Реконструкция

               

   Никогда в жизни не писал я художественной прозы, то есть я писал, конечно, письма друзьям, и только! И вдруг я начал писать нечто художественное и писал три дня безостановочно. Что это было, я не знаю, какая-то муза меня посетила. В общем, не судите строго!
   Начну по порядку. То, что все журналисты-проститутки, я понял много лет тому назад. То есть они пишут и говорят неправду в пользу власть имущих, а правды либо совсем не говорят, либо говорят, но непропорционально мало. Впрочем, есть такие журналисты, которые пытаются между большими массами неправды ввернуть хоть немножко правды и тем облегчить жизнь роду человеческому в надежде, что люди сами отделят пшеницу от плевел. Взять, например, даже не журналиста, а писателя, Михаила Иосифовича Веллера, который последовательно выступал на всех радиостанциях, и которого со всех радиостанций последовательно выгнали, и теперь он, вроде бы, нигде не выступает.
   Дело было так. "Я ваш, я жид!"- говорит Михаил Иосифович главным редакторам радиостанций, и раз, как хамелеон в одно мгновение весь изменился и показывает всем своим видом, что он жид. Но главных редакторов на мякине не проведёшь! Они ему в ответ: "Какой ты жид? Ты своей ложкой правды нам всю бочку нашей неправды портишь! Ты гоям глаза раскрываешь! Какой ты жид после этого? Ты - акум! (т. е. язычник или христианин)"
   Сам Михаил Иосифович этот эпизод рассказывал таким образом. "Почему вы не продлеваете со мной контракт?"- спрашивает он у главного редактора. А тот в ответ: "Но вы же сами всё понимаете, Михаил Иосифович, вы же всё сами прекрасно понимаете!"
   Как вы сами видите, разницы между этими двумя рассказами никакой нет.
   Вот сейчас пошла по всему миру мода на РЕКОНСТРУКЦИИ - люди наряжаются в исторические костюмы и изображают сцены, которые, как им кажется, когда-то происходили. Людям приятно отождествлять себя с теми или иными персонажами. И всё это выглядит более-менее убедительно, во всяком случае, интересно. Я тоже хочу провести свою РЕКОНСТРУКЦИЮ. То есть я хочу взять известных журналистов и поместить их во времена, какие захочу, и в среду, какую захочу, за то, что они, по моему мнению, что-то искажают, или чего-то недоговаривают, или вообще молчат на темы, о которых надо говорить, а не молчать! Для прототипов это будет безболезненно, но над их художественными образами я уж поиздеваюсь, будьте уверены!

   Любимому городу Санкт-Петербургу посвящается.

   РЕКОНСТРУКЦИЯ, эпизод первый, ПЕРВЫЙ ДЕНЬ РЕВОЛЮЦИИ.
   Известно, что так называемая Февральская революция в 1917 году длилась всего три дня, и, как началась, так и сдулась, будто по взмаху невидимой дирижёрской палочки невидимого дирижёра. В февральской революции участвовали несколько десятков тысяч человек при общем населении России в 180 миллионов человек. То есть Февральскую революцию сделала одна двухсоттысячная процента населения России! И после этого некоторые современные журналисты упорно называют эту революцию "народной", или даже "всенародной". Объяснение нелепости такого утверждения может быть только одно - эти журналисты - проститутки (смотри выше)! Я уж не говорю про Октябрьскую революцию, которую вообще бескровно совершила жалкая кучка людей! Больше всего на свете меня интересует тот невидимый дирижёр, который, взмахивая невидимой дирижёрской палочкой, направлял удары Февральской революции! А то, что эти удары были мощными и целенаправленными, показывает тот факт, что под этими ударами Российская Монархия пала!
   Известно так же, что Февральская революция началась с того, что генералы-масоны, члены масонской Военной ложи, для того, чтобы спровоцировать в столице солдатский бунт, создали невыносимые условия для жизни солдат-новобранцев. Из Петрограда были выведены гвардейские части, и город был наводнён новобранцами. В казармы, рассчитанные на 20 тысяч человек, затолкали 160 тысяч человек! В казармах пришлось делать четырёх ярусные кровати!
   И вот мы видим известных ведущих радиостанции "Вести FM", Сергея Михеева и Сергея Корнеевского в Петрограде в 1917 году в учебной роте вместе с новобранцами. Как они туда попали, науке пока неизвестно. Но они теперь находятся там, и мы с удовольствием проследим за всеми их перемещениями.
   Михеев и Корнеевский прибыли в свою роту уже после отбоя. Молодой прапорщик указал им их койки на четвёртом ярусе, сказал, чтоб они отдыхали, и пожелал им ангела хранителя.
   "Какой вежливый молодой человек",- подумал Корнеевский и посмотрел наверх, куда им предстояло взобраться. Да, ангел хранитель для этого действительно был необходим. Храп стоял со всех сторон, вонь была хуже, чем в конюшне, никаких лестниц на четвёртый ярус не было. Решительный Михеев, как будто всю жизнь работал в цирке, по стойкам ловко взобрался на свою койку. Но для Корнеевского это стало тяжёлым испытанием, он долго карабкался, много раз останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Наконец и он взобрался на своё место и сразу почувствовал тяжёлый дух четвёртого яруса. Дышать было нечем, резкий запах прокисшего белка выворачивал дыхательные пути, смрад с каждым мгновением становился невыносимее, деваться было некуда, спать было невозможно. Корнеевский и Михеев лежали голова к голове. Слыша, как Корнеевский долго ворочается, Михеев тихо сказал ему: "Серёжа, постарайся уснуть. Завтра революция, надо отдохнуть!" "Постараюсь, Сергей Александрович!"- ответил Корнеевский. В это время пожилой солдат под койкой Михеева быстро зашевелился, схватился за стойку, подтянулся и пристально всмотрелся в лицо Михеева, потом так же быстро лёг на свою койку и затих.
   Часов в шесть утра прозвучала далёкая труба. Корнеевский, который так и не уснул в эту ночь, но лишь слегка задрёмывал на несколько мгновений, почему-то ждал команды "рота, подъём!", но команды не было. Солдаты один за другим без всякой команды слезали вниз. Длинноногий Михеев опять, как опытный циркач, быстро спустился вниз. А с Корнеевским случилась беда: он поскользнулся и с третьего яруса полетел вниз. Я хотел было написать, что он сломал себе руку, но пощадил Корнеевского. Он только больно ушиб локоть и запястье, и вывихнул указательный палец правой руки. Это вызвало всеобщее оживление в роте, солдаты сошлись со всех углов казармы, обступили Корнеевского и с наслаждением смотрели, как тот корчится на полу от невыносимой боли. Растерянный Михеев стоял рядом. Такая нелепость с самого начала! Что делать в этом случае Михеев не знал. Выдать лекцию на любую тему, любой сложности - это всегда-пожалуйста, но что делать с вывихнутым пальцем он не знал абсолютно. Добрая его душа разрывалась от жалости, но помочь другу он не мог. Это была катастрофа!
   Старый солдат, который ночью вглядывался в Михеева, склонился над Корнеевским и сказал: "Покажи!" Корнеевский никак не реагировал. "Дай сюда руку!"- приказал солдат. Корнеевский робко протянул руку. На мгновение белая кисть руки Корнеевского скрылась в огромных тёмных ручищах старого солдата. Раздался громкий хруст. Чёрные круги вперемешку с ослепительными искрами замелькали в глазах Корнеевского. Но в следующее мгновенье он почувствовал, что боли в пальце нет, болели только локоть и запястье,- палец встал на своё место. Это вызвало у всех новый прилив веселья, послышались одобрительные возгласы, довольные увиденным солдаты стали не спеша расходиться по своим делам.
   Всё это случилось в час "приведения себя в порядок, проверки и утренней молитвы". Но никакой общей утренней молитвы не было. Кто хотел, молился про себя. Огромная очередь выстроилась в уборную. Можно сказать, что время ожидания в этой очереди и отняло всё время проверки и утренней молитвы. И хотя за это время можно было бы прочесть двухсот страничный молитвослов от корки до корки, но обстановка не располагала, и самые благочестивые из новобранцев вспоминали про себя две-три краткие молитвы на память. Молился ли кто-либо из них за Царя - не известно. А Корнеевский даже и не знал, что поминовение Царя в утренних молитвах для всех православных христиан обязательно.
   В казарме находились две уборные, по четыре очка в каждой, перегородок в них не было. Когда до Корнеевского дошла очередь и он зашёл в уборную, то от нервозной обстановки организм его взбунтовался, литься из него ничего не хотело, несмотря ни на какие усилия. Корнеевский мысленно горько корил себя за такую изнеженность. Сзади стали подгонять, и он вышел из уборной, с ужасом думая о том, что было бы с ним, если бы такое "приведение себя в порядок" повторялось изо дня в день.
   Настало время завтрака. Солдаты расселись по несколько человек на нижних койках. "Разве нас не поведут в столовую?"- спросил Корнеевский. "Наверно, тут нет такой большой столовой",- предположил Михеев. Солдатам раздали миски с кашей. Из чего она была приготовлена, понять было трудно, но пахла она отвратительно. Впрочем, солдаты всё съели, Михеев съел пол миски, а Корнеевский, как не пытался, не мог съесть ни одной ложки.
   Грязные миски собрали, солдаты оделись и высыпали на улицу. Только тут Корнеевский увидел, какая гигантская толпа собралась возле казармы. Их рота состояла из пяти тысяч человек! "Разве это рота?"- воскликнул Корнеевский. "А ты думал, что рота - это сто человек? Вот такие дела!"- бодро ответил Михеев.
   Это была учебная рота, одна из многих подобных рот, согнанных в Петроград хитрыми генералами-масонами для создания невыносимой обстановки в столице, - "полчища четвёртой очереди"! Четвёртый призыв состоял из уже возрастных крестьян, которые меньше всего хотели воевать. К каждой такой роте приписывались несколько солдат-инвалидов, от полученных ран неспособных к строевой службе. Они должны были обучать крестьян-новобранцев стрельбе из пулемётов и винтовок. Но списанные пулемёты были такие же инвалиды, как и списанные солдаты-учителя. Вот и эта рота вышла не просто, а на ученье. Посреди пятитысячной толпы находился инвалид, а при нём списанный пулемёт, у которого ни одна деталь не работала. Поэтому инвалиду приходилось на словах объяснять, как действует пулемёт. Учитель из инвалида был неважный, да и слышали его только несколько человек впереди, остальные просто дышали февральским воздухом, что после казармы уже было приятно.
   Вдруг к толпе новобранцев приблизилась группа солдат из другой учебной роты. Среди пришедших был смуглый и чернявый гражданский, по виду рабочий, который стал что-то возбуждённо говорить солдатам, а пришедшие с ним подтверждали его слова. Корнеевский подумал, что этот человек очень похож на Якова Свердлова, только не он. Похожий на Свердлова человек с невероятной скоростью жестикулировал, и его слова вылетали быстрее пулемётной очереди. Корнеевский разобрал только несколько раз повторенное слово "Кресты". "Конец ученью - идём на прогулку!"- громко и злорадно сказал старый солдат. И вся толпа, как загипнотизированная, потянулась на улицу. "Винтовки не забудь!"- заорал старый солдат. И толпа, спохватившись, вернулась в казарму, и уже с винтовками вышла на улицу, на ходу пристёгивая к ним штыки. Не получавшие оружия Михеев и Корнеевский пошли вместе со всеми налегке, и они были такие не одни потому, что на пять тысяч новобранцев была только тысяча винтовок. Корнеевский увидел, что и молодой прапорщик, который вчера встретил и разместил их в казарме, безмолвно идёт вместе со всеми. Были в роте ещё несколько прапорщиков, но старших офицеров почему-то не было, и не было слышно ни одной офицерской команды.
   Когда вышли на улицу, оказалось, что все дома в городе сверху донизу были покрыты множеством разнообразных рекламных вывесок, но их это не только не портило, но наоборот придавало им очень весёлый и живописный вид. Удивляло огромное количество самых разных магазинов. Но Корнеевский почему-то обращал внимание только на продуктовые магазины, которых в Петрограде было раз в сто больше, чем в современном Петербурге. Бесконечно попадались на пути: колбасные и закусочные, кофейни и чайные, фруктовые и бакалейные, пышечные и пирожковые, блинные и омлетные. Встречались специализированные магазины. Например, Корнеевский читал: «Рыбокоптильная торговля В. И. Соловьёва: сёмга, балык, сельди», или: "И. М. Назаров: молочная торговля финляндских и эстляндских ферм, различные масла, сыры всех сортов", или: "П. В. Васильев: мясо, зелень, дичь". Корнеевскому было удивительно, что имя хозяина магазина всегда писалось на самом видном месте и самыми большими буквами, тогда, как в двадцать первом веке у владельцев магазинов, видимо, появились серьёзные причины скрывать свои имена. А Михеев обратил внимание на то, что очереди были только в "булочные", и то не очень большие, впрочем, Михеев хорошо знал, что после Февральской революции к лету 1917 года хлебные очереди вырастут до гигантских размеров.
   Повсюду были трамвайные линии, казалось, не было улицы в городе, где бы ни ходили трамваи. Во всём облике старого города чувствовались уют и благоустройство.
   Казарма этой учебной роты по современным меркам находилась близко от центра города, и вскоре рота вышла в начало Невского проспекта. День был не холодный, и Корнеевский был очень рад прогулке по Невскому. Михеев шёл рядом и тоже с интересом оглядывался по сторонам. Тут же шёл старый солдат и изредка поглядывал на Михеева, как бы присматриваясь, и не он один, многие присматривались к Михееву. Он привлекал солдатские взоры, отличаясь от всех уже тем, что у него была короткая седая борода. Многие носили усы, но бороды из пяти тысяч человек в роте ни у кого не было. Да и лицо у него было какое-то не крестьянское. Кроме того, многие слышали, как Корнеевский уважительно обращался к нему: "Сергей Александрович". Но и без всяких слов вокруг Михеева создался какой-то ореол уважения. У Корнеевского-же лицо было попроще, по возрасту он был младше всех в роте, да и все видели, что с ним случилось утром, поэтому у солдат отношение к нему складывалось какое-то покровительственно-отеческое.
   Кто бывал в Петербурге, тот знает, по каким красивым местам шла вся эта учебная рота. Посмотреть было на что. Головы Корнееевского и Михеева только поворачивались туда и сюда. По центру широченного проспекта в то время шла трамвайная линия (которой теперь нет). Перед идущими последовательно появлялись восхитительнейшие виды: здание Генерального штаба со знаменитой аркой, Строгановский дворец, Екатерининская церковь, дворец Разумовских, Казанский собор, магазин Зингера, собор Спаса на Крови, Дума, Гостиный двор, напротив Михайловский дворец, Екатерининский сад с прекрасным памятником Императрице, позади него Александринский театр, Елисеевский магазин, Аничков дворец, Аничков мост с конными скульптурами, дворец Белосельских-Белозерских…  Каждый канал, каждый мост, каждая встречная улица с дворцами и соборами открывали новые виды, которыми можно было любоваться без конца. Но больше всего Корнеевского поразило обилие кинотеатров на Невском проспекте, которые, казалось, были тут в каждом втором доме: "Кристалл-Палас", "Комик", "Художественный", "Мулен-Руж", "Гигант", "Мефистофель", "Пикадили", "Паризиана" и много других. Всего на Невском было двадцать пять кинотеатров, а во всём городе до двухсот. С афиш глядело красивое лицо Веры Холодной, крупные надписи возвещали названия картин: "Столичный яд", "Ради счастья", "Пытка молчанья". Из каждого кинотеатра доносилась красивая музыка больших инструментальных оркестров. Музыка звучала отовсюду. Группки молодых дам толпились возле кинотеатров. Многие дамы смотрели на Корнеевского, и ему всё в этом городе нравилось.
   "Ах, Сергей Александрович, приехать бы сюда..."- он запнулся, он хотел сказать "не во время революции", но не стал произносить этих слов.
   Учебная рота шла посреди дороги в режиме "вольно", даже "слишком вольно", заняв всю её ширину и растянувшись почти до половины Невского, и представляла собой не малый контраст всему, что было по обеим сторонам проспекта. Длинные тёмные шинели, большие солдатские папахи, несвежие, брутальные лица возрастных призывников - вся эта колонна больше походила на орду чужаков, чем на стройные ряды защитников Отечества. Может быть, Корнеевский действительно отличался своим свежим и радостным лицом потому, что дамы на него смотрели, и нельзя сказать, что это его никак не волновало. С начала Невского проспекта его мучил один вопрос, но он не решался его задать. Наконец он не вытерпел и спросил тоном бесстрастного исследователя: "А проституция здесь есть?" Спрашивал он у Михеева, но ответил старый солдат: "А как же! Хочешь крестьянку - иди в чайные, кухмистерские, или в трактиры. Хочешь барышню почище - иди в кабаре, рестораны, кафешантаны..." "Сергей Александрович, всё надо попробовать!"- Корнеевский хотел сказать "журналисту", но не досказал этого слова и снова спросил: "А увольнения здесь бывают?" "Почитай, что ты уже в увольнении!"- ответил старый солдат. В это время рота шла напротив Екатерининского сада. "И я могу зайти в этот магазин?"- указал Корнеевский на громадный Елисеевский дом. "Кто-ж тебе не даёт? Заходи, коли деньги есть!"- ответил старый солдат. Корнеевский с надеждой взглянул на Михеева: "Сергей Александрович, у нас есть какие-нибудь деньги?" "Только если новые двухсот-рублёвки с Севастопольской колонной,- сказал Михеев, шаря по карманам шинели,- Нет, нету!" Не завтракавший Корнеевский давно уже чувствовал усталость и слабость, колени его стали предательски дрожать, радостное настроение постепенно уходило. Он уже ругал себя за то, что утром не смог затолкать себе в рот хоть несколько ложек солдатской каши. "Тюрей побрезговал!- сказал старый солдат, который, казалось, читал мысли Корнеевского,- Надо было есть!" И все трое повернули к Елисеевскому магазину.
   Интерьер магазина ошеломил и потряс Корнеевского. Магазин больше походил на собор. Море света устремлялось сюда из огромных окон с красивыми витражами. Галерея с золочёными перилами, проходя под сводами и опоясывая весь магазин, кое-где прерывалась большими кронштейнами с кариатидами. С потолка свисали фантастически красивые люстры в виде гирлянд с цветами, которые изяществом и торжественностью поспорили бы с паникадилами самых роскошных придворных церквей, по стенам было множество электрических канделябров в виде огромных букетов цветов, напоминавших гладиолусы, цветы лотоса и крупные ландыши одновременно. "Электрическое освещение, как много света! - закричал Корнеевский в восхищении,- Сергей Александрович, не хотите ли селфи!" После этих слов старый солдат куда-то пропал. Бросилось в глаза огромное количество рыбы. Ни в каких океанариумах и супермаркетах Корнеевский не встречал такого разнообразия ассортимента. Половину пород всей этой рыбы Корнеевский не знал и, вообще, видел впервые в жизни. Там были рыбины в рост Корнеевского, только гораздо тоньше его, которые висели на крюках вниз головами. Огромные витрины необыкновенной формы с большими золотыми двуглавыми орлами над ними были наполнены консервами в металлических банках с множеством разнообразных этикеток. "Значит, консервы тогда уже были! - думал Корнеевский,- А как же голод в Петрограде? А как же не было подвоза продуктов? Значит, всё это лож! Или это было позже?" Он хотел спросить об этом у Михеева.
   Надо заметить, что голод действительно вскоре начался, именно, как следствие революции, и потом постоянно нарастал. Так к 1921 году от голода уже умерло две трети населения Петрограда, но в первый день Февральской революции никакого голода не было! Не хватало только выпеченного хлеба, но это не от того, что в городе не было муки - её на складах было больше, чем достаточно! Хлеба не стало потому, что хитрые генералы-масоны призвали в армию всех пекарей с хлебопекарных предприятий, и хлеб стало некому выпекать. Отсутствие хлеба при наличии всех других продуктов трудно назвать голодом. Лучше назвать это хорошо спланированной диверсией.
   Голодный Корнеевский шёл дальше по Елисеевскому магазину и с каждым шагом удивлялся всё больше. Туши баранов висели на крюках точно так же, как до этого большие рыбины. А под ними были разложены нарубленные куски баранины и свинины. Закрученные в кольца колбасы висели гирляндами. Только говядины Корнеевский не увидел потому, что её в Петрограде в те дни действительно не стало. Корнеевский заметил, что баранина была дешевле, чем свинина, тогда, как в двадцать первом веке баранина стала значительно дороже свинины. Вообще, цены были сопоставимы с ценами 21 века. То есть, если приравнять Николаевскую копейку к современному рублю, то цены были бы примерно в два раза ниже, чем в наше время. Индейки и гуси длинными шеями свисали с витрин, рядом лежали тушки уток и кур. "Ну вот, а нам по ушам ездили про какой-то голод в февральском Петрограде!"- ответил на мысли Корнеевского Михеев. Дальше они увидели вдоль стен множество стеллажей с самыми разнообразными фруктами, а в витринах красовались фрукты, аккуратно разложенные каждый в свою бумажную розетку. Среди них, на самых видных местах, были экзотические фрукты, которых Корнеевский никогда в жизни не видел, и он подумал, что наши Ашаны и супермаркеты - это просто нищета и бедность по сравнению со всем этим. Везде были разной величины рулоны с упаковочной бумагой. "А Европа только сейчас на бумагу переходит вместо целлофана!"- с сарказмом сказал Михеев. Огромные бочки, бочонки и бочоночки разной величины дополняли живописную картину.
   Когда они дошли до места, где продавались соки, то Корнеевскому показалось, что они попали в один из залов Эрмитажа. Там были очень изящные хрустальные графины с соками, то с восточными, то с какими-то средневековыми европейскими мотивами орнаментов. В воздухе разливался аромат цитрусовых. У Корнеевского от голода стала кружиться голова, и он выбежал на улицу. Михеев выбежал за ним потому, что боялся потерять товарища в толпе. Они думали, что они были в магазине целую вечность, а на самом деле рота только малою своею частью прошла мимо Елисеевского магазина. Вскоре к ним присоединился и, чем-то очень довольный, старый солдат. "На, лузгай! - протянул он Корнеевскому горсть сушёной ряпушки,- Ты же хотел сельди!" "Я сказал не "сельди, а "селфи" !"- произнёс понявший ситуацию Корнеевский. "Один хрен - ряпушка не хуже!"- сказал старый солдат и стал сыпать рыбу в мгновенно подставленные ладони Корнеевского. Ладони наполнились, рыбки стали сыпаться, Михеев их подхватил, и старый солдат насыпал и ему полные горсти ряпушки. Настроение у всех поднялось, дорога пошла веселей, и рот Корнеевского опять не закрывался. Говорил он в основном о том, что видел, а Михеев изредка вставлял свои острые замечания. Например, Корнеевский говорил: "Сергей Александрович, посмотрите, какие трогательные трамвайные столбы с такими изящными кронштейнами в стиле модерн!", или, когда увидели дворец Белосельских-Белозерских, "Сергей Александрович, как бы попасть в такую РЕКОНСТРУКЦИЮ, чтоб я был хозяином этого дворца!" "Губа - не дура!"- протянул старый солдат, а Михеев сказал: "Серёжа, не увлекайся! Это одна "кажимость"! Ты же не хочешь стать невозвращенцем?" Но Корнеевский думал как раз об этом, он поймал себя на мысли, что ему в этой стране хотелось бы жить гораздо больше, чем в двадцать первом веке, если бы, конечно, не то, что произойдёт дальше! Когда проходили Аничков мост, то Корнеевский подумал, что это, наверно, самый красивый мост в мире.
   Одно было плохо - у Корнеевского стали сбиваться портянки. Рота свернула на Литейный проспект, который был таким же широким, как и Невский, и уходил вдаль, сколько хватало глаз. Обеспокоенный этим Корнеевский спросил у Михеева, больше ли Невского Литейный проспект? "Да, примерно такой же",- сказал всезнающий Михеев. От этих слов настроение Корнеевского заметно упало. Между тем Корнеевский очень смутно понимал, куда и зачем они идут. То есть он, конечно, во всех учебных заведениях с детства слышал про Февральскую революцию, но последовательность её знал плохо. В то же время он нисколько не сомневался, что специалист по революциям Михеев знает всё точно, и конечно, знает и то, куда и зачем они сейчас идут. Корнеевскому очень хотелось его расспросить, но он боялся делать это при старом солдате и ждал удобного случая. А старый солдат будто прилип к ним и не хотел оставлять их ни на одно мгновение.
   Но уверяю вас, что не только Корнеевский, а и все пять тысяч новобранцев очень смутно понимали, куда и зачем они идут. Эти вчерашние крестьяне никаких таких слов "Февральская революция" ещё не слышали. Если бы им сказали, что они идут свергать Царскую власть, то они бы очень удивились, и, пожалуй, никуда бы не пошли, и тем более они не хотели никого убивать. Они вышли в город потому, что им страшно надоела их тесная казарма, а город манил их, как мираж, своими широченными просторами, своей сказочной красотой, призраком какого-то счастья, которого не могло не быть в таком красивом месте. В этом смысле красота этого самого красивого в мире города работала против него самого. Это подобно тому, как во времена Советского Союза чистота и ухоженность европейских городов была морковкой на удочке для всех советских диссидентов, так им хотелось в эти чистые и благоустроенные города! Да что там диссиденты, посмотрите, как сейчас приезжие жители малых городов смотрят на нашу столицу Москву. Тем более, приезжие из глухих деревень, в которых нет ни газа, ни горячей воды, ни вообще водопровода, только вода из рек и колодцев, и туалет на улице, где нет ни дорог, ни транспорта, ни медицинского обслуживания, ни магазинов, а теперь ещё нет ни клубов и никакой культурной жизни! Побродив по столице, что, по-вашему, такие приезжие говорят о Москве и москвичах? Разве богатство Москвы не является для них соблазном? Так и для этих крестьян попасть из их сёл и деревень в Петроград, город куда, как более культурный и богатый, чем современная Москва, - это уже был для них немалый стресс! Тем более, вырваться из вонючих казарм, практически из ада (из искусственно созданного ада), на просторы городских проспектов, на красивейшие просторы Невы - это был стресс вдвойне! Издевательское положение новобранцев в казармах и роскошь Петрограда 1917 года  - что могло быть контрастнее и несправедливее такого положения? Существование тысяч людей в казармах, рассчитанных только на сотни людей, недовольство теснотой, превосходящей все мыслимые пределы, рано или поздно должно было вылиться в протест, даже, возможно, в какие-то беспорядки. Но этой толпой управлял невидимый дирижёр, который прекрасно знал, куда он направляет эту толпу, им же самим угнетённую до последних пределов. А направлял он её на убийство! Миллионы раз это происходило в истории, и каждый раз эта схема срабатывала - сперва довести человека до белого каления, и ловко направить его на убийство, а потом, когда он ужаснётся содеянному, направить его ещё и на самоубийство!
   Конечно, новобранцы сознавали, что они выходят из казарм без приказа, но их никто и не останавливал! А когда они вышли, они увидели, как их много и, что начальство их боится, тут сработал принцип всякого майдана, когда толпа большая, можно позволить себе и какие-то бесчинства. Оправдание - все пошли и я пошёл, все сделали то-то, и я сделал то же! Так возникали все бунты в истории. Но если зачинщиков вовремя наказывали, то и бунты прекращались. А если власть позволяла майдану разгуляться, то и бунт разрастался до таких размеров, что властям остановить его можно было уже только большой кровью.
   Район, примыкающий к Литейному проспекту, был буквально нашпигован казармами лейб-гвардии полков. Внешне эти казармы походили на дворцы, но их хозяев гвардейцев там не было: всех гвардейцев генералы-масоны, как уже говорилось, услали на фронт. Теперь в них размещались учебные роты точно в такой же страшной тесноте и издевательских условиях, как было описано выше. По мере прохождения колонны по Литейному проспекту шла агитация в этих учебных ротах. Заметьте, офицеров в первый день революции ещё не убивали, им просто предлагали уйти. И всё же в этот день в разных местах города были убиты человек пять офицеров (точную цифру никто не знает). Что такое пять офицеров по сравнению, например, с восемью миллионами убитых в последующей гражданской войне и двадцатью двумя миллионами умершими от ленинского голода 1919-1922 годов - ничто, капля в океане! Но эта малая капля крови отрезала новобранцам, вышедшим из казарм, путь назад! Они уже боялись ответа за содеянное, боялись военного суда. Все офицеры были убиты в спину неизвестно кем, ни один солдат не признался даже после падения Царской власти. Правда, был один унтер-офицер Кирпичников по кличке "мордобой", который хвалился, что это он убил командира своей учебной роты, но он был самозванец. Керенский назвал его "солдат революции номер один", но многие свидетели показали, что стрелял не он. Начальник учебной команды, штабс-капитан Иван Степанович Лашкевич - двадцатипятилетний румяный красавец "с ясными добрыми большими серыми глазами" был подло убит в спину неизвестно кем. Невидимый дирижёр умело и безжалостно вовлекал в бунт этих  крестьян-простецов, которые не пробыли в армии и двух месяцев, и старался по возможности запачкать их кровью, чтобы для них не было возможности отступления!
   Когда описываемая нами рота вышла на Литейный проспект, впереди уже были другие учебные роты. Их сагитировал тот самый Кирпичников - "мордобой" с товарищами и подобные им из других рот новобранцы, рискнувшие испачкаться в крови своих командиров, и для которых уже не было хода назад. Когда же колонна подошла к Спасо-Преображенскому собору, вблизи которого находились солдатские казармы, на широком проспекте стало тесно от сгустившейся толпы. Впереди горело какое-то здание, чёрный дым поднимался к небу. Никогда Корнеевский не был любителем подобных зрелищ, и теперь сердце его сжималось от неизъяснимой тоски, но деваться было некуда, толпа увлекала его к горящему дому. Старый солдат крикнул ему с Михеевым: "Я скоро вернусь!", и бросился в ту сторону.
    Воспользовавшись его отсутствием, Корнеевский спросил у Михеева: "Сергей Александрович, смотрите, какое красивое здание горит! Что это? Это солдаты подожгли?"  "Нет, не солдаты, а уголовники! - сказал Михеев,- Это Окружной Суд. Видишь следующее здание, соединённое с этим переходом? Это тюрьма "Шпалерка". Солдаты выпустили из неё уголовников, а те подожгли Суд". "Сергей Александрович,- воскликнул Корнеевский,- какая это тюрьма? Это же дворец!" "Посидел бы ты в этом дворце, а я бы на тебя посмотрел! Там, Серёжа, внутри всё по-другому выглядит, там камер человек на семьсот!" "Сергей Александрович, что вообще происходит, куда мы идём?"  "Ты же знаешь, Сергей,- стал объяснять Михеев,- что наши масоны как вассалы подчиняются французским масонам и выполняют все их указания. Это старая масонская схема со времён Французской революции - выпустить всех уголовников из тюрем и посадить вместо них полицию, чтоб не путалась под ногами революции! В Петрограде во всех тюрьмах уголовников разных мастей сидит тысяч 15 - их всех выпустят. А полиции - штатной 3,5 тысячи, да "приданных сил", то есть казаков столько же - их всех посадят вместо уголовников! А мы сейчас идём выпускать всех сидящих в "Крестах"- это главная тюрьма города, нечто вроде Бастилии. По-нашему "Следственный изолятор номер один". Ну и будем убивать и пачкаться кровью - это главная цель плана масонов, чтобы революция стала необратимой".
   "Всё шепчитесь! А несмышлёныш всё спрашивает!"- послышался голос появившегося старого солдата. В руках у него были денежные купюры и несколько почтовых марок. Он отделил все марки и протянул Корнеевскому со словами: "На тебе мелочь на еду!" Корнеевский посмотрел на него с недоумением. "Сергей, бери - это действительно деньги",- сказал Михеев. И все пошли дальше. Подул холодный ветер, они были близко от Невы. "Где он взял деньги?"- прошептал Корнеевский. "Обчистил карманы тех, которые там лежат",- прошептал Михеев в ответ. Только тут сквозь толпу Корнеевский увидел несколько тел, лежащих под окнами горящего здания. Ему стало жутко и гадко от мысли, что он взял вещи убитых. Он уже видел подобное зрелище на кадрах с места событий возле горящего Дома Профсоюзов в Одессе, и обратил внимание на это сходство. "Или все пожары похожи?"- думал он. Там был акт устрашения, и здесь тоже! Корнеевский ещё не знал, что это был первый пожар революции потому, что в следующие несколько дней были сожжены все полицейские части. Ему захотелось выкинуть марки, но он побоялся старого солдата и сунул их в карман шинели.
   Теснота в толпе была невообразимая. Впереди был Александровский мост, построенный в 1879 году гениальным российским военным инженером Амандом Егоровичем Струве, который строил лучшие мосты того времени в трёх столицах и ещё во многих городах России. Например, в Киеве он построил самый большой мост через Днепр и ещё пустил в Киеве в 1891 году первый трамвай. Некоторые из его мостов служат людям до сих пор. А. Е. Струве был изобретателем и строителем лучших в мире, по общему признанию современников, паровозов того времени (1878 г.), товарных и пассажирских, строившихся на основанном им Коломенском механическом и литейном заводе. Приятно, что Россия была во многих видах техники лучшей в мире, хоть и полтора века назад!
   Но сейчас Александровский мост охранялся блокпостом четвёртой роты Московского полка, и это отнюдь не были новобранцы. Проезжую часть моста перегораживала цепь из двадцати пулемётов, за каждым из которых прямо на железной поверхности моста лежали по два бойца. Ещё два пулемёта были установлены по обе стороны на каменных быках моста. За пулемётчиками с винтовками наперевес стояли бойцы четвёртой роты. Положение было крайне опасным и грозило большим кровопролитием потому, что узкое место давало преимущество небольшому блокпосту даже перед тридцатитысячной толпой.
   "Идите за мной!"- приказал Михееву и Корнеевскому старый солдат. И стал грубо расталкивать стоящих впереди новобранцев с криком: "Расступись!" Когда они с трудом протиснулись к началу моста, старый солдат сунул свою винтовку в руки Корнеевскому со словами: "На, держи - головой отвечаешь!"
    "Стой - осади!- закричал он солдатам, и без того не спешившим идти на мост,- Иди только по моей команде!" До блокпоста был один пролёт моста, то есть метров пятьдесят. Солдат пошёл один без оружия медленной походкой пожилого человека, время от времени делая рукой жест, чтобы не стреляли. Не дойдя до пулемётчиков нескольких шагов, он остановился, передохнул, снял свою папаху, погладил её, опять надел и обвёл внимательным взглядом всех бойцов блокпоста.
   "Москвичи,- заговорил он удивительно ласковым и приятным стариковским голосом,- я слышал о вас, что вы немцев славно били! Посмотрите на нас хорошенько! Мы не немцы - мы русские, православные, мы такие же, как и вы! Стрелять в своих - не геройство, стрелять в своих - подлость! Вы хотите слушаться своего начальства, и мы хотим слушаться! Только вы сами знаете, как в казармах народу тесно и душно. Человек не обезьяна, чтобы лазить по таким кроватям! Сами знаете, чем кормят! Мы не скотина в хлеву, чтоб жрать эти помои! Сами знаете, какая в уборную очередь бывает! А чтобы днём по нужде сходить - иди на рапорт к ефрейтору! Разве вы хотите это терпеть? А на крыши с пулемётами вас лазить ещё не заставляли? В народ стрелять не приказывали? Подождите, ещё прикажут! И что вы тогда будете делать? Слушаться начальства и будете стрелять в народ, как миленькие? Хотите стать хуже немцев? А если народ хлеба хочет, так он теперь уж и бунтовщик? И по нему можно стрелять? Вы такого начальства хотите слушаться? А мы не хотим и не будем в народ стрелять! К чертям собачьим такое начальство! Мы идём сменить это начальство на доброе к народу! Теперь солдат сам будет выбирать и назначать себе начальство, какое захочет! Кто этого не понял, разуй глаза! А кто зазнался и на пулемёты надеется, тот считай свои патроны - на долго ли их хватит? И сколько тот проживёт после этого? Или кому собачьей смерти захотелось? Нет, детушки, не сегодня ваша смерть и не здесь! Вам ещё детей надо родить и вырастить! Нам с вами надо ещё немца из России выгнать! Лучше пойдём с нами! Вставайте, детушки, простудите это самое - детей нечем будет рожать!"  И не медля ни секунды старик повернулся к своим и закричал: "Пошли!"
   "Вот это переговорщик! Дело мастера боится!"- весело сказал Михеев и первый шагнул на мост. Внезапно всю толпу обуяла радость, многие солдаты надевали свои папахи на штыки, поднимали высоко над собой и кричали "ура", другие стали кричать: "Слава Москве! Москвичам слава!" Толпа двинулась на мост. Бойцы блокпоста стали растаскивать пулемёты по сторонам. К ним подходили, обнимали и хлопали по плечам.
   Всё то время, пока старик переговаривался с москвичами, Корнеевский рассматривал его винтовку. Это была трёхлинейка Мосина образца 1892 года. В руках старого солдата она казалась лёгкой игрушкой, но когда её взял Корнеевский, он с уважением ощутил тяжесть этого оружия, навскидку, килограмма четыре или больше. Полированное деревянное ложе приятно блестело. Когда-то в Военном Университете Корнеевскому довелось как-то стрелять из карабина Мосина образца 1907 года, ему дали тогда на полигоне сделать только два учебных выстрела из карабина, и он целый день ничего не слышал на правое ухо. Но карабин был чуть выше пояса, а винтовка со штыком была в рост Корнеевского. Когда он рассматривал четырёхгранный игольчатый штык винтовки, мороз прошёл по его спине. Конец штыка был заточен под плоскую отвёртку. И хотя Корнеевский чувствовал, что в его руках выдающееся произведение военного искусства, но весь его мирный склад протестовал против подобного оружия.
   "Ну вот, на солдата стал похож,- сказал старый солдат, видя Корнеевского с винтовкой,- глядишь и в учебную команду попадёшь, или даже в военное училище, а там и в офицеры выйдешь, раз из образованных!" Слова старика на мгновение задели самолюбие Корнеевского: всё же он имел звание лейтенанта в Российской армии, но он увидел, что едкая реплика готова сорваться с уст Михеева и может выдать его. "Сергей Александрович, ради Бога молчите, ничего не говорите!"- взмолился Корнеевский. "Я что, я не против, военное училище - не хухры-мухры! Я только за!"- сказал серьёзным тоном Михеев, но глаза его в этот момент смеялись. Корнеевский с радостью отдал тяжёлую винтовку старику потому, что идти ему было всё труднее. Мало того, что он очень устал, - портянки его в конец сбились и не давали ногам покоя.
   Они шли по длиннейшему мосту. Дух захватывало от картины, которая открылась отсюда. Перед ними простиралась величественная Нева. Никогда в жизни Корнеевский не видел такой широкой реки. Он смотрел в заснеженную даль в сторону залива, куда уходила река. Справа вытянулась в узенькую красную ниточку Петропавловская крепость, посреди которой тянулся к небу тоненький золотой шпиль собора Петра и Павла. Дальше за крепостью виднелась стрелка Васильевского острова со зданием Биржи, напоминавшим древнеримский храм, по бокам которого, как пасхальные свечки, стояли две красные тоненькие ростральные колонны. Маленькие домики окаймляли Неву и стройными рядами уходили в бесконечность - всё это казалось игрушечным по сравнению с белым пространством колоссальной реки. Лёд Невы не был гладким, он весь вздымался и топорщился, он был весь в складках, как поверхность какой-то неведомой планеты, он бунтовал не хуже людей. Вероятно, ходить по такому льду было совершенно невозможно. Но удивительно, что местами межу всей этой иглокожей поверхностью, как какое-то необъяснимое явление, встречались места абсолютно гладкого льда. Пар поднимался со всей поверхности и скрывал даль слепящей глаза ледяной пустыни. На мосту постоянно дул ветер, и Корнеевский стал замерзать. Когда шли по проспектам, ему было даже жарко в длинной и тёплой солдатской шинели, а сейчас он дрожал от холода, но главные страдания ждали его впереди. Толпа свернула с моста на Арсенальную набережную. Дело в том, что Невский и Литейный проспекты были покрыты торцом. Торцевая мостовая состояла из шестигранных деревянных шашек, плотно пригнанных друг к другу, на бетонном основании. Идти по такой мостовой было легко и приятно. Арсенальная же набережная была замощена булыжником. Несмотря на снег, неровные камни сильно выпирали из мостовой, и ступать по ним для Корнеевского было мучительно.
   "Вот тебе на - нет памятника Ленину! Вот это сюрприз!"- воскликнул Михеев, когда шли мимо Финляндского вокзала. Новобранцы стали говорить старому солдату, что возле вокзала идёт митинг, и хорошо бы свернуть туда и послушать, что там говорят. Но старый солдат сказал: "Нечего болтунов слушать - идём в "Кресты"!" "Ну вот, твой тайный благодетель, уже на два квартала короче!"- сказал Михеев Корнеевскому. Между тем Корнеевский шёл всё тише, его спутникам приходилось его ждать, другие солдаты их обгоняли. Потянулась длинная вереница невысоких домов из красного кирпича. Вдали показались "Кресты". С правой стороны мостовой вдоль всей набережной шли деревянные перила. Старый солдат внимательно смотрел на то, как Корнеевский еле ковыляет, наконец, произнёс задумчиво: "Сергунька-то слабосерька!" "Ну да, интеллигентствующий хлюпик!"- согласился Михеев. "А ну, стой! Садись сюда!"- сказал старый солдат Корнеевскому, указывая на нижнюю горизонтальную перекладину перил. Корнеевский повиновался и сел на перекладину. Поза была неудобной, и Корнеевскому пришлось обеими руками ухватиться за перила. Солдат сам сдёрнул с него сапоги и быстро размотал портянки. Картина открылась неприглядная: обе ступни Корнеевского были стёрты в кровь. Увидевший это Михеев, как и утром, в оцепенении не знал, что делать. Но солдат быстро и ловко обмотал портянками ноги Корнеевского, и надел на них сапоги.
    В "Крестах" началась громкая пальба, поначалу густая и частая, затем всё реже и реже, и потом ещё долго слышались зловещие одиночные выстрелы. Силы были слишком не равны. Тридцатитысячная толпа, с чувством хорошо выполненного долга, перебила гарнизон, охранявший "Кресты", хотя он состоял из таких же солдат-новобранцев, таких же вчерашних крестьян, которые, как и убивавшие их солдаты из учебных рот, не пробыли в армии и двух месяцев. Из камер были выпущены тысяча сто пятьдесят заключённых, которые в мгновение ока растворились в городе Петрограде.
   "Сергей Александрович, что там происходит?"- спросил взволнованный выстрелами Корнеевский. "Там происходит акт под названием "Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас",- завуалировал свой ответ Михеев, и посмотрев в сторону ворот тюрьмы, добавил,- И ещё один акт под названием "Отпусти нам Варавву!""
   В это время из центральных ворот "Крестов", обращённых к Неве толпа с шумом и радостными криками, как героя, выносила на руках какого-то человека. "Кто это?"- спросил Корнеевский. "Это Мордух Менделевич Бройдо из Военно-промышленного комитета, его посадили сюда месяц тому назад!"- не без достоинства сказал старый солдат, довольный тем, что явился обладателем такой ценной информации.
   Какая-то женщина кинулась к парящему над головами господину Бройдо, воздевая руки и что-то крича. Толпа подхватила и её и подняла вровень с господином Бройдо. И эти двое, раскачиваясь на руках солдат, поцеловались прямо в воздухе над всеми.
   "А это кто?"- спросил Корнеевский. "А это Хава Лейбовна - его жена!"- отвечал старый солдат, умилённый своей причастностью к судьбоносным событиям. Пожалуй, этот миг явился вершиной счастья для супругов Бройдо, впрочем, как и для всех солдат из этой толпы потому, что с этого дня их жизнь очень быстро покатилась под откос.
  "Речь! Пусть скажет речь!"- закричало множество голосов в толпе. Поддерживаемый над головами десятками рук, Мордух Менделевич Бройдо стал поустойчивее и положил руки на бока. "Товарищи,- сказал он,- теперь самая главная наша задача - оказать поддержку Государственной думе! Идём все к Таврическому дворцу!" И он сделал правой рукой жест, который позже тысячекратно будет повторен в памятниках Ленину. "Краткость - сестра таланта!"- воскликнул Михеев. А вся толпа заревела от восторга. "Все к Таврическому дворцу! Идём к Думе!"- завопило множество голосов.
   "Где этот дворец?"- со страхом спросил Корнеевский. "Это по Шпалерной улице в паре кварталов от горящего дома Окружного Суда"- сказал Михеев. "Сергей Александрович,- взмолился Корнеевский,- я не дойду!"  "До нашей казармы ещё дальше,- сказал Михеев,- Серёжа, нам идти-то больше некуда!"
   "Эх, Сергунька,- сказал старый солдат,- пошли!" И он, схватив руку Корнеевского, решительно положил её к себе на шею. В свою очередь Михеев схватил другую руку Корнеевского и тоже положил к себе на шею. Сопротивляться было бесполезно, и все трое побрели за толпой в обратном направлении: по булыжнику Арсенальной набережной, по железу Александровского моста, по торцу Литейного проспекта и по каменным плитам тротуара Шпалерной улицы. Корнеевскому было стыдно, что он не смог самостоятельно пройти эти какие-нибудь пятнадцать-двадцать километров в то время, как вот все эти тысячи солдат идут и в ус не дуют. "Я хуже всех!"- с горечью думал Корнеевский. Но он так думал напрасно потому, что все эти солдаты были тренированные мужи, поскольку никакие упражнения в спортзалах не сравнятся с крестьянским каждодневным тяжёлым физическим трудом, поэтому и не было смысла себя с ними сравнивать. Ведь и ум Корнеевского мог делать такую работу, какую никогда не смог бы сделать ум этих крестьянских парней - каждому своё!
   Временами им попадались сдвоенные вагончики трамваев овальной формы. "Сергей Александрович, вот бы подъехать на этом трамвае! - жалобно говорил Корнеевский,- Почему он стоит?"  "Он лоялен старому режиму и не хочет работать на революцию! - отвечал Михеев,- Посмотри, что у него на боках!"  На боках вагончиков действительно находились большие царские гербы, все трамваи стояли, как вкопанные и точно, совершенно не хотели работать на революцию, по крайней мере, в этот день. И Корнеевский уныло ковылял мимо них, поддерживаемый с двух сторон Михеевым и старым солдатом.
   Михеев давно понял, что старик не прост и успел потереться в партийных кругах Петрограда, а после последних ответов старого солдата это понял и Корнеевский. В свою очередь старик удивлялся этим двоим. Что-то неуловимо отличало их от всех, а что, старик понять не мог. Особенно привлекал его Михеев - на осведомителя не похож: слишком образован и очень свободно держится для жандармского агента. Старик нюхом чуял в нём своего брата-партийца, но не торопился спрашивать напрямую, в какой партии состоит Михеев.
   После стрельбы в "Крестах" Корнеевский шёл, как в воду опущенный, мучительное впечатление от этих ужасных выстрелов терзало его всю дорогу. Наконец, он спросил: "Сергей Александрович, сколько людей убили в "Крестах"?"  "Солдат караульной службы,- отвечал Михеев,- было человек триста. Думаю, убили их всех!"  "Лес рубят - щепки летят!"- ожесточённо сказал старый солдат.  "Ясен пень!"- подтвердил Михеев, и разговор прекратился.
   Когда проходили мимо здания Окружного Суда, которое горело с того времени ещё сильнее, Корнеевский старался не смотреть в его сторону, чтобы снова не увидеть лежащие под окнами тела. Несмотря на помощь товарищей, каждый шаг по каменным плитам причинял ему боль. У него уже болели не только ноги, но и всё тело, страшно болела голова. Кроме смертельной усталости от этого марафона, отсутствие сна давало о себе знать. Ему стало казаться, что ещё немного и у него остановится сердце. И не смотря на это, когда подходили к Таврическому дворцу, он ещё успел заметить, что дворец красивый, без всяких излишеств, строгий и жёлтенький. От него веяло теплом. Ворвавшаяся во дворец толпа смяла караул и убила его начальника, заняв все помещения Государственной думы. После "Крестов" терять толпе уже было нечего. Корнеевского буквально внесли по парадной лестнице на площадку между этажами, и он рухнул на ковёр, прижавшись спиной к стене, рядом подсел Михеев. Толпы солдат бездумно ходили по большому дворцу туда-сюда, вверх-вниз, не зная, что делать, и чем себя занять.
   Корнеевский находился, как в бреду, он перестал отличать, что он думает, а что говорит вслух. В его теле была борьба, но ещё худшая борьба происходила в его душе. Он старался преодолеть физическую боль, но ещё сильнее страдал от боли душевной. Он был не согласен со всем, что происходило вокруг него. Он был не согласен со всем, что видел в течении всего этого длинного дня. Он хотел, чтобы это прекратилось, и прекратилось немедленно! Ему хотелось вырваться из той действительности, которая причиняла ему страдания, но он не знал, как это сделать.
   "Сергей Александрович, что дальше с нами будет?"- спросил он, думая о том, что будет дальше с ним и Михеевым. Но Михеев понял его вопрос по-своему и ответил так: "Сейчас распущенная Дума пытается сформировать Временный комитет. Когда она его сформирует, Комитет начнёт творить дела. Сегодня были цветочки! Завтра по приказу Керенского пойдём арестовывать всех Царских министров! Ещё убьём с сотню полицейских, остальных переловим и пересажаем! Выпустим из тюрем уголовников, которых сегодня не успели выпустить! Магазины будем громить, например, Елисеевский, ты же его видел - там есть, что пограбить! Так, что готовься - работы будет много! Вот такие дела!" На мгновение Корнеевский представил, что, чтобы дожить до завтра, ему придётся возвращаться в казарму и снова каким-то образом взбираться на четвёртый ярус! Протест против всего кошмара этого дня поднялся в нём с новой силой. "Я не могу! Я не хочу! Я не буду!"- то ли думал, то ли бредил он вслух. Всё его тело болело. "Вот бы сейчас пришла ПОМОЩЬ, как в "Голодных играх" ",- пришёл ему на ум образ из далёкого будущего, он помазался бы чудесной мазью и мгновенно бы исцелился!
   И помощь пришла!  РЕКОНСТРУКЦИЯ внезапно кончилась. Почему? Потому, что я так захотел!  Моя РЕКОНСТРУКЦИЯ - что хочу, то с ней и делаю!
   Последнее, что успел увидеть Корнеевский, это был сострадательный взгляд старого солдата. В следующее мгновенье он уже сидел абсолютно здоровый в мягком уютном кресле в студии радиостанции "Вести FM". Напротив него в таком же уютном кресле сидел Сергей Михеев. На ладони Сергея Корнеевского лежало несколько почтовых марок с портретами Царей - почти новые марки, лишь в немногих местах очень незначительно испачканные сажей. Он перевернул одну из них. На обороте марки имелся текст: "Имеет хождение наравне с разменной серебряной монетой".
   - Сергей Александрович, это действительно деньги!
   - Ну, я же говорил! На какую там сумму?
   - Четыре марки по 20 копеек, две по 15 и одна за 10 копеек. Всего, рубль двадцать.
   - Ого, это две курицы можно было купить!
   - Сергей Александрович, я хочу есть! С утра ничего не ел ... кроме ряпушки!
   И они засмеялись.
   Специалист по революциям на постсоветском пространстве Сергей Михеев лишний раз убедился, что Февральская революция была значительно масштабнее последующих, и в то же время она стала просто кладезем и учебником для всех революций. Михеев сделал вывод, что основным толчком Февральской революции послужило то обстоятельство, что тридцати тысячам крестьян-новобранцев длительное время не давали возможности нормально сходить на толчок. Генералы-масоны из Военной ложи, которые организовали это обстоятельство, отлично знали, как разжечь в новобранцах антиправительственные настроения.
   Если бы сейчас у Сергея Корнеевского спросили, что такое революция? Он бы ответил: "Революция - это много-много ходить, ходить до посинения, и неизвестно, по чьей воле!" Ещё он бы засвидетельствовал, что физическое здоровье людей того времени сильно отличалось от нашего - богатыри, не мы! И ещё он бы сказал, что дореволюционный Петроград в тысячу раз красивее, уютнее и привлекательнее современной Москвы!

P. S.
   Некоторые историки считают, что весь этот "поход революционного народа" был организован А. Ф. Керенским, Генеральным секретарём масонской ложи "Великий Восток народов России" (с 1916 года), то есть главным масоном страны, но другие считают, что план составлялся ещё выше.
   Выходец из крестьянской старообрядческой семьи и сам старообрядец, старший унтер-офицер Тимофей Иванович Кирпичников по кличке "мордобой", за подстрекательство к бунту получил от Временного правительства Георгиевский крест и чин подпрапорщика, а затем прапорщика. Позже он выступил против Октябрьской революции, за что был большевиками арестован, но сумел бежать на Дон, где пытался примкнуть к Добровольческой армии. Предположительно вначале 1919 года он обратился к полковнику Александру Павловичу Кутепову, одному из немногих оставшихся верных Царю защитников самодержавия в Петрограде 27 февраля 1917 года. Не зная о том, Кирпичников стал "весьма развязно" рассказывать полковнику о своих революционных подвигах. Кутепов тут же вызвал наряд " и приказал немедленно расстрелять этого "борца за свободу"". Тело Кирпичникова без погребения было выброшено в придорожную канаву. "Солдат революции номер один" не прожил после её начала и двух лет.
   Большевики снесли обгорелое здание Окружного Суда и на его месте построили "Большой дом" - здание Ленинградского ОГПУ, но Шпалерную тюрьму они бережно сохранили. Царский режим строил на века, так зачем добру пропадать, "Шпалерка" была аккуратно встроена во внутренность "Большого дома" и служит до сих пор. Сколько в ней погибло людей вначале советской власти, одному Богу известно!
   Меньшевик Мордух Менделевич Бройдо в 1919 году удачно эмигрировал и умер своею смертью в Лондоне в 1937 году.
   Хава Лейбовна Бройдо, урождённая Гордон, эмигрировать не смогла, или не захотела. В 1928 году она была арестована и после серии тюремных сроков и ссылок была расстреляна в 1941 году по приговору военного трибунала.
   Вначале 1917 года население Петрограда составляло 2 миллиона 400 тысяч человек. В 1920 году в Петрограде осталось только 700 тысяч жителей. От безумных распоряжений Временного правительства и правительства Ленина, большей частью от голода погибли 1 миллион 700 тысяч жителей Петрограда – это в два или в три раза больше, чем в блокаду Ленинграда, но до сих пор, даже через сто лет после большего, чем в блокаду, голода, говорить об этом не принято. Почему?

   Екатеринбург, 19.05.2019.