Портрет Инфанты Маргариты

Портрет Инфанты Маргариты.
  Наверное, всё началось с переезда в этот проклятый дом. В тесную хрущовку, в трёхкомнатную квартиру с кладовкой, которую тут- же начали делить четырнадцатилетняя Нинка и четырёхлетняя Кристина. В конце - концов победила младшая сестра, а Нинка отстала. К тому времени она окончила восьмилетку и поступила учиться на медсестру.
Кладовка осталась при Кристине. Там она пряталась, как в замке, или в пещере, в сказочно - уединённом месте, где можно было, скрючившись под нависшими свёрнутыми матрасами и подушками, в духоте и пыли, подумать о своём.
 Скоро мать переклеила обои по всей квартире, призывая перемены. Аргалитовыми листами  разгородила гостиную и сделала коридор. Потом перестал приходить домой отец. Мать стала ругаться и часто плакала, отворачиваясь к грязному , низкому, с потрескавшимися деревянными рамами окошку, выходящему на Ставропольскую улицу тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.
Нинка ругалась будто резаная, орала, на весь белый свет, часто уходила до поздней ночи.
Из серванта исчезла посуда : хрустальные салатницы, сервиз «Золотая лента», фарфоровые статуэтки птичек и рыбок. Исчезли два ковра. Утюг, магнитола.
 Кристина сначала не замечала, что некоторые окружающие её предметы куда-то пропадали. Это не пугало, а удивляло. Наконец, когда она , однажды, пришла из сада, Нинка уложила её спать в другую кровать.
— А где моя кроватка?- спросила Кристина, давясь слезами.- Где моя миленькая?
— У тебя уже ноги из неё вылезали.- раздражённо сказала Нинка и толкнула сестру на большую незнакомую кровать в спальне, где раньше спали мать с отцом.- Твоя маленькая кроватка уехала в другой дом.
 Поплакав некоторое время, Кристина рассудила, что да, верно, она уже большая. Пора привыкать и к этому.
Она не могла только привыкнуть, что отец, идя с работы, всегда шёл мимо их дома. Он хватал Кристину, с какой-то страшной, дрожащей силой сжимал, целовал в обе щеки и, отодвинув её, уходил, странно блеснув глазами.
— Пап, ты идёшь домой?- робко спрашивала Кристина, хватая его за край курточки.
— Приду, приду… Попозже.
 И никогда не приходил.
Однажды, когда в очередной раз Кристина ждала его около подъезда, размазывая по краям лужи жёлтый налёт пыльцы, мыском туфельки, Нинка, налетев, как вихрь, пахнущая сигаретами, раскрашенная и легконогая, больно схватила её за плечо и пихнула в спину.
— Не жди его. Не жди его! Никогда больше его не жди. Он теперь другой дорогой ходит. И на другой работе работает. И с другой тётькой живёт. Я их видела вот этими вот глазами! — и Нинка, сделав «козу», указала на свои огромные, молочно-голубые глаза, щедро обведённые чёткими линиями материным косметическим карандашом.
 Кристина теперь поняла, что «другие», : дорога, работа, тётька, появились не случайно. И не вчера. Когда вскоре внезапно заболела и попала в больницу мать, Кристина в доме бабушки увидела всё : и  привычные ковры, и посуду, и птичек с рыбками, и свою кроватку, застеленную полосатым покрывальцем. Ещё необитаемую, но уже готовую принять какого-то нового мылыша.

***
 Снизу жила Симка. Сорокалетняя низенькая женщина с лицом приплюснутым до того, что даже выпячивалась толстая нижняя губа. Как будто кто-то схватил её за ненавистную морду, и смял её в нехорошем порыве. Она, напиваясь, могла всю ночь колотить по столу рукой и петь матерные песни.
Справа сёстры Драгунские, три погодки, вечно ссорились, дрались и орали. Они не нравились Кристине по причине своей некрасивости. Особенно дурнушкой уродилась младшая, к тому же косенькая.
 Глухая баба Нюра жила слева. Она включала телевизор, всегда на полную силу.
Сверху, Мишка, бывший любимый друг. Он теперь стеснялся Кристины. Вырос. Они уже пару лет не играли вместе, но он часто толкал бывшую зазнобу в подъезде, поднимаясь на свой этаж.
 А мать сразу после развода, взяла моду притворяться мёртвой. Она ложилась на кровать, складывала руки и подолгу лежала, молчаливая и тихая, сдерживая дыхание, и, возможно, желая того, что с таким отчаяньем изображала.
Обычно это действо, или точнее сказать бездейство совпадало с моментами непослушания Кристины и мать примеряла образ покойницы, чтобы вменить в вину дочке плохое поведение.
 Мать ложилась на кровать и, не обращая внимания на реакцию Кристины, млела в полусонном состоянии, не двигая ни одним членом.
Кристина, играя между двух кроватей, на полу, сначала любовалась на спящую мать. На её белую кожу, круглое лицо, осенённое чёрными, всегда завитыми волосами. На строгий нос и уголки губ, опущенные вниз, на белые руки с ногтями, похожими на очищенные миндальные орешки. Только сообразив, что она не просто спит, а умирает, Кристина привставала на колени, разглядывая материно лицо ещё тщательнее, ещё пристальнее.
 Кристина в принципе не могла понять её трагедию, её душевное состояние, какую — то  личную, скрытую в подкорке, боль. Но она могла ощутить собственный ужас. Сначала девочку охватывала злость, недоразумение, а потом ужас. Особенно, когда не было ни одного движения, когда Кристина тормошила её и дёргала, кричала и плакала рядом. Мать не реагировала, пока не разражалась буря и Кристина с диким воем отчаяния не начинала верить в её смерть. Тогда мать просыпалась, приподнималась, смахнув сон, поднимала палец вверх и говорила :
— Что, плохо без мамки — то? Вот не будешь слушаться — умру.
 И уходила на кухню налить себе чая и сделать бутерброд.
Радость Кристины мгновенно стирала ощущение ужаса и ничему её не учила.
Она, всё так-же, иногда сердилась на мать, на злую сестру, возненавидевшую её после развода, как «отцовское отродье», да и не очень радовалась всем вокруг, тем, которые смяли её мир, ещё не успевший выйти из семи дней творенья.
Оставалось только вспоминать незапамятно далёкую жизнь, когда Кристину, маленькую, некрасивую, коротко стриженую девочку, так любили и голубили в  их бывшей семье. Когда мать ещё улыбалась, тоже полная, розовощёкая, не то, что теперь. Из всех, кто больше всего нежил и баловал, была бабушка. Повзрослев, Кристина узнала, что она в молодости родила дочку, которая умерла в годовалом возрасте. Наверное, поэтому бабушка с ревнивым трепетом относилась к единственной и долгожданной внучке.
 Бабушка была похожа на гору. Только эта гора была мягкой, колыхающейся, пахнущая мылом и выветренным на улице бельём.
 Весь двор был завешен бельём, хлопочущем на ветру, как крылья гигантских голубей и среди этих простынь, пододеяльников и наволочек носились  дворовые дети всех возрастов и мастей. В сущности, вышедшие когда-то оттуда, из нехитрого мира, житейской простоты.
 Наступила весна. Апрель согнал талые воды с асфальта и с косогоров, и он кое-где прогревался, сох, поддавался мелкам.
 Накануне вечером пошёл снег и Нинка, забирая Кристину из сада, пришла с санками.
- Пошли, я тебя прокачу до дороги, пока снега много!- сказала она весело, видимо, была в хорошем расположении духа.
Кристина села в санки с гордым видом и пакетиком в руках.
- Чо у тебя там? – спросила Нинка.
- Печенье овсяное. Бабуля принесла.
 Нинка фыркнула.Когда они выехали за ворота садика, она выхватила из рук сестры пакетик с печеньем и забросила его в голые кусты шиповника.
- Ничего у неё не бери! Поняла?
 Кристина насупилась и молчаливые слёзы потекли по её щекам. Она хотела было вывалиться из санок, которые ехали по разлезающемуся снежку, тающему на глазах, но ей так хотелось насолить Нинке за любимое печенье!
 Они доехали до дороги.
- А теперь слезай! Видишь? Снега нет!- сказала Нинка и подкинула санки на верёвке.
-Вези, падла.- самоуверенно сказала Кристина.
Это слово так часто звучало теперь в их доме, что Кристина посчитала его ещё одним наименованием Нинки.
 Нинка пнула санки ногой, вытряхнула из них Кристину и потащила её домой, как котёнка за воротник.
***
Утром уже наступила настоящая весна.

  Редкие машины проезжали мимо медленно бредущей, сипло выдыхающей бабушки и Кристины, торопливо перебирающей ножками рядом. Они шли в «Стол заказов», в подвал магазина «Луховицкий», что около парка. Кристина уже давно промочила ноги, пробежавшись по луже в ботинках, но молчала.
 Бабушка шла спокойно, важно, как галеон на парусах. В коричневом плаще, застёгнутом на все пуговки, до горла, с круглым пучком на голове, с забранными под гребёнку чёрными волосами, ещё только в некоторых местах прорываемыми нежными белёсыми прядками. Огромные рубиновые серьги оттягивали мочки её ушей. Рука мертво держала вертлявую Кристину за запястье. Ноги бабушки, в трикотажных чулках где-то высоко держащихся на резинках, были похожи на перевёрнутые огромные бутылки  кофейного цвета.
— Что с тобой сёдня? — спросила бабушка грозно, руководя инерцией Кристины, вырывающейся вперёд.
 Искристое солнце, влажные ясени, полуовалы окон и воробьи, щебечущие, отряхивающиеся и нервные, всё говорило о торжестве весны.
— Небось, мать чудит опять? Ничего. Почудит и перестанет. — говорила бабушка монологом.- Она такая у тебя. Чудик, как и ты. Ты вчера ела в саду?
— Ела. — ответила Кристина.
— Мямлила? Или хорошо ела?
— Ела хорошо.
— Ешь хорошо. А то мне стыдно, стыдно, что ты плохо ешь.
Бабушка поддёрнула Кристину к себе ближе, приподняв и опустив её за вытянутую руку. Машина обдала красное пальтишко Кристины брызгами воды.
— Ох вы… кобыловоды…Разогнались…
Кристине было жарко и щекотно в мохеровой шапке, одетой на голую, маленькую голову, неуютно сидящую на тонкой шейке. Волосы Кристины, напоминающие кроличий мех, сбились под шапкой во влажные колтуны.
— Я за тобой слежу с кухни, как ты ешь-то…Мать, небось, не очень кормит, а? И чем она тебя кормить то будет?
Кристина вырвала руку и побежала вперёд.
— Там машины.- ровно сказала бабушка-гора.
Сделав круг, Кристина вернулась назад.
— Бабушка! Дошли!- выдохнула она.
Они спустились в подвал по выщербленным ступенькам, наступая боком, держась за перила, в выбеленную комнату со сводчатыми потолками и выходом внутрь подвала. Витрина уже была наполнена деликатесами и ещё какие-то продукты прятались в пергаментной бумаге в её углах.
Толстая невысокая женщина, продавщица из кулинарии, торгующая тут сегодня, вся в белом, чистая и пахнущая севрюгой, приветливо перегнулась через прилавок, приблизив мутные глаза к лицу Кристины и мгновенно покраснев одутловатыми щеками.
— Ага, большуха! Пришла с бабой? За рыбкой?
Бабушка, тяжело дыша, копалась в авоське, выуживая кошелёк.
— Мать уехала , уехала…вот, а её мне оставила. Да и ладно. Часто, что ли, оставляет? И так в саду видимся кажын день. Как Васька мой ушёл, видишь, похудела сразу?
— Растёт.
— Да…в школу уже осенью пойдёт.
— Читаешь?- спросила продавщица, строго перекидываясь назад и скрываясь за витриной.
— Да. Читаю. Былины читаю. Только их скрали у меня. И всё покрали. Все книги.
— Где же это?
— В саду скрали, суки.
Бабушка легонько треснула Кристину по шапке.
— Не матерись.
 Чёрная икра, килограммовая  банка с осетром на крышке. Балык дурманно пахнущий. Снатка, две банки. Осетриный балык с янтарными слезами жира на ржаво-металлической спинке. Ветчина. Одна банка. Красная икра. Три банки. Колбаса «Брауншвейгская» с крупным шпигом. Печень трески. Одна банка. Бананы.Два килограмма…
— Что, завтра? — лукаво спросила продавщица.
— В воскресенье. В следующее. -таинственно и умиротворённо ответила бабушка.
— Платье- то, какое?
— Да…корочина такая вот…- и бабушка провела черту чуть ниже живота .- Все дела наружи. Это ихня мода. Не думают, как рожать.
 
 Бабушка затворила авоську, отдала деньги, пересчитав их в двух руках и каждую бумажку потерев и помуслив.
— Так…в расчёте. А паюсную я возьму, приду потом…да это, красненькой ещё.
 Продавщица взяла деньги, сложила их стопкой и ещё раз улыбнулась фиксами.
— Мань, ну ты…ну ты, Маня…
— Да ясно… дети пошли. Матерятся, как в слесарке, в саду в энтом.
 Она тяжело поднялась вверх по ступенькам, толкнула тяжёлую железную дверь и выпустила Кристину.
…
 Домой к бабушке, в просторную квартиру, где теперь поселилась невеста Кристининого отца, они пришли к полудню. Кристина несколько минут покаталась на качелях, а бабушка, переводя дух на лавке у подъезда, переговорила о предстоящей свадьбе сына с подружками, усевшись на лавке перед клумбой, из которой так и рвались головки крокусов и стрелки гиацинтов.
Кристина под угрозой хворостины, поплелась домой, потная, краснолицая и уставшая немного.
Разоблачённая от плаща бабушка с чуть завитыми влажными прядками волос, в ситцевом халате, посадила голодную Кристину напротив себя за стол, налив ей полную миску жирных щей из кислой капусты.
Бананы, зелёные и неблагоухающие, связкой лежали на холодильнике, привлекая внимание Кристины.
— А они вкусные? — спросила она, цедя щи.
— Вкусные. Как — нибудь…дам один.- улыбнулась бабушка своими сероватыми, но целыми зубами.- Ешь!Пока рот свеж, когда завянет- никто не взглянет.- сказала она, сложив могучие локти на стол.
 Кристина, наблюдая за бабушкой, которая уже разобрала авоську, спрятав ароматные продукты в холодильник, с неохотой ела щи, выбирая жижу и развешивая на краях тарелки капусту и варёный лук.
Бабушка, наблюдая за ней, вытащила из холодильника банку красной икры, но уже открытую, с чуть заветренными, затвердевшими икринками и варёное яйцо.
Разломив яйцо на две части, бабушка сбросила на стол желток и наскребла икры из банки.
— А это вот получишь, когда съешь щи.- сказала она и, глянув на отчаявшуюся Кристину с кислым выражением лица, вздохнула и снова пошла к холодильнику.
С воинственным выражением лица, бабушка поставила на стол новую непочатую банку красной икры и взяла открывалку.
— И ещё дам.- сказала она таинственно.- А то , что же…
…
 Через час бабушка заснула, водрузившись на высокую постель, кинув руки вдоль тела и открыв рот из которого зажурчал, набрал сил и загремел дичайший храп.
 Кристина, посидев за чтением книжки Сеттона — Томпсона «Домино», которую бабушка никак не давала забирать  домой, тихонько пробралась в дальнюю комнату, куда ей сегодня, почему-то запретили заходить.
 Первое, что она увидела, короткое белое платье на плечиках, висящее на дверке шкафа. Крюк вешалки был вдет в ручку-кольцо. Сверху на платье — маленькая вуаль с белыми цветочками. Такие — же были нашиты и на материно свадебное платье, которое хранилось дома .
Но это было чужое свадебное платье. Кокетливое, для молодой девушки, какой была новая отцова  невеста.
Кристина потрогала цветы, озираясь на открытую дверь, не подойдёт ли бабушка тихонько и не скажет ли чего.
Так хотелось примерить эти цветы, вуаль, блаженство, чудо. Кристина протянула руки, потрогала за край расшитого кремплена и отошла, увидав своё отражение в полированной дверце платяного шкафа.
В углу, где она прежде играла, стоял новый комод .Возле него новая софа, большая и просторная, которой прежде не было. Кристина на цыпочках подошла к комоду, стараясь не скрипеть паркетом и села «лягушкой» на пол перед ним.
Чего там только не было. Три полки, заполненные открытками, журналами, кисточками и красками в тюбиках и баночках, вырезки из газет и журналов в аккуратных красных папках с верёвочными завязками, какие-то фанерки, шкурки, большие и маленькие картонки и листы белой бумаги. От всего этого исходил аромат масла, новых книг, свежих бумаг. Кристина чихнула и закрыла рот ладонью.
Из набитого комода прямо ей на колени выпало несколько открыток. Кристина в страхе, что её заметят, кинула их обратно и затворила дверцы. Одна карточка осталась лежать наполовину под ковром. Не глядя, Кристина схватила её, и, сунув под майку, выскочила из комнаты.
***
— Ну, что видела?- спросила мать спиной.
Она ссутулилась над ковшиком с сосисками и не могла зажечь газ, обжигая пальцы спичкой.
Кристине хотелось рассказать про икру, которую она ела, про платье и новый комод с красками.
— Не видела её? — повторила мать, не поворачиваясь.
Кристина посмотрела на её завитые на термобигуди волосы на затылке, вспомнила папину невесту, которая никогда не улыбалась, хоть и была моложе матери, важную грудастую деревенскую девицу с косой-плёткой между лопатками. Это она научила Кристину читать и немного рисовать, потому что матери, два года занятой разводом и расходом, было некогда.
— Нет. Бабушка и я ходили в меховицкий магазин.- Сказала Кристина, потупившись над сероватой вермишелью.
— В «Луховицкий». Это такой город недалеко от Москвы.- Ответила мать строго. Зачем она ходила? В «Стол заказов»?
— В бакалею. — сказала Кристина, ёрзая вилкой по дну тарелки и делая «прорубь» в вермишелевой шуге. — Ты не будешь больше умирать?
— Не знаю. Если ты и Нинка не будете меня доводить, то не буду. Вот, смотри…одиннадцатый час. Нинка ещё не пришла.
Мать села напротив Кристины так — же, как бабушка днём. Под глазами её были заметны чуть налитые мешочки. Нервный тонкий нос неспокойно раздувался.
— Не знаешь, чем она лучше?
Кристина дёрнула плечами.
— И я тоже. А папа твой, козёл, бросил нас троих. Козёл, больше никто. И как я его не просила, он ушёл. И никак не хочет возвращаться. Как не упрашиваю. Он руку свою грыз и клялся, что у него никого нет, а сам с этой мымрой десять лет уже знаком. Десять лет! Давно их мамки — то сосватали. Я его и добила. Чтоб он в суде признался, что она с ним живёт. Что он не дебошир, не пьянь…Что семью бросил за ради этой… Хотел меня провести…Хотел!
Кристина опустила руки на колени, пот выступил на её висках и на лбу от неприятного разговора. Вдруг, она почувствовала, как от живота отклеилось что-то горячее. Она испугалась, глянув в ужасе на мать, вскочила и побежала в туалет.
— Иди, доешь! — крикнула мать вдогонку.- Я молчу уже! Молчу! А кому мне говорить ещё! Ну, ты подумай…кому?
 Кристина, заскочив в туалет, в трепете сунула руку под майку, думая, что оторвался кусок кожи. Но нет. Это была открытка.
— Диего Веласкес. Портрет инфанты Маргариты в восьмилетнем возрасте. — прочитала Кристина и перевернула открытку глянцевой стороной к себе.
Она была горячая, чуть липкая и немного влажная. Кристина чуть не засмеялась, что это не кожа, а просто бумажка. Ей захотелось рассказать маме эту историю. Да и сама мама уже вошла в незапертую дверь.
— Это что? — спросила она. — Где взяла? — И вырвала тощей кистью из руки Кристины открытку.
— Нашла возле школы, когда баба меня вела домой.- не сморгнув соврала Кристина, уставившись в узел пояса на материном халате. Она давно научилась врать, чтобы лишний раз не расстраивать мать.- Красивая девочка.
— На тебя похожа.
— У меня нет кудрей.
— Вырастешь, будешь накручивать.
— Не буду, я боюсь бигудей.
— Они не горячие, когда остынут. В конце-концов, Нинка сделает тебе перманент.
Входная дверь вдруг хлюпнула и в коридоре, прямо за дверью туалета завозилась, разуваясь, явившаяся Нинка.
— Пришла, паразитка- кивнула на Нинку мать и выскользнув коридор, чем-то сильно ударив в дверь туалета. Потом ещё раз, ещё. Звонко и глухо. Раздались хлопки, возня и крики.
— Падла!Тварь подзаборная!Сука ты эдакая!- мать, сцепив зубы, возила Нинку за волосы по коридору.Та отбрыкивалась длинными ногами в капроновых колготках и верещала высоким голосом отборнейшим матом в ответ.
 Кристина, высунувши голову из-за двери, сразу спряталась, села на пол под ванную и стала любоваться инфантой Маргаритой, словно не замечая ругани. Она привыкла к тому, что Нинка возвращается поздно, злая и растрёпанная. Бьёт её по голове кулаком или оплеухами, и сердится на мать. Началось это когда Нинка пошла в училище.Перед разводом.Вобщем, давно.Мать, наверное, её разлюбила.А разве можно её любить за такое непослушание?
 Словом, под крики и потасовку Кристина перебежала в комнату, где они с матерью спали на параллельных кроватях, бывших раньше одним целым и стоявших в родительской спальне и, спрятавшись под одеялом, закрыла глаза, так- же прижимая к себе открытку.
— Я твоего Колю зашибу! Я в милицию напишу заявление!- орала мать с кухни.
— Я его люблю!- перебивчиво визжала Нинка.- Я к нему у-уйду!
— Да вали! Паскуда!
— Ну и свалю!
— Куу-да!!!Стоять!А ну — ка мыться!!! Провонялась табаком!
« У неё голубое платье — у меня серое. У неё жёлтые волосы — у меня серые. У неё есть хвостики — у меня нет. У неё есть цветочек — у меня нет. У неё есть ленточка — у меня нет…У неё губки толстые — у меня нет. У неё глазки большие — у меня нет»
 На первом этаже начинала петь Симка, в такт ударяя рукой о стол. Драгунские визжали за стеной, наверное, как всегда, возясь клубком. Они любили мелкие драки. Баба Нюра включила новости про апартеид. Кристина накрыла голову подушкой и принялась обгрызать ногти на руке, стараясь зацепить зубами хоть какой-нибудь мало - мальский костяной твёрдый уголок, рвала кожу и жмурилась.
 Мать, наконец, села за пишущую машинку и начала печатать. Перестала выть Нинка в своей комнате. Звуки работающей матери погружали Кристину в покой. Она знала, что не одна, что Нинка не стукнет её, не придавит в углу, шипя, как змея.
Тук-тук, тук-тук-тук…Табуляция…Ту-тук-тук-тут-тук…Табуляция…И сон под ругань Симки и её старухи - матери. Под глухое рокотание телевизора. Завтра будет всё так - же…И всё по -другому.

***
— Кто тебя сегодня забирает?- спросила воспитательница, кутаясь в пуховый платок.
Дождь под светом круглого фонаря сверкал, как будто с неба сыпались светляки.
— Нинка.
— Нинка что-то не идёт. Ладно. Позвоню бабушке. Она пусть приходит. Уже полвосьмого.
— Не надо только это.
— Почему? Я что, буду с тобой сидеть до утра?
— Я пойду сама. Переведите меня через дорогу только, и я пойду сама. Я знаю, где дом.
— Ну, пойдём. Сама доведу. А то к бабушке иди.
— Нет. Нельзя.
— Да что ты…нельзя?
— У них там наверное уже появился маленький. А я шумлю. А я не шумлю, только даже не хожу писать, чтоб дверью не громычать.
— Что-то быстро у них маленький появился. Они так быстро успели? Женились уже? А? А когда?
— Не знаю когда, но бананы уже купили.
 Курносая воспитательница ещё долго разговаривала сама с собой, обсуждая Кристининого отца и его новую жену.
Уже возле ворот, куда она подвела дрожащую Кристину, в мокрых сапожках и влажном шерстяном пальтишке, с короткими рукавами, Нинка перехватила её и грубо сжав ледяную ручку сестры потащила её за собой через дворы.
— Ещё не хватало, чтоб я за тобой таскалась. Приду домой…сама разденешься. Я сегодня поздно буду. У меня дела важные. — тараторила она.
— А мама будет ругаться?- ужаснулась Кристина.
— Мне насрать на это. И на тебя, и на твоего папу с его уродскими, дебильными родственничками. Я, вообще, скоро замуж выхожу. И уеду от вас.
— Вот и хорошо.
— Что ты сказала?- рявкнула Нинка, делая полукруг Кристининой рукой.- Повтори, говно!
— О…ты большая уже. Хорошо, что замуж. А ребёночка завтра принесёшь? — спокойно сказала Кристина, зажмурившись и втянув шею.
— Ты когда поймёшь, что их за раз не приносят!
— Ну, а как? Нашли в капусте, принесли домой.
— Их сначала…ох, дура же ты, Крыська.
 Забросив сестру домой, Нинка едва слышно стукнула дверью, уходя. Мать мгновенно взвилась и выбежала из кухни.
— Где Нинка?- спросила она, разувавшуюся у порожка Кристину.
— Пошла…
— Куда пошла?
 Мать, оттолкнув бедром Кристину в угол прихожей, вылетела на лестничную клетку, прямо в халатике, в тапках и бигуди. Она, звонко шлёпая по лестнице, сбежала вниз на улицу.
Нинка уже успела сесть в машину своего ухажора и чмокнуть его за ухом, как мать кинулась на капот, белая и решительная, с развившимися прядями чёрных смоляных волос.
— Едь, едь! — взвизгнула Нинка.
— Она несовершеннолетняя! Урод!- заорала мать, ударяя по капоту.
 Ухажор Нинки, материн ровесник, пожал плечами, сделал ленивое движение рукой, что переедет её и, газанув, резко выкрутил руль влево.
 Мать отпустила руки и долго ещё стояла молча и недвижимо, провожая красный «фольцваген» взглядом.
 Кристина уже разделась, повесила одежду на батарею, воткнула сапожки под батарею и засела в кладовке с настольной лампой и тетрадкой, в которой училась рисовать инфанту Маргариту так -же, как это делал Веласкес. По её мнению, получалось похоже, но потом Нинка, оценивая, говорила, что у инфанты Кристининого исполнения слишком лошадиное лицо и чересчур короткое тельце.
Мать тихо вернулась, поправила в прихожей половую тряпку, заперла дверь на цепку и щеколду. Она подошла к двери кладовки и спросила через щёлку.
— Есть будешь?
— Нет. Я в саду булку ела. Там принесла ещё джем тебе. В кармане.
— Я работать. Наиграешься, ложись.
И тихо прошелестела на кухню.
…
Нинка не пришла ни ночью, ни утром. Мать не спала. Это была суббота, и Кристина не пошла в сад. Проснувшись и услышав, что на кухне пыхтит чайник и ложки с вилками позвякивают в мойке, Кристина неслышно проскользнула в кладовку с настольной лампой в руке и с книгой сказок Толстого, где закладкой служила открытка с портретом инфанты.
Кристина сидела, разглядывая открытку, читая сказки и размазывая пластилин по жестяному колпаку лампы, пока не захотела есть.
Раздался пронзительный телефонный звонок. Мать не брала трубку. Кристина испугалась и вышла из кладовки, пошлёпав к телефону. Было около двенадцати часов утра.
— Алё? — сказала Кристина в трубку.
Звонила материна подруга, Муха. Долговязая тётка с мочалкой на голове. Некрасивая, но добрая.
— Крись! Где мамка? Ещё дома?- спросила она, что-то жуя в трубку.
— Дома где-то…
— Позови.
— Я посмотрю, где она.
Кристина зашла в спальню.
Мать лежала на постели, сложив руки на животе. В свадебном платье с нашитыми на него розами. С белыми крахмальными бутончиками на круто завитых коротких кудрях. С чуть розоватой помадой на губах, с зелёными, широко наведёнными тенями на веках. Она спала.
Кристина вернулась к телефону.
— Мама спит.
— Скажи ей, что я уже возле бабкиного дома и яйца у меня с собой. И я жду…жду её короче.
— Какие яйца?- спросила Кристина.
— Обыкновенные, малявка. Не твоё, вобщем, дело…но ты же у нас всезнайка.
— Я уже пойду в школу.- обиделась Кристина.
— Ах, так ты про своего папочку знаешь?
Кристина положила трубку. Она уже давно догадалась, что мать собиралась устроить что-то на свадьбе у отца, подстеречь его вместе с новой невестой. Но сегодня не пришла Нинка и всё расстроилось.
Кристина подкралась к матери и потрясла её за плечо.
— Мам…вставай…там Муха звонила. Она уже где-то там. С яйцами.
Мать не двигалась.
Кристина села в угол и стала ждать, когда она отомрёт. Прошло около получаса. Мать так и не шевельнулась. Носочки её белых туфель так и смотрели в стороны.
«Может, она вправду умерла… И что я буду делать?»- подумала Кристина и положила голову на коленки. Раздался глухой стук в уличную дверь, для тепла обитую дермонтином. Сначала тихий, он становился всё громче, и, наконец, стал силён.
Кристина испугалась и подбежала к двери. Она подтащила к двери табуретку и заставила себя взглянуть в глазок сотрясаемой двери. Ничего страшного, только Нинка.
Кристина отдёрнула щеколду, дрожащими руками отодвинула цепочку. Нинка ввалилась в дом.
Она проскочила мимо Кристины, которая растерянно последовала за ней.
Мать не открыла глаза. Нинка, отдувая растрёпанные волосы с круглого лица, стояла в ногах кровати.
— Мам…Мам…я…с меня куртку сняли. Под мостом.
— Одиннадцать часов тридцать минут…- сказала мама металлическим голосом, не двигаясь.
— Мам, хорош придуриваться. Меня побили. Порвали…юбку…вот…
И Нинка показала разодранные колготки, избитые коленки и сунула руку в волосы, спутанные и всклокоченные.
— И по башке дали.
— Одиннадцать часов сорок минут…- ответила мать ещё спокойнее.
— Мама! — закричала Нинка.
— Одиннадцать часов сорок пять минут.
— Мама!Мама!Ты чего! — и Нинка и закрыла лицо грязными ладошками.
— Она притворяется только. — ответила Кристина из угла.
Нинка дикими глазами, зарёванными и отчаянными, обернулась на Кристину.
— А ну пошла отсюда! Принеси воды, видишь, ей плохо!
-  Это из –за тебя ей плохо. — ответила Кристина, выскочив из комнаты.
- Мама!!!Мамусик…- заревела Нинка бросаясь к матери.
 Нинка не могла рассказать ей всей той беды, которая произошла с ней в эту ночь. Не хотела её пугать, чтобы мать не кинулась в милицию. Коля не пошёл провожать Нинку из ресторана, а укатил куда-то с другой девкой, Анжелой, манекенщицей из Театра Мод. Нинка шла несколько километров по пустынной дороге. У неё не было денег на такси. Нинка возвращалась через Печатники, где под мостом пили какие-то бичи…Она едва живой убежала от них. Мать всего этого так и не узнала. Нинка долго ревела возле кровати, целуя ей руку, тормошила её, толкала, но мать не открывала глаз, а только повторяла время, как будто ей звонят на номер «сто».
 Кристина тихо оделась, оставив мать и Нинку разбираться со своими недомолвками и пошла во двор, пробивать ручьям дороги ясеневым сучком, мастерить кораблики из спичечных коробков и смотреть, как сквозь слежалую шерсть прошлогодней травы пробиваются слабые, бескровные, но уже зелёные ростки.
 До бабушкиного двора она могла добежать за пять минут, будто что-то повело её туда. К тому — же, она захватила открытку, чтобы было что сказать бабушке и отцу по поводу своего неожиданного прихода. Подходя к торцу дома, она видела, как из подъезда вышло несколько шумных нарядных людей, молодых мужчин и женщин, выпорхнула девушка в коротком белом платье, в белых колготках, меховой накидке и короткой фате, а следом отец, с зализанными назад блестящими волосами, с белым цветком над кармашком.
Они залезли в машину, чёрную и блестящую, и уехали. Ленты вились по обе стороны машины.
Кристина стояла на тротуаре, под капающим весенним сладким соком черноклёном, в луже, ожидая, что вот — вот выйдет бабушка или дед, заметят её, окликнут.Но никто больше не вышел. Видно, они были в квартире, или поехали вперёд на другой машине.
— Не успела.- сказал кто-то над головой Кристины.
Кристина по голосу узнала Муху, повернулась к ней, смерила взглядом её долговязую фигуру в кожаном плаще .
— Умеют же люди…Везёт им…Это не твоя мамка – дура…теперь только сопли в кулак складывай. А ты чего тут одна? А? Где мать?
— Дома. Нинка пришла с гулянки. Они разговаривают там.
— Ну, а ты чего тут? Или эти…тебя на свадьбу позвали?
-    Нет. Не звали. Я хотела открытку отдать. Вот…
Кристина вытащила из кармана потёртую и помятую по углам открытку.
— Зачем она им?
Муха взяла её в руки, посмотрела, отодвинув руку, перевернула и вручила Кристине обратно.
— Ты это…не шали…Я ведь пришла, чтобы мать твою проследить, чтобы она не натворила чего. А то собиралась камнями кидаться…в окошки. Теперь уж чего…кидайся — не кидайся.
Кристина кивнула, взяла открытку и бросила её перед подъездом на пшеничные зёрна, которые растаскивали воробьи и крутящиеся вокруг своих хвостов гулящие голуби.
Муха вздохнула, покачала большой головой, отчего её пышная шевелюра заходила, как сено наверху свежесмётанного стожка.
— Была бы у меня дочь я бы…на месте твоего папы. Эх…Пошли. Отведу.
Кристина, остолбенев, смотрела на открытку с инфантой, лежащую в грязной луже, темнеющую на глазах, наливающуюся водой.
Она наклонилась и выловила открытку двумя пальцами.
— Фу! — Возмутилась Муха. — Брось ты, гадость.
Кристина подбежала к подъезду и приклеила открытку на ребристую входную дверь, усердно загнув её по краям.
— Ты зачем? — спросила Муха, протягивая Кристине руку. — Жалко стало красоты?
— Никого мне не жалко. Это я просто.
Муха взяла Кристину за руку и повела её дворами домой по мягкой земле и скользким тропинкам.
Дома Нинка уже сидела в своей комнате и, как обычно, тихонько завывала. Мать на кухне, ссутулившись и не сняв платья с белыми розами, с цветами в волосах и босая, жарила яичницу. Когда пришла Муха, а Кристина спряталась с книгой в угол под штору, чтобы мать не взгрела её за самовольную отлучку, Нинка заглянула к ней.
Она была умыта, причёсана и в пижаме. Словом, скинула несколько лет. Только под глазом наливался фингал, да губы, как будто покусанные, красноречиво описывали её приключения.
— Крыся, у тебя нет рубля? Я же знаю, тебе бабка даёт.- спросила беспокойно Нинка, оглядываясь на коридор.
— Есть там…- ответила Кристина, опустив глаза.
-   Дай. Дай…а то мне надо…срочно. Я тебе четыре фломастера подарю. Выберешь любые.
 Кристина вылезла из –за шторы на цыпочках, вытащила из тяжёлого шкафа с книгами копилку-свинью с круглым гипсовым пятаком на донышке, чтобы можно было доставать мелочь, не разбивая её. Порывшись пальцем, она нашла два рубля и несколько десятикопеечных монет. Нинка стояла в дверях, постукивая бамбушками.
— Ну?
- Вот. — протянула ей деньги Кристина.
- Ага. — Нинка двумя пальцами подцепила монетки и рубли.
— Дай мне теперь фломастеры.
Нинка вскинула брови.
— Ох, ты и продажная…Ладно…пошли, продажная.
— Мне хоть два.
— Больше и не дам.

   ***
Ту-тук…тук-тук…Печатает мать на кухне. Нинка обещала прийти в одиннадцать. Свинья -копилка, опустошённая, спрятана под книгами. Кристина собрала коллекцию из двенадцати заграничных фломастеров. Это половина от Нинкиного набора. Осталось ещё двенадцать, но там уже плохие цвета. Все лучшие у Кристины. Можно рисовать какие  угодно платья. Какие угодно цветы. Когда-нибудь, Кристина вырастет, уедет из этой квартиры, где мать много плачет, а Нинка больно бьётся.
Увидела «эта» свою открытку на дверях подъезда, а? Завтра надо будет посмотреть. Содрала- значит, увидела…
Тук-тук-тук…Табуляция…Тук-тук-тук.