Ничего такого

Ничего такого.

Была у на одна баба на поселке. Звали  ее Тая. Хороша! Да без троих пальцев на левой руке она была. Мажет, оторвало где, но работала так споро! Из бабочек никто не поспевал за нею. Привезут рыбу она так управится с не
й, что пока мы за жизнь балакаем она уже мечет чистую рыбу в корыта и полные баки молоков набирает. А то икру доит. Ни одна из нас так не скора, как она. Валяла, что хозяин дай расчет!
А то так идем обирать улиток, она поцвыркает по лозе и наберет полные короба, уткам на корм.
А чем еще она прославилась? Она не местная была, чужая у нас. Хотя бабка ее была крымская татарка и ушилась на большую землю ещё до революции, за дедом- солдатиком. 
 После войны они как то устроились вместе в наш порт работать, да так и остались меж двух морей.
Уже пятнадцать лет после войны прошло. Эти анчихристы уже запустили в космос шар с проводами изведовать дальние края, а Тая все дрогала, как разгружали в порту контейнеры, а они с грохотом вставали друг на друга. Наслушалась, поди, грохота в войну.
Муж у нее хороший был. Толковый такой. Они как вместе пришли с войны так и жили. Потом  уже расписались, мабуть она его и заела что он не хотел с ей без печати жить.
 Но на личико была Тая, как маленькая. Сильно и не скажешь, что ей за сорок. Косички заплетает и смешит людей. Ну, а мы и молчали.
А тут такая добрая путина, работы море, смешно сказать.
Мы и настропалились всю неделю с рыбой возиться. Ее же принять надо, разделать, икру выдоить, печени вынуть, а саму под автоклав.
Как то мы сидели, вечеряли летом. Вот  эта стория мне в душу так и легла. Было лето и тепло и ничем страшным не веяло ниоткуда.
Почему я и спросила Таю про ее калечную рученьку.
 Взяли вермуту мы с усталости , выпили и заговорила я.
 - Где,-  говорю я, - ты руку так совредила? Нечайно, али специально?
 Она так в сторону отвела лицо, смотрит в окошко, слушает как сверчок ночной с гудками сторожевых катеров перекрикивается и говорит мне:
 -  Чего только на войне не бывает.
- Ну, ты скажи хоть, оторвало что ли тебе их, али што?
Вздохнула она так грустно, перебрала пальцы а они все в занози от рыбной кости.
- Выходили мы из окружения.- говорит ,- из под реки Ресеты кружили по брянскому лесу. Там по сухим елагам гитлеровцы стояли, а мы ждали в болотах много дней, так, что я не современно народила там сына.
Вот на меня наши девки шипели, особенно Рябова, старшина, ей и Максим мой нравился.
А тут я с этим крикуном завязла.
День ничего прошел, оклемалась я , а малой кричит, как скаженный, во что есть сил. Молока то у меня нет.
- Покорми ты его, окаянного, - говорит мне Максим, а сам чуть не плачет. - Дай ему, хучь болотной воды!
- Чем, - говорю я,-  его покормлю, - молока нет.
 А тут и Рябова подскочила
 - Немец услышит, будет наша смерть на вас, любовники французские. Не обождали !
И вечером, как сумерки сползлись, я отошла от отряда.
От того что сил не было у него более, не спал он.
 Я его увернула в свой платочек, потеплее, и понесла в лес.  Снег ещё не выпал, сильно мы тогда без снега мёрзли, но руслица ручьев по долинам замерзали.
 Думала я, несла его, а он чмокал губешками и норовил вертеться, проснуться хотел и опять заорать.
 Нашла я хорошую лужу, разбила ногой лёд, да сунула его туда.
 Под корку. Побежала к отряду.
 Села под деревом и трясусь. Так до утра и протряслась, пока наши не встали .
 Приступил ко мне Максим.
- Где сын, - спрашивает, а лицо побелело.
- Нету.- сказала я. - Отнесла.
 Максим накинул на голову башлык и полдня молчал. А Рябова подошла и кивнула головой.
- Родина тебя не забудет, это подвиг и командиру я скажу.
 А мне тогда не до того было,
    у меня к утру, как мы вышли из окружения по замёрзшим топям, молоко пришло.
 Встретили нас наши в расположении, обогрели в новых землянках , баню нам растопили, накормили.
 Максим волком смотрел на меня, но не утешал. А я горячая была вся от молока и от души.
 Отпросилась в лес, вроде собрать хворост на разжижку, а сама взяла у Максима немецкий штык- нож.
 Не заметила я, что пошел за мной Максим.
 И на ближний пень руку положила и ножом ударила по пальцам, да так их отхватила три . Тут и Максим подскочил.
- Зачем, - кричит,- что ты творишь!
 Я и упала возле пня.
 Очнулась в землянке я, а около меня девки наши суетятся, Рябова губы поджала и Максим плачет.
- Ты зачем так? - спросил Максим.
 Не хотела я больше в клятых своих руках оружие держать. Вот зачем.
 А ещё оттого, чтобы забыться.
Думала я много.
Думала, как ему там было? Больно ли? Пусть и мне больно будет, как ему.
 А второй рукой, с остатками пальцев моих я ещё стране послужу. Недаром чтобы хлеб есть.
 Максим после войны женился на мне.
 Только через пяток лет мы второго родили.
И больше не было у нас детей.
 Тая замолкла, посмотрела в   чёрное стекло, отразившее ее лицо, с глубокими морщинами над переносьем.
 Потом глянула на меня глазами своими вокруг которых собралось столько горя и дум.
- Я и сейчас, как заболею, все к люльке старой подойду и ищу его. А почему мы сюда, спрашиваешь, приехали? Да потому , что тут леса нет. Попробовали жить в середней полосе, так куда! Я и уйду в леса... и брожу, пока не заблужусь. Слышу его... и так было, пока не родила вот другого, Сашку моего. И что...да, спасла я наших, семнадцать душ спасла... Вон почти все выжили.  Ничего такого не сделала, за что они мне орденом  грозили. Стыдно... А кто подумал, чего со мной сталось?
 Ищу, чудится мне что его не было, а погляжу на свою руку и успокаиваюсь.
Был он!
Потом Рябова доложила про меня начальству, хотели мне таки тот орден дать, да погнали мы немца, соединились с Колпаком и били гитлеровцев, уже насмерть стояли. И так я не получила ничего. Дошли до Варшавы, а там уже и до Берлина. Да все ты знаешь. Только о чем я тебе говорила, молчи.
  Я сидела напротив Таи и старалась не доставать своих рук, целых и молодых, из под стола. На них навелись мурашки и не проходили, а показать их было Тае стыдно. Ведь ,, ничего такого,, она не сделала. А разве можно об этом смолчать?