроить свою порушенную жизнь и переехали на воздух, чтобы Алёшенька был здоров, весел и сыт.
   В Алёшеньке дед и бабка не чаяли души, всячески противопоставляя себя "негодной мамке" и "отцу - пофигисту". Отец же, поездив с претензиями год, пропал, вместе с алиментами. Зачем они развелись, Надюха понимала меньше, чем зачем они женились, но так случилось, точнее, так совпало, что он не нравился никому и ей самой тоже перестал нравиться под тугоплавкими, но тяжёлыми каплями нетерпения Марийки и Фёдора. Они требовали денег, а молодой муж как работал охранником в школе, так и работал, хотя любил и жену, и сыночка. Но не такой судьбы хотели Надюхе родители, а другой, значительно лучшей! А так, как жили они все вместе, лодка разбилась, их разбросало по берегу и молодой отец, освободившись, как Ганс в сказке про принца -лягушонка от железных обручей семейных обязанностей, однажды ушёл в никуда. И обратно его уже не пустили. Надежда была женщина слабая, в отличии от своей ломовой матери и её подкаблучного супруга, потому и уступила. На воздухе Алёше и впрямь, будет лучше.
   Надюха иногда расстраивалась,думая о том,что её,в сущности, и любят из -за Алёши...Да, его уж они так балуют, что страшно становится.
   Частенько Надюха ездила за едой в ближний военный городок. Мать с отцом наряжали её в яркие шмотки и пускали, как овечку на закланье, авось кто позарится. Но, так, как она малость растолстела на деревенских разносолах и коровьих лакомствах, и полнота ей не шла, пришлось возвращаться в звонкий дом снова одной. Сидеть с Алёшей пришлось несколько лет, ибо мать и отец не видели смысла в том, чтобы Надюха работала- денег от сдачи квартиры было достаточно, чтобы безбедно жить в захолустье, держать хозяйство и содержать дом.
   Порою, узнав о существовании коровы в шаговой доступности наезжали богатеи из коттеджного посёлка, за молоком, и Надежда, выбегая за калитку, лукаво посверкивала глазами, передавая тёплые приторно пахнущие банки в руки молодых, и не очень, подтянутых и загорелых дяденек.Только после этого её разбирало. Она гоняла Алёшку, ругалась, задыхаясь и ревя, на Фёдора и мать, получала свою долю уколов и ударов по самолюбию, ещё раз слушала, какая она никчемная, тупая, гулящая стерва, и что на неё никто не посмотрит больше никогда. Что она, Надюха, куда хуже своего брата Андрюши, который живёт в Лондоне и не знает горя.
  - Зато я рядом с вами! - Кричала она в сердцах.
  - Да лучше б ты куда- нибудь со своим хахалем свалила. - Отвечала мать, обзывая Алёшиного отца .
   В минуты этих весёлых выяснении Алёша сидел за столом, и, обычно, что - нибудь ел.
   Бабушка раскормила его до бесформенности, и теперь, Надюха, чтобы достойно пережить скандал, тоже ела, чтобы показать, что она не хочет ссориться. Потому что она не может уйти. Или просто не хочет.
   
   Корова, до самой поздней осени паслась на полях, лугах, окружающих деревню и под лесом. Её бело-палевая фигура, живописно перемещалась с одного края видимого горизонта на другой.
  Частенько прибегали дачники, жалующиеся на то, что Дочка заходит в их огород и ест всё, что ей попадётся. Съела на заливе капусту, потоптала топинамбур, устроила лёжку в кустах декоративно наперстянки. Ну да, устроила. Не нравится - стройте изгородь. Здесь деревня, а не дачный посёлок! Надюха не смела отбиваться от нападок местных, потому что здесь хозяйкой была мать, а она несла образ достопочтеннейшей и законопослушнейшей государыни - рыбки.
   Только домашние знали её нрав.
   Поутру, когда Надюха ещё спала, упитанную фигуру почтенной Марийки можно было увидеть то на огороде, то у речки, с молодецким размахом, кидающую вентиль для рыбы, то на поле с граблями, где она гортала сухое сено.
   Надежда, ничтоже сумняшеся, тоже тянулась, без удовольствия, на поле, где мать, пошедшая красно - бурыми гипертоническими пятнами жарилась на солнце вместе с бабкой Дусей.
   В это время Фёдор, обматерив всех, спал с Алёшенькой у телевизора, ибо его попросили помочь в момент , когда у него болели ноги, или руки, или просто хотелось выпить, но было жарко и нельзя.
   Заготавливать для Дочки сено было приятно и весело. Оно, скошенное изрыгающим вечное недовольство Фёдором, довольно быстро делалось невесомым и душистым, почти кисейным. Трава складывалась в красивые копычки, в которые так и хотелось занырнуть. Надюха, подоткнув длинную юбку под резинку, ловко разбиралась, при желании, с целыми делянками сена и ей не составляло труда сметать стог. Дуська, хоть и разменяла восьмой десяток и мать Марийка, совсем побуровевшая под конец трудов, работали споро и охотно. Дочка, пожёвывающая свежую траву, смотрела на деловых тётушек взглядом полным древней коровье печали и самодовольства. Один рог её был опущен книзу, второй, будто отдуваемый ветром, завернулся назад. Такая дивная коров была.
   Зимой она нежно запушистилась, и брюхо, в котором уже ворочался телёнок, висло почти до земли. Фёдор, глядя в окно, как по молодому снежку ходит Дочка, даже смахивал слезу на свою воспитомку.
  - Толстая...- Говорил он с придыханием, намазывая ломоть хлеба вареньем поверх слоя сливочного масла.
  - И доход приносит.- Вторила Марийка, прищуриваясь.
  -Да ну, нахрен. Какой доход...Жрёт много. Комбикорма сожрала на шесть тысяч уже. Сена на двенадцать.
  Сена , конечно, приходилось докупать, потому что, Фёдор, часто поддаваясь своему вспыльчивому характеру, из принципа гноил его на поле. Да и знал, что деньги будут, что всё равно, сена они купят.
  - Зачем тогда сушили его...- Вздыхала Марийка.- Сколько я байдалась с ним?
  - Тебе надо - ты его и вози.- Отвечал Фёдор.
  Алёшенька тоже ел масло, вылавливая его из громадной миски вареников.
  - Может, не надо его так кормить, - робко спрашивала Надюха.
  - Я что, неправильно питаю его? Что, я ему зла хочу? У нас что, нездоровая еда? Ты видела сына Мухина? Видела?Он жирный,как два Алёши. А Алёша у нас ещё ничего.
  - Нет, уже...
  - Ну, конечно. Опять мать всё неправильно делает, опять мать говном ребёнка кормит!-Начинала свою песню Марийка, вздёрнув крылья носа и алея на глазах.
   Марийка начинала кричать и Надюха уползала в свою комнату, увлекая за собой Алёшу, но Марийка, обычно, шла следом.
  - Что -то я не пойму, чего ты меня так ненавидшь, тебя, между прочим, никто под твоего кобеля не клал.т- Рычала Марийка на дочь.
  - А причём тут это? - Виновато спрашивала Надюха.
  - При том, что у тебя рожа недовольная всё время.
  -Я не потому недовольная, а потому, что ты его перекармливаешь.
  - Тогда иди, сама вставай за мартен и готовь. Никто только не будет жрать твою готовку.
  - Мам, чего ты кипятишься...
  - Чего кипятишься, того!
  - Да ещё при Алёше. Можно подумать...
  - Думай, думай, у тебя время подумать есть, у меня нету. Мальчика моего постоянно дёргаешь.
  - Я его мать, я его воспитываю.
  - Какая ты мать! - Донеслось с кухни.
  Надюха, пряча навернувшиеся слёзы, ушла в сарай.
   Дочка жила в большом срубе, в тепле, и теперь, зимой, дверь была завешена ватным одеялом, чтобы не ушёл дух.
   Пахло навозом, соломой, сеном и молоком. Надюха постояла, поплакала и погладив, лежащую непрестанно жующую корову, обобрала с тут -же намокших о её мокрую шкуру ладоней, мокрую белую шерсть.
  - Теперь...куда нам от тебя деться...и тебе от нас...- Спросила Надюха Дочку и саму себя. В доме ждал Алёша. Надо было почитать ему перед сном.
   
   2
   
   Весна пробудила большую воду и речка подошла почти к самому краю косогора, на котором стоял дом. Маленькая и быстрая, она затопила округу, оставляя вместе с талой водой щук в илистых ямах и лягушачью икру на тропинках. Алёше исполнилось четыре года, он весело бегал по грязи и палкой бил по лужам, рассыпая солнечные и грязные брызги по сухой измочаленной ветрами траве лужка. Выгнали и Дочку, которая вяло тыкалась мордой в траву, похожую на паклю и устилающую весь луг до самого леса. Дочка отфыркивалась волоча брюхо. Она неделю назад ушла в запуск, перестала доится, и это говорило, что телёнок родится только в мае. Дай бог к концу.
   Дуська приходила иногда тихо, без звука,постоять за оградой и послушать, как Фёдор доит Дочку, порою покрикивает на неё, что та освобождает хвост и шалит, порою, перетопнет, и вывернет ведро...Тогда вообще : мат - перемат...
   Зимой,Фёдор спросил Дуську:
  - Ну, и когда же корове телиться?
  - Телииться?- Широко разинув рот спрашивала Дуська,приседая.-Мабуть...весною.
  - Ты когда ставила её?
  - Стаавила? Я? Николи. Николи не ставила. Як к быку бигала, в Банищи, такмо и телилася потом. А сбегала, раз, по лесу, потерялася, искала её. Она мне потом, двойняток пришорохала.
  - Ага...вот она где бегает. За лес, стало быть ходит...
  - Ходит, курва, было. И от тебя так, тишком, тишком и в Банищи. А там на ферме бычки...Да два! Когда не стельна ходит...Ну, тогда я её сама за лес гоню. Говорю, чегосе ты мне телёночка не навела, тырсу тебе в нос...и идёт она,глядь,стельна стала...
  - Поеду- ка я на ферму ,погляжу хоть ,что за быки.И почему их не привязывают.
   
   Фёдор, набрав пригоршни семечек, плевался, наблюдая за вознёй Надюхи и Алёши. Марийка хлопотала по кухне. Дочка нездешнее глядела на освобожденный от снега простор и , наверное, ей хотелось побегать и попрыгать.
   Следом же рванулив се зелёные побеги и ростки на белом свете. Они вылезли из обескровленной земли, питая её свежестью и новым соками. Тогда луг парил от влажности и от него пахло точно так - же, как от коровьего молока, только что упавшего на дно ведра.
   Надюхе затомилось, сердце её запело тихонько, а может, застонало, но ей в весну хотелось петь, оттого и стон был больше похож на песню. Надежды новые пришли вместе с новыми ветрами.
   Фёдор совсем разбаржел за зиму, как и Марийка, обыкновенно следящая за собой, теперь же она тоже часто выходила на качелину во дворе в какой - нибудь распашонке, разваливалась всем телом и недолго отдыхала умилённо глядя на то, как Алёша выбирает курей для обеда.
  - Того убей. И того, с хохлом на головке. Нечего кормить этих петухов.- Деловито распоряжался Алёша.
   И, когда дед хватал за шею молодого петушка, истошно вопящего перед смертью, Алёша бежал за топором и ждал, когда весело брызнет горячая кровь на деревянный дрючок у входа в сарай и курчонок задёргается, и, может, побежит по двору без головы, как в прошлый раз.
   Надюха была против таких милых развлечений, поэтому и уводила Алёшу прочь.
  - Не трожь, пусть глядит . Настоящий парень деревенский, хоть смена мне будет. А то от вас не дождёшься.- Гудел Фёдор.
   Марийка завывала нежным голоском песню и Надюхе хотелось стать птицей и улететь на дальнее болото, где Макар телят не пас.
   Вечером, уже было двадцать пятое мая, Надюха пошла запирать сарай и обнаружила, что Дочка, опустив голову к земле, легла и дышит как -то тяжело. Тяжкие, со звуком, вздохи, доносились из её полуоткрытой пасти.
  Надюха повключала свет везде по двору и побежала домой.
  - Дочка рожает! - Закричала она с порога, обмётанная распустившимися волосами.
  - Не рожает, а телится, дурында. - Сказал Фёдор и побежал в сарай не обувшись.
  - О, о, я дома буду.Ииии...не могу, бедная...- С ужасом заплакала Марика.
  - А я не бедная...- Сказала Надюха и исчезла следом за Фёдором.
   Дочка телилась тяжело и долго. Сказалась её откормленность. Да и возраст. Наверное, ни одна корова ещё не доживала до такого возраста. Ливанул дождь. Безумный, густой и сыпучий. Он захлопотал по жестяной крыше сарая, чуть не перекрикивая жалобное и беспомощное мычание Дочки, суетливые поговорки Фёдора и указательные реплики Надюхи, которая, в одной чёрной майке и трико, босая и, вдруг, сразу серъёзная и пожившая, "вела процесс".
   Телёнок неохотно покидал своё теплое гнёздышко и пришлось накинуть ему на передние копытца верёвочную петлю и тянуть.
  - Сечас не тяни...будет схватка и тяни...- Командовала Надюха, словно всю жизнь не в городе прожила, а в колхозе проработала.
  - Тяни...Отпусти. Тяни...
   И Фёдор, надрываясь, тянул телёнка, тоже, выпрыгнув из тапок и возя ногами солому, смешанную с навозом и опилками подстилки.
   Дочка, будто чувствовала, что ей помогают. Страдательно мычала, ворочаясь с живота на бок, не находя себе места, дышала громко и жарко, роняя слюну.
   А дождь всё хлестал округу, набираясь новыми небесными водами.
  Наконец, телёнок родился. Дочка, ловко повернувшись, принялась его вылизывать, а Фёдор, счастливый и уставший, тёр довольно бородатую щёку и курил, глядя на пополнение.
  У телёнка была длинная белая шёрстка и совсем трогательное лицо. Надюха, чуть было не расплакалась.
  - А ты ничего, молодец, помогла мне.- Сказал Фёдор.
  - Да ладно.- Махнула Надюха рукой.- Я же помню немного, как со мной это было.
  - Дда...это не для слабонервных зрелище.
   Фёдор убрал за Дочкой, постелил ей свежей соломы и принёс ведро воды.
  - Слушай, не надо, наверное, ведро- то целое давать. А то ведь она напьётся, молоко придёт.- Забеспокоилась Надюха, вспомнив себя.- А как его выдоишь то...
  -Пусть попъёт, устала. Ну, ладно, пошли, пошли.- И Фёдор, счастливо оглядел на прощание Дочку, жадно пьющую воду и малыша, уже вставшего на ножки, дрожащие, тонкие и облепленные мокрой шерстью.
   Телёнка решено было назвать Макаром. Это был бычок, из -за этого Надюха запечалилась, что он пойдет на еду.
   - Зачем его тогда держать, если не есть?- Спросила Марийка.
  Макар, судьба которого уже была решена, был принесён в дом на следующий день.
   Он ходил, тукая копытцами по лакированному деревянному полу, а Алёша визжал от радости и умиления, бегая вокруг. Надюха высказывала недовольство тем, что малыша притащили в дом, но его не убрали, пока Алёша не наигрался. Тогда, сгребя Макара в охапку, Фёдор унёс его в хлев.
   Прошли ровно сутки, как родился телёнок. Трава, зелёная, густая, мягкая, как шёлковая бахрома, очень соблазняла Фёдора и он выгнал Дочку попастись на луг, за ворота.
   Та, стосковавшись по траве после сена, принялась есть её без отрыва. Она вернулась в хлев, к Макару, с выменем, готовым лопнуть, перекатываясь на налившихся тяжестью ногах. Макар, естественно, не смог съесть всё молоко.
   Ночью, когда все мирно спали, Фёдор, заметался по дому, хлопая дверями.
  Марийка грузно поднялась с распущенными чёрными волосами , в одно ситцевой ночнушке, Надюха выскочила из детской в пижаме, тоже, нарастапашку.
  - Что весь дом поднял...-Затараторили бабы на Фёдора, а он, бледный, в холодном поту, рылся во всех тумбочках с лекарствами, переворачивая кухню с ног на голову.
  - Дочке плохо! - Наконец, выдохнул он.
  - Так, нормально. Говорила я, что на свежую траву нельзя её пускать!- Сказала Надюха торжествующе.
  - Да говорила, говорила! - Отмахнулся Фёдор.
  - Звони ветеринарке!
  - Телефон не знаю!
  - Едь к не!
  - Ночь же!
  - У них ночь, а у нас Дочь! - Улыбнулась Надюха горько.
  - Вот дура губатая . -Рявкнул Фёдор.
  С теми словами, Надюха побежала в хлев.
   Там было жарко, влага, словно висела в воздехе. В ярком свете лампочки, от которого резало с темноты глаза, Дочка лежала неподвижно, вытянув все четыре ноги и откинув голову. Язык её был зажат между зубов, она тяжело и часто дышала, а вымя, огромное, нездорового розового цвета, раздулось и наощупь, было горячим.
  - Блин, парез.- Ахнула Надюха. - Грёбаный же ты хозяин!
   Из книжек, она знала, что кормящим мамам нельзя пить много молока- начнётся мастит или лактостаз. А в свежей траве, тоже много влаги. А ведь Дочка тоже - кормящая.
   Макар мычал из яслей пронзительным ребячьим голоском, но Дочка его к себе не подпускала, ей было больно и ,вообще, судя по виду, уже до фонаря. Всё что она могла сделать, это судорожно отгонять телёнка хвостом, вымазанным в навозе.
   Фёдор забежал в хлев.
  - Ну, что? Чего?
  - Парез, наверное. Ты её или прикарсачь, пока живая...Или...- Сказала Надюха.
  - Ну нееет... Нет уж. Ты неси лучше шприц, там у мамки возьми, и беги сюда, а я пока разберусь тут. - Возмутился Фёдор и кинулся к корове.
   Надюха дёрнула плечами и пошла к матери.
  Когда она вернулась, Фёдор растирал Дочку огромными своими ручищами пучками сена, от копыт до телепающегося, как у дохлой, живота. Дочка молчала.
  - Глянь, зажевала она?- Спросил Фёдор, уже мокрый насквозь в своей футболке, красный и напуганный.
  - Пока нет. Вот шприц и я пошла. А то смотреть не могу.
  - Ведро неси.- Приказал Фёдор.
  - Ведро?- Она что, даст подоиться? У неё молоко сварилось от температуры.
  - Неси ведро.
   Надюха повиновалась. Из хлева доносились странные звуки : Фёдор умолял и упрашивал Дочку жить. Наверное, если бы Надюха плохо знала Фёдора, то пора было расплакаться. Но ей не верилось в то, что ему было жалко дочку. Он просто не хотел, чтобы случилось так, что он оказался в проигрыше. Словом, Надька не победит, ибо она прочит Дочке смерть от пареза. А он Дочку вытащит, во что бы то ни стало.
   - Вот ведро. Да аккуратнее сне.- Сказала Надюха и тихо ушла, оставив Фёдора, ползающего в ногах у коровы.
  - Зажевала? Нет? - Спросил он, отдуваясь.
   Надюха заглянула в стеклянные полуживые глаза Дочки, покрытые плёнкой из сенной пыли и шерстинок.
  - Чё - то как то нет пока.
  - Ну уйди тогда. - Недовольно буркнул Фёдор. - Сам.
  - Между прочим, Макара рожать я тебе помогала .Если б не я...- Начала обиженная Надюха.
  - Да знаю, знаю. - Отмахнулся Фёдор. -Дуй к Лёшику. Он, наверное, проснулся от шума.
   Надюха пошла домой на немного ватных ногах. Лёшик спал, курносый, с открытым ртом, похожий на отца неуправляемым чубом соломенных волос, Марийка спала рядом, на диванчике. Надюха легла в кровать, предварительно подумав, что у неё, собственно, нет больше сил жить их жизнью. Их, а не своей, в которой нет коров, утей, гусей, собак, котов и обнимавшего со всех сторон запаха навоза. Е хотелось в Таиланд и какого- нибудь, мужика рядом.
   
   К утру, когда Фёдор уже умчался за ветеринаркой, Марийка разбудила Надюху.
  - Вставай, иди погляди на Дочку.
  - Что, подохла? - Спросила Надюха сонно.
  - Ты чего, дура что ли? Наоборот. Федя полночи молоко шприцом сцеживал. Оно как творог, застряло всё в дойках.
  - Я говорила, не пускать на траву.
  Марийка недовольно фыркнула.
  - Что ты! Вот я ему говорила, козлу, чтоб он не пускал на траву. А он пустил, на, жри, погуляй, Дочка.Чуть корову не потеряли. Убыток какой.
  - Да причём тут убыток! - Вскочила Надюха.- Он всё губит. Живая душа! Он плевать хотел на живую душу. Потому что ему всё с неба падает. Не ценит ничего он.
  - Ладно, ладно.
  - Что, ладно? Плюёт на всех он.
  - Я знаю. - Обречённо сказала Марийка. - Вот с этим монстром я и живу.
  - Не нравится - не живи.
  - А куда я поду?
  - Не знаю. Короче. Начали за здравие, закончили заупокой. Мои мужики у тебя тоже монстры все. Что-то вы одни, пушистые.
   Марийка подняла почти вертикально выщипанные брови и блеснула гневом.
  - Чтоо?А что я, пью, гуляю? Под заборами валяюсь? Да он всю жизнь на мое шее едет!!!И ты, и вообще...- И Марийка, как обычно, перешла на ор, разбудив Алёшу, который бросил в неё плюшевым мишкой.
  - Баба, зани. - Сказал он недовольно сдвинув бровки.
  - Чего он сказал?- Тут же замолкла Марийка.- Лёшик, ты чего сказал?
  - Он сказал заткнись.- Ответила Надюха.
  Марийка покраснела и стала уже не ругаться, а непрестанно гудеть.
  - Ну вот...ну вот тебе...Родной внук. Началось. Я его мать из говна вытаскиваю, ума ей вставляю, а он мне "заткнись".
  - Себе ума вставь.- Отрезала Надюха, вскочила и вышла, чтоб не продолжался скандал.
  - Задолбали ваши коровы и вы сами. То ругаются, то обнимаются.
   Ещё несколько дней, хороши, тёплых весенних дней, Фёдор ходил к Дочке каждые два часа, включая ночь, сцеживал молоко из опухших сосцов, растирал её и нянькался с маленьким Макариком. Ухаживал за Дочкой альтруистично, с энтузиазмом, а когда она встала на ноги, стал ходить гоголем, словно совершил что - то необыкновенно важное для всего человечества.
   Потихоньку, Дочка пришла в себя, но заветных тридцати шести литров уже не было. Два задних сосца не работали. Сперва, думали, что Макар крадёт молоко, гуляя вместе с матерью, потом, после скандала, Надюхе удалось убедить Фёдора привязывать Макара подальше на выпасе, что так делают все бабки, чтобы телёнок не отбирал молока.
   Действительно, Макар крал молоко, поправился не по возрасту, закурчавился, но после его "отведения", молока стало не намного больше. Фёдор, вечером собирал всё молоко за день, получалось пятнадцать -двадцать литров.
  - Мало. - Вздыхал Фёдор.
  А дачники разбирали молоко и требовали, требовали.
  - Надо ещё одну корову брать.- Сказал однажды Фёдор.- А то эта всё, негодная.
   Надюха, присутствовавшая при этом разговоре опять чуть не заплакала.
  - Да что вы с этими коровами то... Живите вы спокойно уже.
  - А деньги где?- Спросила Марийка.
  - А что, у тебя мало денег? Деньги все вон, у папы в гараже. Три мотоблока, четыре триммера, пять спиннингов. Интересно, где он на спиннинг ловит? В болоте?
   Действительно, весь гараж Фёдора был напичкан всякими ненужными и дорогими вещами по несколько штук одного наименования. Всё валялось и пылилось. Когда Марийка начинала его пилить, он бросал всё, ложился пред лице телевизора и лежал весь день. Марийка тогда, всполошённая, носилась по двору, кричала на корову, на гусей, на кур, на индюков, вспоминая, что она, некогда, тоже когда-то была городской и сейчас бы в театр.
  Но театр был всегда рядом -:банки , банки, банки.С молоком, с кислым молоком, с топлёным молоком, с сывороткой, с простоквашей...
   И все эти банки, вёдра, ковшики, под нескончаемую брань и ругань мыла Надюха. Мыла и думала...доколе?
   
   
   
  3
   
   Зимой, когда Макар заматерел и стал бодаться с алабаем Максимкой, охранителем участка, приехал брат Марийки, толстый, весёлый остряк и пьянчужка, усатый по-песнярски, дядька Толик. Он пристрелил Макарку из ружья за сенником, там- же они с Фёдором разделали его и бросили шкуру.
   Тучи воронов до самой весны выделывали пушистую шкуру Макара, бело-чёрным пятном вросшую в сухую траву. Надюха смотрела на это в окно и словно душа её покрывалась воронами, как погаными чёрными жуками.
   По весне Дочку снова отрекомендовали быку Борису из соседней деревни. Хоть Надюха была и против. Дочка, некоторое время тосковавшая по Макару, была понята только Надюхой. Надюха тоже тосковала, глядя на Алёшу, который всё больше становился похожим на отца.
   В конце февраля родилась тёлочка. Назвали её Марта. Впрочем, как обычно- скоро ведь март. За зиму Надюха похудела, кожа её стала прозрачной, глаза голубее. Волосы отросли и теперь она тупо носила косу и длинную юбку, почти смирившись с участью остаться здесь ещё, лет на пять. А там...пойдёт в школу, учить местных детей, плевать семечки с бабками, выводить цыплят по три раза в год, мыть банки.
   Однажды, она проснулась от странной тишины. Как раз наступил сентябрь, оголтелые дачники поуезжали. Вместе с ними уехала и Дочка. На мясокомбинат. Договорился Фёдор свезти её на колбасу, потому что мало доилась. Приехал с комбината немного грустный, посчитал деньги и развеселел. Выпил...
  - Она весила восемьсот килограмм! Вот как!- Рассказывал он Марийке.
   Не рассказывал только что смотрел вслед Дочке, как её уводили на бойню дюжие мужики, как она не хотела лезть на весы, а только он, Фёдор, сам завёл её туда, как она оглянулась и в нём заколыхалось сердце, и скупая, оттого жестоко жалящая слеза поползла по коричневой от деревенского загара щеке. И ушла Дочка.
   Марийка бы не поняла, всё равно бы не поняла. Зачерствело её сердце. Ну, а Надюхе всё равно. Она сама себя только понимает...
   И сегодня они поехали смотреть новую корову.
   Морозильная камера полна мясом убиенной Марты. В холодильнике, в пластиковых полуторалитровках - ещё молоко Дочки.
   Надюха не ест мясо Марты и не пьёт останки молока Дочки, которые не киснут, предательски не киснут вот уже неделю.
  А когда скиснут, Марийка напечёт из них сырников и скормит их Алёше.
  Но вот зашуршали по придворовому щебню шины. Приехали, наверное. Договорились снова корову брать. Надюха вышла в калитку. Нет, это были не Фёдор и Марийка. Это Руслан. Муж. Бывший. Приехал на своей новой серебристой шестёрке.
  Он шагнул к Надюхе такой далёкий и одновременно близкий.
  - Чего надо? - Спросила она грозно, сложив руки на груди.
   Руслан, длинный, долгоносый, светлоглазый, крутит в руке машину для Алёши. Зелёный самосвальчик.
  - Вот, Алёше. Я в Воронеж уезжаю. К матери. Не могу я больше в вашей Москве. Один, тяжело. Денег не платят.
  - А чего, работать не пробовал? - Саркастически щурится Надюха.
  - Пробовал. Мало только. Ты -же недовольна, когда мало?
  - А ты, будто доволен?
  - И я. Но я больше не могу, хоть в петлю лезь. Хоть изработайся в стельку.
   Надюха, окинув взглядом измождённого Руслана, что-то подумала, опустила руки.
  - Мать то где? - Спросил Руслан и кивнул на дом.- Алёшку дашь посмотреть?
  - А зачем тебе то...
  - Дак ведь сын...а ты жена...
   Надюха опустила глаза.
  Ветер налетел и обдал их крепким духом увядающей травы, напитанной солнцем, запахом навоза, тяжёлой болотной воды и грибной прели.
  - Погоди.- Сказала Надюха и побежала в свой большой звонкий, но несчастный дом.
   Алёша спал. Но Надюха, пошарившись с минуту по тумбочкам, скидывая в полиэтиленовый пакет разные бумажки и фотографии, набросилась на сына, как коршун, запеленав его в одеяло, половина которого волочилась по полу.
   Держа под мышкой пакет, она волокла Алёшу на улицу.
   Руслан, увидав его, зажмуренного, потного после сна, с недовольным лицом, замер на месте.
   Надюха держала Алёшу наперевес.
  - Чего ты стоишь, поехали, поехали. - Заорала она на всю деревню.
  Руслан, метнулся, открыл дверку своей недостопримечательной машины, захлопнул её за Надюхой и сыном, развернулся с грохотом, и дал газу.