золотой ключик

золотой ключик
  Глядя на себя в стекло вагонной двери с надписью «не прислоняться» он мог бы с иронией ошибиться насчёт собственного возраста. Не прописанные стеклом морщины, не уходящие никогда мешки под глазами и чуть нависшие верхние веки. Обрюзгшие от затянувшейся бессонницы щёки, лысый череп в подпушке оставшихся на макушке белых волос. Ещё больше было расстроиться нельзя, да и некуда. Лев напрасно искал что-то приятное в своём давно небритом лице, в грузной высокой фигуре. Нет, не до улыбок ему сейчас.

 Если бы ему пришло в голову описывать себя, он бы сказал : старый, уставший, похожий на большую, крепкую тень.
 Все его бабки и деды умирали за девяносто лет. Он надеялся, что тоже. Болезнь Дашеньки его подкосила. Год назад она шутила, что они за тридцать пять лет совместной жизни не побывали ещё на море, что уж точно, поедут в следующем году. Но в следующем году её уже не будет, это совершенно точно. Она недовольна только, что слишком долго умирает. Не так она бы хотела. Надежда уже давно ушла вместе с нормальной жизнью. Теперь только доживание и дожидание избавления.
 Когда они только познакомились, он уже облысел, уже примерялось появиться брюшко. Теперь лысина сияет, а сам он не ходит, а «загребает», неся собственную тяжесть, косолапя и подпрыгивая. Навязчивое недосыпание постепенно отнимает у него силу жизни. Давно он привык к ноющей боли в левом подреберье и ночному кашлю, но это невзгода временная. А Дашенька уходит на глазах.
 Полгода он ждал, что случиться чудо, что она его разыгрывает. Выздоровеет. Но прошло короткое время и вот уже он сам ждёт чуда иного рода: когда? Когда она уйдёт? Может, во сне, может, упадёт и ударится, может, не выдержит сердце? Как - нибудь, но скорее, скорее…Оказалось, что у неё очень крепкое, неизношенное сердце. Не желает останавливаться. Не хочет замолкать. Тукает и тукает, словно не в полуживом трупе, а в  молодой женщине.
Тревог – то не было, лишений тоже. Боли сердечной, неприятностей, истерик, всего этого они избежали. Счастливый брак на обломках старых ошибок. Обломки эти немного резались, кололись, тупились и стали песком, в конце концов.
 Он такой, это в крови, не изведёшь : если и изменял ей, то тихо, совершенно незаметно. Она уверена была в нём, что любит, но он и был верен. Перед самим собой никогда не чувствовал вины. Не это ли главное доказательство верности души? Не обман, а природа толкали на измены… А тут почувствовал, вдруг, что стыд душит, что должен свою Дашеньку доходить, не отдать в хоспис.
 Страшные ночи осени, подёрнутая снегом грязь на асфальте, редкие выходы на помойку с вёдрами, нагруженными кровавыми тряпками, несмолкающие крики. Квартира, затянутая и закрытая клеёнками, запах больницы, снующие туда-сюда соцработники, медсёстры, подруги, топчущиеся в коридоре. Однажды сказал : довольно. Никому, больше никому не надо её видеть, жёлтую тень с обвисшей кожей. Её, недавно ещё пышущую жизнью, полную, резкую, дерзкую, умную женщину, с интересной и неслабой родословной, с высокородными предками, давшими ей благородный овал лица, орлиный тонкий нос и высокомерные брови.
 Рак слишком медленно пожирает её. Он чего-то хочет доказать ей, однажды отчаявшейся, потерявшей своё колесо белке. Она вышла на пенсию и сразу заболела. Перестала исполнять ежедневный ритуал посещения работы и сникла, как подрубленная рябинка, сочная, с красными ягодами, с ещё зелёными листьями. Упала и гниёт, вместо того, чтобы жить дальше, матереть, седеть и крепнуть на заботливо устроенной почве.
Скоро Новый Год. Лев уже не может терпеть. Он готов бежать прочь, но ему некуда и не к кому бежать. Когда-то, в прошлой жизни у него была дочка, теперь она выросла. Ради Дашеньки он оставил её. Было бы хорошо сейчас увидеть эту незнакомую женщину, внешне похожую на него, но он не может. Он не видел её плачущей, не видел злой, не видел ласковой. Хотя она и была его дочь, она могла только равнодушно спрашивать «как дела», всегда ровным, всегда официальным голосом. Она не имела права на большее. Он не имел права на её эмоции. И сейчас она его не пожалеет, как он никогда не жалел её.
 Говорят, что есть предел всему. Он настал. Он давно настал. Наверное, когда у Дашеньки не осталось сил кричать, а потом стонать. Она теперь только открывает рот, высохший и чёрный и бьёт руками, застывшими, как в столбняке, по одеялу. Иногда, когда он не успевает с морфином, бьёт и ногами, словно капризное дитя, не могущее сказать , как её раздражает его медлительность, и, неужели он не понимает, как это ей сейчас?
 Он спит рядом, предупреждая любое её движение. Полуспит, словно нянька у колыбели. И ждёт. Смерти, сна. Он думает, что если она умрёт, вот так, вдруг, он не станет звонить сразу в «скорую», он пойдёт на кухню, ляжет на уголок и даванёт часов пятнадцать. А потом, потом примется жить заново, суетиться, двигаться, дышать. Но никак не думается, что и его дыханье может оборваться. Никак не думается, что многолетняя привычка спать в одной постели будет нарушена и злая Судьба разделит их по разным ямам. Нет…Он должен ещё пожить. Он ведь не болен.
 Страшный сон , однажды, убедил его в обратном. Иногда Лев вспоминал, что он мужчина, просыпался в поту и в саднящих болях, тяжело и часто дышал, трогал лоб в испарине. Он боялся теперь заснуть, так, чтобы крепко, рядом с ней,  колотящейся в припадках… Он поцеловал её во сне, молодую, нежную, ароматную, и во рту стало кисло. Он отплёвывался червями, белыми, толстыми, похожими на кукурузные палочки и не смог больше спать. Сидел на краю кровати и мелко крестился на угол, где во мраке едва очерчивалась икона Серафима Саровского, найденная им на помойке в восьмидесятом году. Она старая, почерневшая от времени, но с выступающим из угольной темноты нимбом и ликом видела всю его жизнь. Знала все его стенания, слабости, его сомнения, его радения, его мольбы. И всегда Серафим застывшей рукой благословлял его.
 Бульвар был наряжен капающими огнями иллюминации. Стекающие светозарный серебряный дождь сплавлялся по деревьям, обвитым  гирляндами. На самом бульваре фигурки резных домиков и ангелочков подсвечивались тёплым жёлтым светом и снег, выпавший сегодня впервые, нездешний, лёгкий, поздний, словно нёс привет из космоса. Светлое напоминание, что мы, люди, не забыты здесь, на чёрной и жадной земле, глотающей нас алчно и безудержно.
Лев тащился по бульвару, загребая промокшими ботинками снег, только полчаса назад укрывший асфальт .Снег был чист. Лев смотрел на живых, счастливых и молодых, смеющихся и радостных  людей и хотел улыбаться, но кривил рот, словно улыбка стала не сопричастностью с радостью других, а сопричастностью с болью, к которой он уже привык, до глазной красноты, до щекочущего переносье давления.
— Плесень…- сказал он сам на себя. - Вышла погулять.
 Когда – то он писал стихи и сейчас ему захотелось сесть на лавку и сосредоточиться на стихосложении . Раз уж он здесь, в этом прекрасном уголке, надо отключиться до следующего укола. Пусть Дашенька поспит. А он погуляет. Ничего нет в том худого, что он погуляет. Просто подышит, посмотрит на людей, которых давно решил не замечать.
Снег летел, вился, оседал на воротнике его заношенной, серой болониевой куртки. Когда -то он был модным, даже блондином, чем вытравил себе всю шевелюру. Ну, а теперь: увы и ах. Никогда уже не будет. Пусть только желание созерцать останется и больше ничего. Чтобы смотреть на этот мир нужно сил не меньше, чем на желание в нём жить.
 Лев, восхищённый красотой бульвара, какой не видел никогда, нескоро пришёл в себя и глянул на часы. Снег залетал за низкий, замусленный многими годами замшевый ворот куртки. Мёрзли уши, большие, голые: кепка их не грела. На черта он одел кепку, тоже было непонятно. Привык бегать из дома до магазина и до аптеки. Это близко. А так надолго не выходил давно. Забыл, как мёрзнуть можно
 Рука с часами с трудом поднялась на уровень близоруких глаз. Огоньки сливались в поток, яркий, блистающий, тонкий, паутинно  - невесомый. Лев удивлённо поднял брови. Странно. Голова его слегка наклонилась набок и он с усилием выпрямил шею .Что-то было не так, но, возможно, он просто замёрз. Лев плюнул на время и побрёл в кафе, первое, что попалось на его пути. Лишь бы в тепло.
 Он взял с собой  немного денег, чтобы «гульнуть», впрочем, не надеясь, что его совесть позволит ему это. Но, глядя на бульварную беззаботную предновогоднюю публику, решился. Кафе располагалось в полуподвальном этаже, и это была обычная забегаловка с пластиковыми столами и шумными стульями. Правда, беленькие официанточки и почти правильного вида девица на раздаче с кружевами в каштановых волосах, вполне украшали это не очень презентабельное место.
«Всё равно. Лишь бы на людях…» : подумал Лев.
 Да, конечно, ему странно сейчас, взявшему «сто» водки и салат «Столичный» под полиэтиленом, на пластиковом судке, смотреть на толкущихся молодых людей, девушек, которых они тискают и обнимают за каждым столом, слышать их хмельные шумные вскликивания, резкие, вынуждающие его покинуть старую кожу и вспомнить себя молодым. Они его вынуждают смутно радоваться ,забывая, что сердце его стало камнем в доме печали. Он был таким - же, но как быстро это прошло, а?
 Он сидел, занимая полтора стула своей крупной, растёкшейся фигурой, обнимая стакан водки сложенными руками. Тёмный, смутный, печальный, не свой здесь. Не свой нигде. Рука так и отказывалась взять стакан, и это несколько удивляло его, но ещё не пугало. Он поднял плечи, в голову ударила волна жара. Он выдохнул, взял стакан правой рукой и, разомкнув сухие горячие губы, пригубил его.
 Он сидел один за столом. Не двигался, только соображал, что должно немного отпустить, ведь скоро, а как скоро…ему можно будет поспать, убрать квартиру и сходить в парк поиграть в шахматы. Наверное, он сможет. Ведь впереди весна, и она, несомненно, для него придёт.
— Вы один? Можно я сяду? — спросил высокий голос с высоты его мечтаний.
 Лев не мог поднять головы, но кивнул. Он увидел перед собой, сначала ноги в чёрных копроновых колготках и вязаные гетры без рисунка и тупоносые башмачки, короткую юбку и кустистый край куртки, опушённой свалявшимся мехом серой ламы.
 На стол неаккуратно плюхнулся белый поднос с пузатой пивной кружкой 0,5 и двумя высушенными чебуреками, лежащими на одноразовой тарелке
«Девочка…и какая хорошенькая…» : подумал Лев и сморщился.
 Она уселась и расстегнула крючки куртки. Вытащила искусно заплетённую голубоватого цвета косу из- за шиворота и громко втянув запах чебуреков, молча принялась есть и запивать их пивом.
Лев не заметил, как улыбнулся, и, даже не криво. Даже широко, немного обнажив  обломанные клыки, выдвинутые вперёд. Он сразу нашёлся, что может спугнуть «её, хорошенькую» и закрыл рот.
Он соединил пальцы и застыл. «Хорошенькая» оттопырила мизинцы и принялась молча есть чебурек, немного исподлобья поглядывая на осевшего Льва.
Он, боязливо перебегая взглядом со своего стакана на её тоненькую фигурку в сиреневой кофточке с трикотажными сборками на рукавах, иногда словно нечаянно попадал на заострённый вырез и на висящий на груди маленький золотой ключик на витой, тоненькой, как конский волос, золотой цепочке.
«Как мило…- подумал Лев.- Я бы поклялся что это не просто ключ, а ключ от Райских Врат…Но это нескромно»
 И он уткнулся в свой стакан, в его прозрачную сферу, где водка отражала его страшное, обвисшее, старое лицо, рядом с лицом соседки смотрящееся ещё несчастнее.
Девушка была ничего, мила, но не красива. Слишком вздёрнутый нос, чуть вывернутые губы, пёсьи, с опущенными вниз краешками век, глаза, коричневатые, как гречишный мёд, неестественного цвета голубоватые волосы, но самое прелестное, это румянец, будто бы наведённый малярной кистью из свиной щетины. По мазку на каждой щеке — от самых висков, через все пухленькие, белые щёки без единой родинки. Румянец жизни…
Лев закашлялся, мучительно и до красноты лица. Девушка, приподнявшись, качнула ключиком в его сторону.
— Постучать? – испуганно спросила она, приготовив маленький кулачок и готовая сорваться со стула и стукнуть его по спине.
Лев замотал головой, насколько мог, вздохнул, зажался и, напугавшись неизвестно откуда взявшегося кашля, опрокинул стакан.
— Я…я…не болею, это так…- прохрипел он своим низким басом.
— Бывает…думала, ты подавился, дед…. - спокойно ответила девушка.
— Нет…да. - и Лев, низко наклонив обширно плешивую голову быстро съел салат в четыре присеста и снова замер, с пластмассовой прозрачной вилкой в руке.
— А я тоже не пью, обычно. Но…у меня трагедия. Сессию завалила…И придётся, наверное, идти на работу. А, может, домой, в Тутаев. -- сказала девушка писклявым и очень высоким голосом.
— Подумайте…нет уж…вы лучше досдайте всё. — протянул Лев, крича про себя, как бы чудно было позволить ей жить в его квартире, ей, свеженькой, юной, звонкой…Будет ходить там, а от неё будет светло. Даже ночью…
— Неохота. Вообще, я поняла, что выбрала не то. Лучше выучусь на мастера ногтевого сервиса, чем на юристку. Скучная работа.
— Но денежная. — выкашлял Лев.
— Не такая уж. Да я и не буду работать. Наверное, скоро замуж выйду и муж будет тогда меня обеспечивать.
— Это да…это да…
— А там уж и дети пойдут…Ну, что поступала, как дура, перетряслась, и что теперь…Вот это глупость, конечно.
— Конечно. -- осторожно улыбнулся Лев.- Вы ещё молодая…
— Ага. — и девушка принялась за второй чебурек.
  Народ, в основном нетрезвый, шумно пил, громко двигал столы и стулья, звенел посудой, матерился и смеялся. Иногда среди этого гама, раздавалась грубая ругань. Тогда Лев вздрагивал, делал выпрямительное движение спиной, будто хотел встать и тут - же, спохватившись, вжимался в собственные плечи облачённые в наброшенную шуршащую, старую серую куртку с вытертыми рукавами и размахрёнными запястьями.
 Девушка представилась Настей. Какая она была милая, непосредственная, облизывала пальцы, на которые неосторожно тёк сок с чебурека, комкала салфетки, глотала пиво небольшими громкими глотками, то и дело доставала и прятала телефон, смотря в него, как в зеркало, скашивая тёмные глаза.
— Парень мой должен позвонить. - словно оправдывалась она.- Но не звонит. Забыл, наверное, опять с друганами пьёт.
 Лев смотрел на неё, впитывая сладкое, медовое, как от цветка акации душно - приторное впечатление. Золотой ключик подрагивающий и перекатывающийся на её беспокойной грудке, её смех, звучащий короткими сессиями, будто исходящий из горлышка щегла. Он любовался на её быстрые движения, на смешные волосы, представляя, как бы красиво они смотрелись на чём — то белом, или рассветно -розоватом, или полосатом…Вспоминал такие — же юные головки ,которые ему удавалось уложить на подушки давным — давно… Думал, а вдруг? А почему – нет? Он додумался и домечтался до того, что хотел сунуть Насте большую руку свою со старым перстнем -печаткой, схватить её поперёк кисти, или за пальцы и повести к себе…Но тут все тьмы его печали обрушились на него со сводчатого потолка забегаловки.
Настя встала, отёрла салфеткой губки, кинула её на тарелку ,потянув вниз,одёрнула короткую юбку и стала молча одеваться и застёгиваться.
Лев попытался встать, но незнакомая,неведомая сила приковала его к стулу. Он тяжело опёрся на руки,поднял своё больше тело и короткими шажками выбрался из-за стола.
Настя уже пробежала мимо, махнув ему рукой и сказав: « Пока, дядь!»
— Хорошо,что не дед… - промычал Лев и едва ворочаясь, запихал непослушные руки в рукава куртки, вдруг ставшей тяжёлой, как древний деревенский тулуп.
- О, что же я такой стал, такой стал…- проворчал Лев и, как ему показалось, быстро вышел на улицу.
 Морозный воздух отрезвил его. Не увидав Насти,он осторожно,чтобы не подскользнуться на обледеневшем тротуаре, побрёл к метро.
- На всё божья воля.- сказал он глухо, заметив, что стал очень набожен за последнее время.
 А что,если он встретит её ещё раз? Нет? Ну,конечно,невозможно. Хотя,почему невозможно? Ведь он придёт сюда ещё раз. Он теперь знает это место, хорошее место, недорогое, довольно уютное. Люди,вон,ходят.Теперь хорошо : запрещают курить,а сейчас- же бы весь провонялся дымом.Сам бросил. Дашенька напугала,что он умрёт,если будет продолжать курить.А вот нет…не умер.
 Всю дорогу он думал,что Москва несказанно изменилась.В центре он не был давно.Лет двадцать. Они уединённо,тихенько жили.Без театров,без кино,без ресторанов.Только квартира,сквер,платформа и дача.Там пешочком,через лес — дачные участки.О,как хорошо это…Как прекрасен лес…А Москва ещё лучше,поистине. Он вспомнил вдруг,что не поставил на место могильный камень.Когда хоронил отца, положил его сверху,на ненавидящую его при жизни,давно закопанную тёщу. А её камень тогда отодвинули в угол ограды.
— Сейчас уже ночь. Куда же…- Подумал Лев.- Нехорошо это…кто- ж поправит? Ничего, вот буду хоронить Дашеньку и поправлю…тогда.
Он тряхнул головой, словно освобождаясь от нехорошей, навязчивой мысли, дурного сна. Потому что сказал приговор, вслух, безжалостно, обыденно. Тряхнул и всё вспыхнуло звёздочками, бегущими ,ниспадающими и вихрящимися.
— Да что это…- подумал Лев.- Да что это?
Он вышел из метро, пошёл к автобусу, где его пихали и толкали, зажимали и передвигали, не обращая внимание на его душевное неравновесие. Ему так и хотелось, как пещерному медведю, встать и скинуть с себя кучку маленьких людей, подумавших, что они его победили. Да нет. Не победят. Ни за что…
Лев вышел из автобуса и пол остановки до самого подъезда шёл, думая только о ключике, только о нём, золотом,нежном,счастливом.Он бросил взгляд на своё окно : там по-прежнему был полусвет, или полутьма. Форточка растворена на пять — семь сантиметров, держится на бинтике и гвозде, вколоченном в раму.
— Надо поставить пластиковые окна весной…-вздохнул Лев.
Он вошёл в темноту подъезда, в котором жил почти с рождения, всю жизнь, как помнил себя. Эта плитка, сталинская плитка, красно — белая, вмонтированная в бетонн, всегда была здесь и по ней он скакал, ещё когда носил гамаши и велюровую «москвичку», и бескозырку, и сандалеты.
Дверь подалась, словно испугавшись шелеста ключей.Всё было тихо. Коридор, освещённый одним квадратом света, падающего из открытой комнаты Дашеньки, вёл в темноту, в кухню, и направо в гостиную, где вчера Лев пытался нарядить старую ёлку и не нашёл игрушек. Игрушки с антресоли снять было нельзя- сломалась стремянка. Сосед Вадик Мыльцев, балагур и бабник, умер в прошлом году. У него была стремянка, но теперь его квартиру сдают чуркам…Стремянки там нет…
Тяжёлый, знакомый запах ударил в нос Льву. Просто, он был сильнее, чем обычно, сильнее в разы. Дашенька должна была проснуться и подавать хоть какие-то признаки жизни. Скоро колоться…Уже пора…Лев потоптался у края светового квадрата, взявшись рукою за крестик, заправил губы в рот, как будто старался сделать что-то и они мешали ему. Куртку он бросил на пол.Ботинки снять забыл.
-Неужели…Всё? Так быстро? Так тихо?И ВСЁ? — подумал он, затрясшись.
Голову его повело вбок.Он сделал над собой усилие и вошёл.
 Дашенька была мертва. И лежала так — же, как он оставил её,на своей половине кровати. Только простынь,белая,покрывающая её ноги и клеёнка, которая должна быть под ней, лежали на полу, и куча чего-то лежала,на них, тянущаяся чем-то чёрным, похожим на толстую пуповину, вверх, к голому, проваленному, пустому животу Дашеньки. Неизвестная куча зловонная и страшная, выпала из её живота, или она вытащила её…Да вот, и рука, скрюченная, как птичья лапа, висит над полом, грязная, жуткая. Лицо Дашеньки спокойно. Оно умерло.
Лев шагнул назад, захватив ручку двери, притворил её.
— Потом, потом…потом…- Зашептался он сам с собой.- Почему это так? Без меня?
Голова его, словно приняла в себя смерч. Он доковылял до кухни, стащил с уголка плед и, завалившись, без подушек, крючком,горою, натянул его себе на ноги.
— Потом…- сказал Лев.
Ему не верилось, что Дашенька спит.Совсем спит, навсегда спит.Заснула. Ведь хитрая, отправила его погулять и умерла…Он ведь не оставлял её одну ни на минуту…Давно бы уже…пошёл бы уже, ушёл бы…А она…придумала…Лев лежал на боку, чувствуя, что сейчас поспит, и тогда встанет. И перестанет распирать грудь и давить голову. Темно. Холодильник булькает недрами. Часы набрали полную деревянную грудь воздуха, чтобы выдохнуть, урча и шебурша, половину. Уже заклокотало,загудело,зашуршало в их полом теле. Лев не услышал, как они ударили один раз, половину одиннадцатого, уснул.