Не отдала

Негаданный.
 Младенчикам уже придумали имена. Ежели всё сбудется, то родятся двое: парень и девка, Феодосия и Северьян.
 Феня спала сидя в подушках, в широком кресле, уже не в спальне с мужем, Алексеем Петровичем, а в гостиной, чтобы не мешать ему храпом. Дети давили на грудь, крутило ноги, поясница скрипела, будто слышно, как несмазанная телега. Феня ждала разрешения от своей тяжбы и не могла дождаться, спрашивая каждый день няню Алексея Петровича, Мавру Игнатьевну:
- Говорят, двойни быстрее родяться, а? Чего они столько сидят? Чего дожидают?
Мавра Игнатьевна смотрела строго и сухо на расплывшееся, мягкое, румяное лицо Фени в обрамлении пуховых золотых спиралек-волос и не спешила совсем. На восьмидесятом году некуда ей было спешить.
- Жди, милая, жди…Все пожидают…Не родимши не останешься.
 Мавра Игнатьевна жила в доме Алексея Петровича вместо матушки, которая отпустила её со двора ещё лет семь назад. Тогда Алексей Петрович доучился в медицинской академии и приехал работать в Клённое доктором, в местную больницу.
 Он один был такой здесь, весёлый, умный, рассудительный, быстро соображал, коли что, а ещё матушка справила ему лучшие хирургические инструменты, германские, и всегда заказывала в столице всякие новейшие приспособления для лекарского дела и привозила.
- Что-ж, - говорила она,- пусть ежели не со мною, то работой будет счастлив.
 До тридцати двух лет Федосья Северьяновна держала Алексея Петровича возле себя.
 Ещё у неё была старшая дочка Анна, но та уже давно вышла замуж и жила в Италии, в городе Падуя.
 Виделись раза два в десять лет. А Алексей Петрович у Федосьи Северьяновны  оставался такой отдушиной, и смыслом жизни, наконец.
 Как приводил Алексей Петрович знакомиться новую невесту, Федосья Северьяновна радовалась, встречая раза три её радушно, ну, а после:
- А жить вы на что будете?
- А как у вас с доходами?
- А кто ваши  матушка с батюшкой? Кто? По какому классу? Да помилуйте!
И начиналась для Алексея Петровича бедовая мука.
- Нет, Алёшенька, она не пара тебе!
- А посмотри, у неё виды на тебя! Ты вон какой богатый наследник, а она кто?
- Алёшенька, ей с такой родословной куда толкаться? Бурьян один насеете.
- Алёшенька, да как - же вы уедете, а я как без тебя? Это же смерть!
 Словом, Федосья Северьяновна употребляла все средства, которые только могла, лишь бы как  можно дольше удержать сыночка рядом и тот, хороший, добрый мальчик, славный мальчик, покорялся ей, жалея матушку, и думая, что всё ещё будет впереди, да найдётся такая, наконец, что понравится и ей, и ему.
 Но нет. Ровно никто матушке не нравился, а вот Алексей Петрович полюбил учительницу словесности из села Алешня, по имени Феврония Андреевна.
 Благо дело, матушкин дом находился в шести верстах и она сразу не приехала смотреть невесту, поэтому Алексей Петрович и Феврония Андреевна, заручившись вечной любовью, окрепшей уже в прогулках по над рекою Крутью, побежали к Клённовском попу отцу Савватею.
- Без благословления материнского женишься?- спросил отец Савватей, обирая бороду.
- Матушка меня не благословит! А мне скоро в христов возраст входить! Знаете же уже её! - взмолился Алексей Петрович.
- Знаю…- вздохнул отец Савватей. - Но ладу без благословения родительского не будет у вас.
- Будет, будет! Мы словно две половины разрозненные, а сложимся в одно. Чую сердцем, батюшка. Не будет у меня иной супруги!
- Ну, раз так, повенчаю вас.- сказал отец Савватей.- А матушке сообщи.
Алексей Петрович нахмурился, погоревал, сел на лошадь и поехал к матушке.
 Та уж и плакала, и стенала, и падала на диваны, и трясла Алексея Петровича за грудки.
- Матушка, Феврония Андреевна ожидает дитятю. Далее ваши стенания напрасны.- отрезал Алексей Петрович.
- Как! Без благословения!- вскрикнула Федосья Северьяновна диким голосом и упала на пол.- Не отдам! Не отдам!!!
 Алексей Петрович постучал хлыстиком по затянутой в рейтузы ноге, покачал головой, как китайский болчванчик и уехал.
 - Ну, что матушка сказала?- спросил отец Савватей.
- Да кричала, плакала…- ответил Алексей Петрович и вспоминая перекошенное морщинистое лицо с упавшими щеками и молодую мать, играющую с ним на дворе в бабки, горестно вздохнул.
- Господь отпустит мне сей грех.- сказал Алексей Петрович тихо.
- Не такой уж он страшный, но тяжёлый самый.- упредил отец Савватей.
 Так и повенчал он сироту Февронию Андреевну с Алексеем Петровичем. Матушка была на свадьбе, привезла своё платье из серебряно  - белой шёлковой тафты сплошь усеянное жемчужным пожелтевшим от старости зерном. Этому платью стукнуло двести лет в обед и оно сопровождало вод венец ещё прабабку Федосьи Северьяновны, когда та выходила замуж за князя Ясеневкого, в год войны с Наполеоном. А зерно жемчужное, уже было снято с платья еёшной бабки. И хранилось платье под замками, надетое на деревянную чурку с формами, и проветривалось и от молей оберегалось и от мышей. Короче говоря, берегли его, как зеницу ока.
 Ох, как Феврония Андреевна не хотела одевать то платье! Жаловалась, что и в грудях жмёт, и что под мышками расползается…Но все невесты господ  Наровчатовых, в один размер входили, как будто чудо! И платье всегда и всем приходилось в пору.
 Но Феврония Андреевна не такой была. Пошла она в лабаз и купила себе ситчику с синими пташечками.Состебала за ночь красное платье и поутру, к венчанию, вышла нарядная по- сельски.
- Хоть отец мой и был чиновник десятого классу, а мать портнихой хранцузского платья, я всё умею и сама.- сказала Феврония Андреевна, отчего Алексей Петрович влюбился в неё ещё отчаяннее.
- Матушка уже согласилась на свадьбе быть, так ты не дуйся, Феня, ну надень платье! – попробовал уговорить невесту Алексей Петрович.
Но того не стало, не сбылось.
Фенф, всё-же, накинула на грудь  крошечную шёлковую шальку от старого платья.
 После свадьбы Федосья Северьяновна со своей свитой из дворовых, наперсниц и многочисленной домашней прислуги отбыла к себе в имение на противуположный берег реки Крути, за шесть вёрст. Оставила только Мавру Игнатьевну, с которой слёзно и долго расставалась у церкви.
 Феня не услышала от новой свекрови ни слова и с облегчением и радостью освободилась от негодной шальки.
 Через месяц молодые радостно узнали о том, что вскоре взаправду станут родителями. Алексей Петрович работал в больнице, Феня начала следующий учебный год в сельской школе. Новый, 1910-й год они встретили в новом доме, построенном  Федосьей Северьяновной за больницей, на купленном участке земли с вековыми дубами и уютным садом.
 Приближалась осень и Феня по молодости лет ещё не чувствовала усталость. Алексей Петрович был много её старше, на целых десять лет и она смотрела на него, словно на благодетеля, а уж Алексей Петрович вообще в ней души не чаял.
 Постепенно и матушка, казалось, успокоилась. Алексей Петрович старался чаще её навещать, чтобы она не чувствовала отдаления.
 Феня даже ревновала мужа, отчего он, вместо того, чтобы побыть с нею, мчится к матушке?
 Но увы, такова была мизерная плата за счастье создать семью и Феня молчала.
 Когда – то зимою Фене было совсем плохо и пришла  фельдшерица Авдотья Степановна осмотреть её.
- Да у вас будет двойня!
 Алексей Петрович страшно обрадовался и вспомнил своих дядюшек- близнецов.
- Как славно!- сказал он и расцеловал Феню в пылающие щёчки.
 Но Феня испугалась и с тех пор жила борясь со своим страхом.
Через месяц Авдотья Степановна пришла ещё раз посмотреть положение.
Она вышла от Фени озабоченная.
- Что? Что?- спросил Алексей Петрович, заикаясь.
- Лежат поперёк, один на одном, батюшка.- сказала Авдотья Степановна.
- Ну, ещё есть время, перевернутся!
- Да некуда им уже переворачиваться, крупные плоды.
- Ох, Авдотья Степановна, бывает всякое, бывает и в родах переворачиваются, я видал.
- Конечно, оно бывает, но мы придумаем выход, Алексей Петрович. Есть же ещё и хлороформ и кесарево сечение.
- Да! Слава богу! Сама королева Виктория под хлороформом разрешалась!
 Подходило время к родам. Прошла зима и первые проталы появились в поле. Март взялся поливать землю дождями и выглаживал её наутро морозным настом.
 Подходило день рождения Федосьи Северьяновны, самое начало апреля.
- Что же? Поедешь?- спросила Феня Алексея Петровича.
- Поеду, душа моя. Вызовов нету, и я скоренько. Поеду- и сразу вернусь.
- Не задерживайся долго, я страшно боюсь.
- Не бойся, Фенечка, до родов ещё несколько недель, а ежели что- Авдотья Степановна тут. Я завтра буду.
 Алексей Петрович обнял Феню, тёплую и пахнущую перьевыми подушками, мягкую  свою Фенечку и погладил её огромный живот.
- Фенечка, всё будет хорошо, не может быть, чтобы было плохо.
 Алексей Петрович поехал  один, вечером. Нужно было перебраться на другой берег Крути, по мосту, в прошлом году построенном помещиком Корякиным.
 Мост представлял собою нагромождение круглых брёвен, кое-как скрепленных скобами и дощечками. Сейчас он был зажат льдом с обеих сторон, но когда Алексей Петрович ступил на мост, он как-то хрустнул всем телом, и чуть заскрипел. Мост ещё не зимовал и зимою перебирались на тот берег прямо через реку. Зима была крепкой, снежной, морозной, хорошая зима. И лёд был большой. А этот самый единственный мост казался ненадёжным.
 Но теперь уже, когда лёд посерел и стал изнутри как-то подмокать, никто на него не надеялся и все потянулись через новый мост. Давеча через него возили на подводах дрова для постройки лесов. В Алешне к Пасхе красили храм Рождества Богородицы.
 Алексей Петрович проехал по мосту, а для верности сшёл с коня и ещё раз пробежал по нему, убедившись, что мост цел и крепок.
 Федосья Северьяновна наприглашала кучу гостей. И помещики Грязновы,  и Корякины, и  поп с матушкой и их подросшие два сына-семинариста, и  вообще, народу собралось человек сорок.
 Но больше всего она была рада Алексею Петровичу.
 Обнимала уж, целовала, от себя не отпускала.
Праздник был богат. И убранство стола и всякие вкусности, и сами гости блистательны, но Алексею Петровичу стало скоро скучно и он засобирался домой.
- Мне домой, матушка.
- Что?- возопила Федосья Северьяновна.- Опять меня покидаешь? Куда тебе спешить?
- Нужно мне! О Фенечке беспокоюсь!
- А обо мне не беспокоишься? Что - же ты так, Алексей! Я ведь мать твоя!
 Слыша это, Алексей Петрович сник, примолк и продолжил праздновать. Он сидел рядом с матушкой и та постоянно подливала ему винцо. То хлебное,то красное. То под мяско, то под рыбку.
 Наконец, у Алексея Петровича заболела голова от шума, да и был он с ночной работы. Ночью делал операцию, отрезал гангренозную ногу старому леснику.
 - Я пойду спать, матушка.- зевнул Алексей Петрович.
  Его проводили в его комнату. В ней он провёл счастливые годы детства и юношества, учился  с гувернёром- англичанином, читал книги и играл на гитаре. Его постель приняла его, и согрела и успокоила. Сквозь старинные велюровые занавеси лился спокойный свет и ни звука не долетало снизу, с первого этажа. Тихая комната была специально так устроена, чтобы ребёнок мог тихо и мирно спать, пока родители танцуют или музицируют.
 Алексей Петрович даже на мгновения какие-то представил, что он снова тот ребёнок, беззаботный и беспокойный, которого только и волнует, будет ли назавтра дождь и сможет ли он кататься в лодке, или играть день напролёт с мальчишками в саду.
 И мать ему представилась молодой и красивой, в пышном платье с подъюпошником, с завитыми барашком волосами на макушке, сидящая у окна с вышиванием и сказкой Гауфа в тиснёном золотом томике.
  Алексей Петрович уснул без снов.
П роснувшись, он вскочил, как ошпаренный кочет.Что-то подсказывало ему что нужно скорее ехать. Может быть, Феня в беде, как ему казалось, она звала его. На улице сияло солнце. На небе не было ни облачка.
 Федосья Северьяновна читала, сидя у окна, услыхав с первого этажа движение, встала.
- Сынок, Алёшенька…Чего ты вскочил? Всего три часа дня…Поспи…Ты ночь не спал…
 Алексей Петрович бежал вниз по лестнице.
- Не могу, матушка. Нужно ехать. И так задержался. Три часа дня! Сколько же я проспал? Я должен быть уже дома!
 Алексей Петрович отказался от завтрака, коротко поцеловал мать и вскочил на лошадь.
 Федосья Северьяновна спешила его проводить, прижимала кружевной платочек к груди и горько плакала.
- Алёшенька… Соколик мой…Отчего, отчего ты вырос…Как же я отдала тебя…Как отдала?
 …
 На том месте, где ещё вчера был мост, лёд нагромоздил торосы. За ночь река двинулась и медленно пошла. Это была и самая опасная пора ледохода, когда никак нельзя ни взойти на лёд, не обойти его.
 Алексей Петрович, подъезжая, не нашёл даже признаков того, что тут был мост. Только на том берегу, стояло два обрубка дерева. Остальное было снесено льдом начисто. Нужно ехать через город. Не иначе как…
Хорошо бы, если бы зима! Он бы просто перешёл на тот берег по реке. А теперь  мчаться двадцать четыре версты до города, да ещё двадцать пять до дома. Итого пятьдесят!
 Алексей Петрович почувствовал спазм в животе. Его перетряхнуло и тревога, дикая, первобытная, стала заливать его голову и распространяться по всему телу.
Чтоб не стоять, он развернул коня назад. Через час был у матери.
Федосья Северьяновна плохо скрывала радость.
- Погоди, лёд пройдёт…Дня два и пройдёт! Наплавят новый мост!
- Два дня? Вы в своём уме? – впервые в жизни крикнул Алексей Петрович, на глазах превратившись из  прежнего Алёшеньки в доктора Алексея Петровича Наровчатого.
Он заметался по гостиной, проклиная себя, этот дом и своё решение остаться.
- Так видно, Богу угодно.- смирно сказала Федосья Севрерьяновна.- Авось, не родит ещё.
 - Да как -же не родит! Я же знаю, знаю!
- Откуда ты можешь знать?
- Сердцем чую!
- Вот и я, милый мой сынок, чуяла, когда тебя отдавала! Что не будет с этого ничего хорошего! Только плохо будет! И мне, и тебе!
- Мама!- вскричал Алексей Петрович и его голубые глаза чуть не вылезли из орбит.- Да вы мне… вы! Вы мне всю жизнь дохнуть не давали!
И Алексей Петрович выбежал прочь.
  Тут Федосья Северьяновна ненароком вспомнила батюшку Алексея Петр
…
 К утру Фенечка проснулась от чего-то горячего, что оказалось под ней.Под всем телом сразу.Она откинула одеяло и вскрикнула, напугав Мавру Игнатьевну, спящую тут же, при ней, на сундуке.
- Ничего! Началося!- сказала Мавра Игнатьевна.
 Фенечка в ужасе коротко и горячо задышала.
- Не дыши скоро! Дыши долго!-прикрикнула на неё Мавра Игнатьевна и, повязавшись платком выскочила прочь.
 Она послала сразу за Авдотьей Степановной.
 Было ещё темно и только скворцы-пересмешникисидели на ветвях еревьяев и перекрикивались на все голоса.
 Авдотья Степановна бала на родах в соседнем селе.Просили подождать её. Прошло два, три, пять часов. Посыльный от Мавры Игнатьевны вернулся, разводя руками.
- Поезжай в город, за доктором Вельским! Срочно! Срочно! Скажи, что двойня поперечно лежит1 Пусть поспешает!
 Посыльный мальчик на лошадке полетел в город, за двадцать пять вёрст.
Мавра Игнатьевна послала работника поторопить Авдотью Степановну, но там так-же, случай был серьёзный.
 Фенечка лежала в гостиной на широком кожаном диване и на ней лица не было.
- Ну что же? Где Алёша?Где он? Он обещал быть?
Мавра СИгнатьевна ощупывала Фенечкин живот, твёрдый, как камень, прислонялась к нему ухом, внимательно выслушивая, и иногда двигала его руками, словно тесто.
- Потерпи, все терпят.
- Да я уже не могу…-просонала Фенечка.- Пить хочу.
Мавра Игнатьевна смочила ей губы мокрой салфеткой.
Фенечка откинулась и заметалась по дивану.
- Ты кричи, не бойся.Так, может, легче тебе будет.Сейчас и Авдотья Степановна приедет.
 Мавра Игнатьевна, сама мать восьмерых детей тут понимала, что без доктора Фенечке не выдюжить.Детки как лежали один на одном, так и не повернулись, а выйти не могли.Мавра Игнатьевна пошла на кухню и поставила варит воду в большом кубе.
Она двигалась медленно, как и полагается старухе восьмидесяти лет.Движения её были торжественны и точны. Мавра Игнатьевна прокалила нож на керосиновой горелке, вымыла руки с золой, достала из старинного поставца пару полотенец.Фенечкины крики раздавались по всему дому, и вылетали на улицу, как жалобные, отчаянные птички из горящего гнезда.
Мавра Игнатьевна качала маленькой, редковолосой головой, перевязанной синей кубовой косынкой  и вздыхала.
- Нет, не отдала таки…не отдала таки…Ох, Федосья Северьяновна, грех то какой!
 Наконец, в пятом часу вечера прибежала Авдотья Степановна.Запыханная и потная. Она принялась поворачивать младенцев, но и это не помогло. Послали за младшим фельдшером Кузьмой Саввичем, хлороформом и инструментами.
- А если я умру?- плакала Фенечка, хватаясь за руку Мавры Игнатьевы, я умру, а его нет? – и прилипшие к щекам разубранные волосы
- Сейчас, Фенечка, сейчас, всё сделаем…Ты только потерпи, пока принесут хлороформ…
Кузьма Саввич приехал через час, а время неумолимо шло и уже подходило к ночи,и не было даже намёка, что Фенечка родит в эти сутки.
 Дали вдохнуть ей хлороформа и стали готовиться резать. Разложили инструменты, и пока Фенечка падала в нарокотическийсон, Авдотья Степановна отдавала короткие приказания Кузьме Саввичу и Мавре Игнитьевне.
- Что же, разве не будем ждать Алксей Петровича? Он нас прибьёт, ей богу-сказал Кузьма Саввич.
- А что делать…воды отошли двенадцать часов назад, уже надо было давно резать.Если они там и жывые…то это чудо.- сказала Авдотья Степановна тихонько
 Фенечка перестала дрожать, плакать и стонать. На крики у неё уже не было сон, да и подействовал хлороформ.
Мавра Игнатьевна, Авдотья Степановна и Кузьма Саввич уложили Фенечку на стол, покрытый белой простынёй.
 За несколько минут они сделали разрез.
- Эх…-коротко сказал Кузьма Саввич.- Двойное портупейное, готов.Синий.
- И девочка…Ах, Кузьма Саввич!-почти вскрикнула Авдотья Степановна.- Смотрите…кровищи сколько…Убирайте, убирайте!
 Мавре Игнатьевне стало дурно и она, на полусогнутых ногах вышла в коридор.
…
 До города Алексей Петрович добрался за несколько часов.Но там его лошадь, старая кобыла, стала приседать на передние ноги и, как только он миновал реку и двинулся к Клённому, как только очутился на дороге, кобыла хрипло тпрукнула, издала странный, непохожий на вопль животного стон и упала. Алексей Петрович вовремя высвободил ногу из стремени, словно чуя это.
- Да Манька! Манька! Вставай1 – кричал он, подхрамывая, ходил вокруг кобылы и нещадно хлестал её не глядя кнутиком.- Ох, олуша, ленивица!
 Кобыла гребла ногами, сгибала и выгибала голову, но вставать не хотела.
- Жеребая ты точно?- обратив неожиданно внимание на пузо Маньки, вскрикнул Алескей Петрович.- да ты точно…Жеребая!
 Злость на мать, что подсунула ему беременную кобылу, перехлестнула Алексея Петровича.Он несколько раз дёрнул себя за волосы, пнул Маньку, распряг её и ушёл по большаку, надеясь, что кто-то да подкинет его до Клённого. Ему пришлось идти ещё два часа, аже бежать, пока на дороге не показалась теьега.
- Митрий!- узнал Алексей Петович ездока.- Митрий, скорее! Скорее!
 Митрий служил пономарём в сельском храме.Он захватил Алексея Петровича и они, насколько это было возможно, помчали телегу и лошадь в Клённое. Оставалось шесть вёрст, роса опала на траву.Приблизились сутемки.Телега хрустнула, задребезжала и правая ось обрушилась на дорогу, сломавшись пополам.
- Тпру, мёртвая! Плохие у нас ороги в Расее, и телеги оттого быстро не ездят.- вздохнул Митрий.
- Всё, всё…это конец…Конец! Распрягай лошадь, иди пешком, я верхом доеду.
- Да нет прикладу!
- Не нужен мне никакой приклад! Я так справлюсь!
 Алексей Петрович помог Митрию быстро распрясь лошадь.
Он уже давно переволновался, и нервы его не отвечали совершенно ни на какие внешние раздражители. В голове у Алексея Петровича, как нескончаемая, неостановимая детская карусель, кружилась одна мысль : жива ли Фенечка. Что-то ему казалось, и предчувствовалось и чудилось, что он больше не увидит её.Самое страшное было в том, что он запомнил её жалкой и толстой, с распущенными блеклыми косами и конопатым лицом, с опухшими чертами, которые бывают у беременных на сносях. И это неприятно и смутно давило Алексея Петровича, который, если бы так и случилось, и хотел бы вспоминать, то только её не такую, а другую Фенечку. Тонкую и гибкую, с ученическими тетрадками под резинкой, в смешных, серых замшевых ботиночках и ещё, ещё миткалевфй белый подьюбник, случайно иногда блистающий из-под строгого учительского платья, когда Фенечка задорно бежала поцеловать Алексея Петровича между переменами.
 Да, теперь всё это кончилось…кончилось…Из-за материнского гнева и глупости, а может, ещё из-за чего? Алексей Петрович уйму всего передумал и перемыслил и в конечном итоге сам себя сделал виновным.
- Я, я виноват! Не справился, никак!
 И он летел на кобылке по скользкой, грязной дороге, под синим небом,равнодушно смотрящим на его метания ледяным, выпуклым и всемирным оком.
 Наконец. На подъезде к Клённой, он  замешкался. А что если его обвинят? А что если он станет во всём виноватым вот так, в одночастье?
А он разве виноват?
Алексей Петрович, грязный по самый воротничок, с пришибленной ногой, хромая подошёл к дому.Сумерки загладили суету.В доме стояла тишина и горел свет по всем комнатам. По всем пяти.
 Пахло ладаном и смолкой.
Вечер придавливал к земле запахи, но Алексей Петрович замер у крыльца, услыхав монотонное чтение отца Савватея.
- Не успел…- подумал Алексей Петрович.
Он схватился одной рукою за пояс, а другой за перила.Тишина, тишина…Никто и не заметит…Сейчас он пойдёт в сарай и там повесится. На чём…неважно.Что под руку попадётся. Или прямо тут удавится, на крылечке. Толкьо вот пояс короток.
Алексей Петрович стал искать глазами что-то наподобии верёвки, ремня или шлеи.
 Нет ничего.
 Алексей Петрович опустил голову и побрёл, на негнущихся ногах в сторону сараев.
 Он уже почти дошёл, как из дверей, выпуская свет, выбежала на крыльцо Мавра Игнатьевна.
- Ольга! Ольга! Ты где там! Иди! Проснулся!
Какая-то толтстая деваха прошелестела длинной юбкой по двору мимо Алексея Петровича.Он узнал в ней дочку учителя математики, тоже недавно родила, месяцев шесть как. Сам Алексей Петрович принимал роды.
- Чего! Я иду уже…Иду!-недовольно отозвалась Ольга.- Только я с ним сидеть не буду, молока вам нацежу и пойду.
- Да! Да вот ещЁё!- буркнула Мавра Игнатьевна.- Нацежу! Побудь уж, дорогая, пока мы не найдём на селе кормилицу. Его откармливать надо.
 Алексей Петрович сзватился за стену сарая и затряс головой, будто просыпаясь.
…
 Через три дня, после того как похоронили Фенечку и её двойню, приехала Федосья Северьяновна.
 Алексей Петрович не вышел её втретить, сказавшись занятым. Сам он собирал вещи, паковал чемоданы, чтобы уехать куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого места. С собою брал только Варвару, кормилицу и новорожденного, случайно оказавшегося живым сына, о котором никто не знал, пока не вытащили из живота Фенечки мёртвых младенцев.Малыш родился маленьким, но здоровым, хоть и синюшным. Авдотья Степановна его откачала, завернула в шубы и отдала откармлмвать.
 Он, хоть и слабенький был, а сразу взял Ольгину грудь и вскоре мирно заснул.
 Фенечка после хлороформа не проснулась. Сказалась потеря крови. Младенцы так-же, задохнулись ещё в утробе матери, повезло только одному, третьему, негаданному.
 Алексей Петрович навсегда покинул те края и прожил оставиеся пятьдесят лет жизни в Германии, в Южной Саксонии, работая на термальных источниках и больше не женился. Сын его, Богдан, так-же, стал доктором. Федосья Северьяновна умерла  во время немецкой оккупации глубокой старухой, лишившись после революции и гражданской войны всего имущества.Она доживала последние дни в доме Авдотьи Степановны, занимая кровать за занавеской и всё её богатство составляла книжка Гауфа и спрятанная в холщовый мешочек крестильная рубашка Алексея Петровича, да его молочные зубы, завёрнутые в тряпицу.
С этими богатствами её и похоронили.