Любимая

Из воды всегда выйдет Любочка скромно, выжимая подол рубахи, моей, взятой из вещмешка.
Волосом белая, а ей к лицу белое, она и сама светленькая, как соломенная и пахнет, как молочный орех.
Я любил мою Любочку.
Доты мы с бойцами нашими, перед самым отступлением сложили наверху крепости Кара - Кая, там и Любочка, нянча свою винтовку на предплечье, вечером смотрела на скальные выступы синими, как открытое море глазами.
 Командир уже собрался.
- Что вашей бабке передать,- спросил он коротко.- записку может какую?
 Любочка тоскливо вздохнула, на миг опустила глаза.
- Скажи, пусть детей бережет. Чтоб учила их немцев ненавидеть и сказывала про все, без утайки. Что спросят. Так и передай. Петьку пусть до пяти лет лупит, а Феньке спать даёт. Вырастет, не доспится, девка...
 Не знали мы тогда , что командир первый на перевале погибнет. И с ним половина отряда. А дети наши выживут, хоть и без родоков.
 Все шестнадцать человек наших, приобняли нас, некоторые даже пробовали крестить, но Любочка отмахнулась.
- Небось, как - нибудь, выдюжим. Что там... Не впервой на прикрытии. Вы, главное, идите и не думайте, что мы тут.
Через сутки должен был подойти отряд Мурзаева, там было полсотни бойцов.  Они заслали нам шифровку через местных рыбаков.
 Нужно было удержать продуктовые схроны и вооружение.
 Любочка сидела за камнями и трескала солёную ставридку, вчера взятую у рыбачки за  галеты.
- А ничего они тут жируют...ставридка хороша...
 Хорошо же, думал я, глядя как Любочка обсасывает хвостики, улыбатся, будто знает чего для себя лишнего. Эх, любимая...
 Наступал вечер.
 Мы разложили винтовки, опоясались патронами, я легмк пулемёту.
 Любочка смотрела остро, пожевывада травинку.
- Жаль, что будут без меня расти мои дети, Гриша.- сказала она как бы про себя,- ведь мы отседова не выйдем, да и...
 Дети наши сейчас сидели в Севастопольских каменных стенах. Немец пока ещё шел к нему.
 - Как думаешь, дойдут они до Севастополя?
- Не дойдут! Не сдадут его наши... А может, тут и весь немец кончится...- ответил я не особо веря самому себе.
- Кончится,- хмыкнула Любочка и согнала с руки гусеницу, - его, черта, все прет, как ту кашу из чугуна...
 И снова вздохнула, глядя на черный перевал в рассыпающихся над ним бледных и близких звёздах
 - Ты что бы не сделал на войне?- сказала вдруг Любочка и морщинка прострелила ее переносицу
Я задумался. Что бы я не сделал на войне? На войне все можно. Совершенно все она отменяет. И человеческое, и животное смешивается и одинаково страшно спекается в одну ржавую смесь.
-  Не знаю. - ответил я.- помнишь, ка мы с тобою гуляли после танцев, и на нас напали четверо? Какого мне было их бить... Но за тебя я бил... Вот самое страшное было тогда, наверное...побил же!
- Какова и я была тогда... За одни только волосы мои парни с ума сходили....- улыбнулась Любочка,- сейчас мне что, уже двадцать восемь...старая.
 Я хотел было что то сказать, но издалека послышался чуть заметный рокот и мы замерли.
 - Кто им ночью то ехать дал, а? Ну, дурни немецкие...небось, точно татары их проводили, что тихо тут...
 Любочка метнулась в дот, я побежал за ней по осыпающемуся щебню.
  Она накинула на голову капюшон от плащ - палатки и слилась с камнями. Лишь рыжее цевьё винтовки геометрически выпадало из мягких очертаний природных форм.
 - А я бы не стала в своих стрелять. Даже если б они были враги, не стала бы. Под трибунал бы пошла, но своих бы не убила. Никого. Ни мужика, ни бабу.
- А если б надо было? - спросил я и застучал зубами от белого гнева на близкого врага.
- Немца да, своего никогда, даже предателя.
 Сто человек на стволе у любимой было нарезано и страшно  подумать, как бы с ней обошлись враги, взяв ее живой.
 А у меня не было запрета. И своего и чужого я бы убил в любой миг. Война и страх стерли во мне и совесть и разум тогда.
 В колонне , шуршащей по нависающей над пропастью дороге двигались несколько бронемашин, Додж с офицерами и грузовик
- Эдельвейсы едут... - сквозь зубы прошипела Любочка.
 - Они, как раз к минам.
Колонна остановилась и из ,, Доджа,, вышел высокий офицер, попрыгивая и разминая ноги.
 Он и водитель разговаривали о чем- то своем и смеялись.
- Ну вот, эдельвейсы, и смерть ваша пришла.
 Я налег на пулемет Любочка шестью выстрелами расправилась с офицерьем, осевшем у отбитого у наших ,,Доджа,, и из грузовика, как из торбы посыпались серые в свете яркой луны солдаты,  разбегаясь по краям обрыва.
 Любочка перезаряжалась и валила их одного за другим.
, как картонынных человечков.
 Я положил рядом боекомплект, ленты и перебегал от одного пулемета к другому. Враги стреляли по нашим им дотам и камням, но мы были скрыты и темнотой и их страхом, что тут засел целый отряд.  Нас же сильно удивляло, что немцы до того обнаглели уже, что идут ночью, да ещё по скалам. Ну, неужто они думают, что им тут все вот это без боя отдадут? Высота наша не давала немцам покоя в течении получаса.
Они с криками скакали по камням, в темноте натыкаясь ещё из на колы, что наши понавбивали вдоль тропинок, несколько человек подорвались  и посыпались вниз вместе с шумящим камнепадом. Подкошенные очередью, беззвучно падали.
- Как с патронами? - окликала Любочка меня, когда свист над нашими головами стихал и камушки текли по гладкому склону скалы над нашими дотами.
- Есть пока!
Немцы уже распрыгнулись на широкое расстояние, а точнее, то были румыны, у них была другая форма. Но любимая все равно звала их как и других горных стрелков ,,эдельвейсами,,
 Что то и в ней было то же самое от горного цветка, растущего на кручах.
 Я ходил в горы, ещё в юности, засушивал эти остроконечные цветочки, которые становились желтоватыми, с бархатными листиками и толстым чешуйчатым стебельком.
Любочка снимала немцев, била без промаха.
- Семнадцать, восемнадцать... - рычала она, слившись со своей старенькой ,,мосинкой,, и вскрики приближающихся к дотам немцев, становились все ближе и тем ужаснее, хотя я и вовсе не боялся за эти их крики.
 Вот уже кончились все мои пулеметные ленты, а на помощь к немцам подъехало ещё три грузовика с пехотой.
 Они разбежались и обстреливали нас уже слепо, наверное, думая завалить нас камнями и взорвать.
- Давай, давай! Гришка, держим высоту! Двадцать шесть, семь... Восемь...
 И тут Любочка откинулась назад. Осколок камня ударил ей в лоб и кровь залила правый глаз
Любочка вытерлась рукавом, а тем временем румыны и с ними гражданские татары почти подскочили к нам.
- Ну , где ты! - крикнула Любочка,- ты где!
На меня сыпалась пыль от трещащего камня, клубы ее забивали глаза. Любочка была совсем рядом.
 Я быстро выхватил трофейный парабеллум, Любочкин подарок с прошлого нашего наступления на Симеиз.
 Едва я успел подскочить к Любочке и вытащить ее из дота куда один из немцев бросил гранату. Мы покатились со склона в ложбинку и застыли на дне ее.
Сверху на нас смотрело с десятка два немцев.
- Сдавайся , свинья русская! Убивать тебя будем оба! - крикнул нам с уступа татарин в белом валяном башлыке.
- Любочка, - сказал я и поцеловал ее в душистые волосы, пахнущие ещё морской водой и глиной и сухим крымским ветром.- Всё, не бойся.
 И приложив парабеллум к ее виску ещё успел увидеть, как она в последний раз улыбнулась и зажмурилась, словно ребенок от яркого света.
 После того они стреляли по мне, лежащему в темноте, за мертвой Любочкой и каменистым отрогом, бросили и гранату. Шесть пуль попало в меня, но я был жив и утих.
Каменная колыбель моя спасла меня над обрывом. Приближаться ко мне на было никакой возможности. И немцы, не обнаружив движения, ушли вперёд и вверх, к нашим дотам, а один таки добросил до меня гранату.
 Тогда лишь я решился окончательно помереть и перекинулся через кладку вниз, в обрыв, оставив лежащую Любочка одну, на скале.
 Я тащился по мягкой осыпи, чувствуя себя мертвым и потом уже не помнил, как было дальше.
 А внизу, у воды меня уже ждала Любочка, вся целая и какая то бабка.
 Как она в свете луны оборотилась ко мне , я узнал свою тёщу Аграфену Савельевна.
 - Ох, оказия...- сказал я легонько перепрыгивая валуны.- Детей то где бросила, мать? С кем они?
- Да там они, живые были... А меня холера ухватила, соколик. Я вас тут уже с четверга жду.
 Я обнял Любочку. От нее пахло цветами и морским воздухом.
 - Я думала помирать страшно,- сказала она шепотом,- а ну это что за ерунда...родить страшнее было...

  А Любочку немцы достали,  и закопали ее на самом верху скалы и даже палили в ее честь в воздух.
 Мне бы такую честь...я так и лежал на скале, пока не оскелетился. И рос на мне какой то оранжевый мох с интересными такими, мелкими цветками.