Одни только девочки

 Одни только девочки.

  Иногда бывало такое лето, когда мать не могла взять путёвки на море, Кристину отвозили к бабушке в маленький мощёный городок на границе с Польшей, где местные жители очень неохотно разговаривали по- русски.
  На этот раз Кристина отдыхала от первого класса в компании двоюродных сестёр , якобы им было веселее в банде, а не поодиночке.
 Кристинина тётка привезла своих уже подросших девочек и поручила им вести себя прилично и не расстраивать бабушку Дашу, которую никак и ничто уже не могло расстроить по причине дикого самолюбия и нечеловеческого самообладания.
 Кристина гуляла одна в огромном дворе, в заключении каменно — розовых «сталинских» домов с арками — выходами, и, куда они вели!
 Западная арка вела на кладбище, а восточная к Театру и театральной площади, увенчанной огромным, фонтаном, а на краю площади притулилось двухэтажное маленькое здание кондитерской, благоухающей даже ночью.
Общительная и любознательная Кристина обзавелась таким неподъёмным количеством друзей и подруг, что, приходя домой, валилась спать без задних ног.
 Нинка, красивая, и совершенно бессердечная особа, сильно ненавидящая «мелочь», то есть младших сестёр, вела абсолютно обособленную жизнь, только ночуя вместе и порою, шлёпая всех за шорохи и скрипы тяжёлой костистой ладошкой. Это понятно…она была старше и недосягаемо — далекой для сознания Кристины.
Бабушка работала страховым агентом, квартиру запирала, вытуривая Кристину, Александру и, Еленку во двор, рано поутру, а сама, завитая в « мелкий бес» с лаковым редикюлем под мышкой, в модном кремпленовом батике и юбке — карандаше, уходила в Госстрах.
Увы, сёстрам ничего не оставалось, как самим устраивать свои игры и своё лето.
Обычно, Кристина брала с собой карандаши и альбом и шла на кладбище. Там, под пение маленьких пичужек, усаживалась на огромный, вырубленный, будто специально «ступеньками», пень старой липы, и рисовала.
Солнце пекло голову, обжигало, лизало горячим языком её конопатые плечи, коленки  всегда были стёсаны о кору, в глазах иногда плавали радужные пятна, но в альбоме непременно оказывалась радуга и, какой-нибудь дворец, сонм недорисованных балерин и кособокие силуэты лошадок.
Кладбище окружало тишиной и таинственным гуканьем египетских голубей. Здесь, давно, когда этот город ещё принадлежал Польше, хоронили богатых панов и пани, поэтому множество высоких, замшелых, серо — розовых, белых, почерневших склепов, возвышались над сочными бутончиками диких гвоздик и зеленью травы. Многие склепы безжалостно снесли и проложили по кладбищу дорожки, по которым мамы катали детей в скрипучих венгерских оранжевых колясках на серебристых тонких рессорах, наверное, скрипом своим укачивающих живых младенцев и будящих мёртвых.
Кристина чувствовала себя в полной безопасности  в этом тихом месте, окружённом краснокирпичной, моховой стеной с рассыпающейся кладкой, завитой хмелем, под вековыми липами, дубами и каштанами…
К тому — же, пробежав незначительное расстояние и минуя двор, можно было выскочить совсем в другую жизнь. А уж там было всё иначе :  живо, ярко. Липы - шептуньи и дубы - колдуны сменялись на говор воды в фонтанах, глубокомысленное «угу,угу», горлиц  на гудки клаксонов автомобилей, шуршащих по брусчатке старого центра, едущих неспешно мимо Ратуши и Кафедрального собора. Тревожный перебег теней на могильных плитах забрызгивался солнечными лучами, театральная площадь, с гостиницей - комодом посередине и манящими мраморными ступенями, вдруг мгновенно стирала в памяти даже остатки раздумий над альбомом, разложенным на пне. Кристина бежала стремглав, меняя работу на забаву, ничуть не тяготясь тем, что карандаши из парка утащит незнакомый малыш. Эти сокровища всегда оставались на месте.
Альбом тоже, так и лежал там, в парке — кладбище, его никто не брал. Наверное, эти ничтожные детские драгоценности хранили умершие, по костям которых, спрятанным глубоко в земле, под плиткой и щебёнкой, Кристина бегала тысячи раз, самим этим бегом благословляя вечное и нетленное торжество жизни.
Но, если в шесть или семь лет её устраивала глубокомысленная тишина польского кладбища, то в восемь она стала намного непоседливей.
 Разумеется, Еленка и Александра, как старшие, не вняли Кристине в настойчивых просьбах взять её в свои «взрослые» игры. Пусть так, но, через несколько дней, она уже носилась по двору, тяготея в сторону площади и фонтана в окружении, как минимум, десятка, новых подруг. Благо, двор был наполнен детьми, как сундук Кощея — златом. Дети звенели не хуже пересыпаемых монеток, приводя в ужас бабушек, то и дело шикающих , лениво расплющенных на скамейках.
 Переломав кусты сирени на луки и стрелы, перемесив газоны в упоении салок и пряток, обнеся китайские яблони и сливы, Кристининой стае стало мало старого двора. Они вынеслись на площадь, где высилась гостиница с гигантскими ступеньками и принялись гонять местных голубей, мельтешиться меж туристами и вихрить кондитерскую, откуда я прямиком уносились на кладбище, поедать украденные слойки и миндальные печенья, с пылу, с жару, схваченные с деревянных поставков. Опасно устроившись на мшистой стене, Кристина доставала из- под футболки эти кремовые и сахарно напудренные шедевры, косясь — не бежит ли кто отнять, и делилась ими только с воробьями, воровато снующими под стеной.
Но когда бабушка водила сестёр купаться на городскую речку Быстрицу, бегущую с Карпатских гор, наступало время отчаянной покорности. Истошно — ледяную, мелкую, шелестящую по камушкам и такую желанную, что сорок минут загара тянулись несравненно дольше, чем десять минут купания, речку хотелось забрать с собой во двор.
Люди лежали по берегам речки, истомлённые жарой. Дети, собираясь толпами, прыгали в воде и брызгались. Быстрица, шумливо текла между ног взрослых и малышей, а потом, набирая полноводье, уплеталась под мост, и оттуда, в тишине, где никто не решался в быстринах её купаться, словно озиралась на людское стадо. И, наверное, она слышала, как Кристина разговаривала с ней, сидя на дне и водя ладошками по вьющимся струям.
Однако, время посещения реки и общего сестринского единения заканчивалось .
 В однокомнатную,строгую квартиру идти не хотелось. Кристина едва пережидала ночь на колючем пледе, в двух сдвинутых креслах, поглядывая на покачивающийся хрусталь люстры, на сидящих в громадной «стенке», под стеклом, немецких фарфоровых ангелочков, трофейных, бог весть что повидавших на своём веку. Она ждала утра, которое ужасно начиналось тянущейся манной кашей, мытьём в холодной воде и толчеёй у раковины, когда подросшие сёстры толкали её начинавшими крутеть, бёдрами и Кристина то и дело билась о бока чугунной ванны.
И вот, слетев по лестнице с пятого этажа, в неизменном красном, в белый горох, платье, с вихрастыми непослушными волосами и в видавших виды уже заскорузлых от воды и пыли босоножках, она следовала, быстро подумав, навстречу приключениям и их всегда было много. Начиная от катания на деревьях, до побега из кондитерской под сиренный вой продавщиц в белых кружевных фартучках и с модными коками на голове, красиво обёрнутых белыми стоячими бумазейными повязочками.
Кристина, как и в Москве, предводительствовала дворовой шайкой. Но тут ей не спустили с рук озорство. Пока к бабушке не пришла чья — то мамка и не отчитала всех сестёр, что они кацапки и москальки, нелупленые козы, портят местных детей своими дьявольскими проделками. И тогда Кристину можно было увидеть грустной и поникшей, угрюмо пинающей камушки, с руками, спрятанными в кармашки трикотажных брючек, но с таким хитрым выражением мордочки, что можно было за ней заподозрить обдумывание всемирного зла.
Хотелось что-нибудь сработать, нашалить. И бабушка решила пустить сестринскую энергию в мирное русло. Она купила  цыплят. Белянку — Александре, Чернушку — Еленке, Рыжуху- Нинке, Пеструху – Кристине, а себе оставила облезлого петушишку с гребешком, которому  даже имени не дали,
Какое-то время, сёстры лихорадочно ухаживали за своими курчатами, строили им домики на балконе, играли с ними, бегом, и наперегонки, носились по окраине кладбища одирая высокие одуванчиковые листья и засыпали своих любезных кур едой. Но, по прошествии двух недель, они им до чёрта надоели, особенно, когда сёстры поняли, бабушка таким образом их дисциплинирует. И Еленка первая научила свою Чернушку летать с пятого этажа. А остальные, вскоре, попали в суп.
Бабушка, было, заикнулась о кроликах, но никого уже не было рядом. Еленка с подругами, зависала на громадном грецком орехе, Александра чинно прогуливалась со своими двенадцатилетними кумушками - газдыньками, Кристина бегала, быстрее ветра, и  ей не было вопроса очертя голову рвануть на другой конец города попить из колонки и уже по сумеркам, слезть с насиженного дерева, где она беседовала с насекомыми и, прикусив от усердия язык, шкурила каштановые орехи до бархатисто-коричневого, таинственно -прыгучего состояния.
По прошествии лета, Кристина собиралась во второй класс и её мучили мысли, что она не будет там первой. Чтобы это исправить, Кристина на некоторое время, после гибели куриц, ушла в книги. Лермонтовского «Демона», не считая стихов о царице Тамаре, сосне и пальмах, учила наизусть.
 Хоть Кристина и была страшно осторожной шалуньей, но всё — же, и лето перед школой не обошлось без травм. И это был честный ответ на её глупости.
Она прыгала в классики на склепе молодой балерины. На склепе, увенчанном каменной лирой и парой пуантов… Нельзя сказать, что Кристина не осознавала своих преступных деяний. Но потому что в том городе не было асфальта :  кругом одна неровная плитка, а Кристина не могла не прыгать в классики – это болезнь всех маленьких москвичек…И рассерженная балерина, скинула её  со своей надгробной плиты в крапиву, да так, что бедняга- попрыгунья распорола локоть о разбитый стаканчик, лежащий в зарослях.
 С выражением лица опытного солдата, прошедшего войну, Кристина пришла к бабушке, помахала перед ней окровавленной рукой, послушала её ор, почувствовала на заду лозину, висящую в коридоре и ждущую всегда, кого – нибудь из сестричек, и была отрешена от своего бездельного брожения.
Неделю она ходила с забинтованной рукой наперевес, героически нося её на груди

И тут во дворе появилась Виолетта.

 Высокая, смуглая, с тяжёлой и чёрной косой, украшенной на охвостье малиновым капроновым бантом, в странной, слишком яркой одежде, с пупырышками начинающейся груди под сиреневой футболкой, Виолетта покорила всех ребятишек. Кристина глядела на неё, открыв рот, пока Виолетта говорила странные и удивительные вещи, и слушала. А потом пошла за ней, как крыса за Гаммельнским крысоловом. И  была не первой и не последней в этой цветастой цепочке детей разного возраста и разной масти.
 Еленка, Александра и  штук пять девчонок со двора, шли, о, ужас и чудо -- в Театр! Шли туда толпищей, толкаясь в проходной, в катакомбах, пахнущих пылью и реквизитом, мимо чёрных пелен ширм и серых языков занавесов, мимо страшных ряженых, громких дядек, щёлкающих их по носикам и тёток, в кружевах и кринолинах проплывающих мимо. Дети шли участвовать в спектакле, в настоящем, во взрослом!
 Как потом оказалось, бабушка внучек даже не хватилась. Сестрички как ушли, так и пришли с такими, изрыгающими протуберанцы восторга глазами, что, наверное, ей должно было стать жарко, или, по — крайней мере, они бы вызвали у неё головную боль. Но она, холодно кивнув головой, согласилась, чтоб  всё оставшееся лето шкодливые девчонки играли в спектакле гастролирующей Кишинёвской труппы.
Но взяли только Кристину. За летучий голос и артистичную натуру. Её, да двух несуразных мальчиков, которых должны были вытряхивать из мешка посреди спектакля, а они дрались и разбегались в разные стороны.
Кристина же, выйдя на авансцену, наряженная в русский сарафан и повязанная поверх вихрастой головы шёлковой лентой, пела «Песню про генерала».
Успех был оглушительный. Но спектакль всё время портился от её ужимок. Не зная ни расписания, ни времени, она могла выскочить на сцену с визгом и улюлюканьем, как раз в тот момент, когда главные герои скандалили или обнимались и проносилась между ними, срывая им диалоги. Так Кристина согрешила пару раз, а потом её стали запирать в костюмерной и выпускать, непосредственно, перед самым выходом. Следом мчался «деточкин нянь», вроде как «немой», двухметровый мужик, наряженный, подстать Арине Родионовне, и пытался беззвучно остановить свою воспитомку.
  Кристина же, растолкав мальчиков, частенько, сюрпризом, оказывалась в мешке, и её неожиданно для всех вытряхивали на сцену, и оставалось только  метаться  и прятаться в шуршащих юбках актрис. Но в финале, уже прощённая , трогательно — звончатым голоском исполняла  Кристина свою партию, до того умилительно, что все хлопали, вставали, кричали «Браво» и, вскоре, стали даже ценить.
На репетицию она приходила вальяжно и надменно через артистические гримёрные, уронив на проходной — : Я к Людмиле Сергеевне…(или что-то в этом роде) — и всегда пропускали!
Дыша воздухом подземных кладовочек, коридоров, переходов, Кристина моталась перед спектаклем или в любое другое время, проныривая через охрану, жадно улавливая любые звуки, шорохи, сплетни. Подслушивала, высматривала, удивлённо ширя глаза. Её никто не гнал, не ругал, а только все обожали за непосредственность и талант…Тискали, баловали, прикармливали в столовой  хлебными котлетами, синюшными макаронами, держа рядом с собой. Актёры, в пиджаках с лоснящимися локтями, носках, печально и слепо  выглядывающих из- под коротких брючек, пожилые дядьки с залысинами и в гриме, молодые мужчины с накрашенными глазами, женщины, громкие, с голосами прокуренных примадонн, позволяли бродить  Кристине по театру до одурения, садиться за занавесом и наблюдать, как рабочие сцены монтируют декорации.
 Ей маленькой и юркой, как уж, удавалось пробраться всюду, и побывать на деревянной паркетной сцене, прятаться там, поджав ноги, чувствовать прохладу подвала и дышать театром, его пылью, его сумерками. Она могла целыми часами слушать перекличку осветителей и костюмеров, режиссёра, орущего матом на хорошеньких актрисок, и подглядывать за целующимися, между выходами, парочками. Пусть, Кристина тогда ещё не умела мечтать, думать о будущем, но впитывала этот нереальный, ненастоящий, ложный и фантазийный букет, для того, чтобы Потом, отталкиваясь от Чего — то, взлетать повыше…
 Правда, дома крепко доставалось  от бабушки, что поздно возвращалась…Поэтому чаще Кристина пропадала одна в театре, на кладбище или на площади, что и сложило впоследствии интересы и пристрастия в будущем…
 Но прошли гастроли Кишинёвской труппы. Уехала Виолетта со своим завидным бантом. И снова весь двор поглотила тоска по адреналину.
 Кристина стала водить в Театр экскурсии. Две, три девочки, четыре, всё так — же, они проныривали мимо входа в тёплый и душистый зев театрального подвала. Бродили, бегали, забирались в костюмерную и насовывали на головы всевозможные ленты и перевязи…Так Кристина сводила в своё таинственное подземелье, которое теперь существовало без знакомых людей, опасным и одиноким, несколько партий детей, пока их не выловили и вежливо не попросили выйти вон и больше не приходить.
 Насколько же оказались взрослые, как им казалось, непонимающие и недобросердечные!
 После страшной потери Театра, Кристина слонялась по кладбищу, но оно не радовало. Лазала  на его обрушающиеся стены, лежала частенько, в виде дохлой птички с поджатыми лапками, на бледном балеринином склепе и тупо разглядывала на себе зеленоватые блики, бегущие от ветреного шевеления листьев орешника. А когда замерзала от мраморной прохлады, забиралась на самое высокое дерево, скрючивалась в развилке ветвей, и отчаянно взирала на обезлюдевшую  вылинявшую землю, полную глуповатых и шумных детей, их толстых и сердитых мамаш, их бестолковых бабушек. Приближался конец свободного лета и было немного обидно.

  Кристина занялась кораблестроением.
Набрав на помойке кусков пенопласта, она обточила их об асфальт. Несколько прямоугольных, на вид ровных кусочков, должны были стать корабликами. Подруг она в этот раз сторонилась: они мешали ей сосредоточиться своими младенческими воплями. С сёстрами она встречалась только поутру, за манной кашей, и перед сном, над оцинкованным тазиком, где они смывали с себя уличную грязь.
 Помогал  Кристине в трудах праведных только Дэвик из соседнего подъезда, пятнадцатилетний дурачок, который не говорил, а мычал, весь заплыл жиром, имел щербатую страшную улыбку и  вечную улыбку. Его косящие чёрные глаза всегда смотрели ласково, хоть и в сторону.
Получилась бы эскадра, но разошедшийся Дэвик, как- то вдруг неосторожно сломал пенопластовые прямоугольнички. Почти все. Без слёз и криков, уже понимая его дебильность, Кристина ушла в кусты черёмухи и там, одиноко украсила свой единственный уцелевший кусок веточками и парусом из листка грецкого ореха.
 Постройка кораблика была молниеносна. Но тут до Кристины дошло, что его негде запустить. Ну, не в ванне же!
Лето, как по регламенту, выдалось тёплое, ровное и мягкое. Даже не шло, а тянулось днями, будто нагретая ириска. И пахло оно почти так- же… Домой кораблик было нельзя нести — иначе бабушка бы выбросила его. Нет, негоже…И Кристина спрятала его под ступеньки в подъезде.
 Наутро следующего дня, томимая желанием запустить корабль, она украла у бабушки моток белых ниток и, спрятав их в трусы, чинно пошла гулять.
Приделав к кораблику нитку, уже можно было не волноваться, что он уплывёт далеко.
Но куда, всё-таки, нужно было запускать это белоснежное чудо с привядшим листком вместо паруса?
До Быстрицы сестричек не пускали – оставалась лишь площадь, где насупился Театр, словно, нежилой и неживой, горько смотрящий  готическими окошками, но уже не ждущий. Предательский Театр…
Кристина, стремглав, добежала до площадного фонтана, перекинула ноги через мраморный тёплый бок в кровянисто — чёрных и розовых пятнышках, запечатлённых в облицовке из благородного камня, и отослала свой кораблик на нитке.
 Все для неё тогда, словно вымерли. Вот оно, море! Монетки на дне, золотистые кружочки,  пошкрябанные босоножки над серебристой, вечно дождливой от падающих брызг, водой, болтающиеся в такт внутреннему подпрыгиванию. Кристина сидит на тёплой оконечности чаши фонтана, в самом центре тишайшего, смирного, ухоженного и старинного города, слушает бульканье голубей, и смотрит на свой кораблик, белый, лёгкий…Она не умела плавать и страшно завидовала ему… даже хотела, как он, поплыть, и, как он, притянуться назад, за ниточку, к родному берегу…
 Так  три дня Кристина радовалась своей новой тайне. Приходила к фонтану, и возилась там долго-долго, слушая нерусскую речь туристов, звон часов на театральном здании, колокола на Ратуше, высящейся на другой улице, но передающей далеко по воздуху вечное сообщение о своём вечном существовании.
 Бабушка выгоняла сестёр рано, а загоняла поздно, и они втроём, как послушное маленькое стадо спали, беспокойно, но глубоко, кто — где, и думали все о разном, радуясь своим завтрашним приключениям и победам, своей свободе, вдали от мам. Но о фонтане Кристина никому не сказала. Это была её Тайна.А Нинка женихалась и ходила довольно далеко со своими товарищами.
 
  Но вот наступил тот день, когда Кристина рассталась со своим маленьким другом.
В тот вечер, набегавшись и получив настоящую взбучку от бабушки, которая нашла её в подвале, куда её заперли старшие сестрицы, не хотелось шалить. Подвал, где Кристина просидела около часа, пугал  настолько, что она не двигалась с места, чтоб не обглодали крысы. Белобрысая, утконосая Еленка, затолкала туда младшую сестру ради баловства. И Кристина замолчала, ибо знала, что крик и визг — это лишний стыд, и сама пыталась, молча, открыть, отковырять и выломать дверь, чтобы не звать на помощь. Но её нашли и налупили, что она прячется и не идёт ужинать. А доказывать свою невиновность было напрасно, и вырвавшись из плена, Кристина побежала за корабликом под пропахшую кошками лестницу и умчалась к фонтану.
 Вечернее солнце мелкими искринками купалось в неспокойной воде. Кристина завидовала, завидовала кораблику, глядя, как он кренился на бок, а потом  падает, плывёт боком, прямо к середине фонтана, к самому подножию его разбегающихся струй, где бурно и жутко, как в шторм.
Слёзы брызнули у Кристины из глаз, словно у клоуна , у которого за ушами приделаны шарики с водой. Она вскрикнула в ужасе. Потом, захныкала, чуя подступающий к спине противный щёкот беспокойства, подобрала своё горошковое платье, за лето уже порядком обесцвеченное, и полезла в фонтан.
 Мошка играла над водой. Солнце почти село. Было удивительно себя чувствовать в этой большой и прохладной купели. Вытянув руки, Кристина шла спасать несчастное судёнышко, терпящее бедствие в величайшем из штормов. А вода всё ползла вверх.
Сперва, она достигала колен, потом  сразу намочила трусы и , наконец, плеснула на живот.
  Первым взрослым, спросившим Кристину, что она делает в фонтане, была бабушкина подруга. Это был шок , но предательская нитка уже была прочно намотана на негнущуюся сосредоточенную ладошку.
Кристина обернулась, выбираясь из трещащей от тоненьких струй воды, и увидела Жюри.
 Её недаром так прозвали. Маленькая, круглая, болтливая старушка, вечно в чёрной шляпке с козырьком, в мешковатом платье, в носках и чёрных тупоносых туфлях-котиках. Она мило улыбалась. А её противный мопс, слюняво улыбался и дрыгал хвостом.
 Кристина онемела от ужаса, отжимая платье, понимая, что с трусами мне не справиться и широко улыбалась тогда меняющимися, редкими, разнокалиберными зубами, предвидя лозину бабушки, как превентивно - воспитательный апогей, наступающий каждые три - четыре дня…
 Лениво Кристина вылезла из фонтана в босоножках, прижимая к груди кораблик, и ничего лучшего не придумала, как рвануть домой и спрятать следы своего позора.
Она неслышно пробралась в квартиру, и спряталась в ванной.
— Что случилось, внуча ? — грозно спросила бабушка, уже недовольная нынешним подвалом, откидывая дверь в сторону.
— Я описалась.- соврала Кристина, глядя снизу вверх, в ужасе.
— Хорошо же ты описалась. Всё платье мокрое. — рыкнула бабушка.
 И  удалилась в прихожую, за лозиной. Решив героически не дрогнуть, Кристина проревелась и вышла к ней с гордым видом, комкая платье и пряча в складках виновника своего заплыва…
— Ну, всё, хватит!- коротко сказала бабушка, стукнув три раза лозиной.
Кристина принялась отчёсываться и молчаливо слизывала слёзы.
— Завтра вы все, втроём пойдёте в лагерь, в городской. И будете там под присмотром. Надоело мне вас вылавливать. А теперь — спать!

 Спать сестрички не смогли. Перешёптывались и перехохатывались, предчувствуя доброе. Но так не вышло. В лагерь  пошли сами, под предводительством Нинки, но там  резко стало неинтересно, потому что всех троих посадили за стол, дали в руки красную и зелёную папиросную бумагу и заставили делать цветы. Весь день Кристина пыталась убегать из - за стола, постоянно просясь пописать,но её ловили во дворе и заталкивали обратно в комнатку.
 Вот тогда она поняла, что хрен отнюдь не слаще репки и подговорила Еленку бежать.
Этот чудный лагерь располагался в старинном панском особняке с большими круглыми комнатами, а столовая, куда воспитанников водили строем, находилась во флигеле, через небольшую площадку заросшую травой и засыпанную щебнем. Следовательно, там нужно было аккуратно ходить, чтоб не поранить ноги, а это было сущее мученье — не бегать…Пить овсяный кисель или есть кашу, которую, для радости глаз, можно было размазать по тарелке, становилось всё скучнее с каждым днём.
 Лагерь должен был продлиться две недели. С утра гордая своей неприкосновенностью Нинка, накрасив за углом губы, вела младших сестёр в особняк.Вечером приходила с подругами забирать. И так, под конвоем, прошли эти мучительные недели.
 Еленка, уже наделавшая штук сорок цветов, тоже порядком притомилась без гулянья. К тому- же, во дворе её ждали подруги!
 Одна Александра смирно сидела, стреляя глазками из вороха своих цветочков. Она страдала по красивому черноволосому и пухлому вожатому, вырезая ему открытку из остаточков бумаги.
 Кристина с Еленкой вырулили, вроде бы, как на минуту, до столовой, хлебца взять, а сами, запихав за пазухи шелестящие цветы, перелезли через деревянный забор и скрылись от парня - вожатого, который потерял на миг бдительность, занятый Александриными разговорами.
 Оказавшись за забором, сестрички поняли, как были неправы. Вокруг располагался частный сектор, шли по улице коровы, которые  страшно мычали, объедая придорожную траву, к колонке волоклась корявая бабка с коромыслом, а из труб приземистых, но добротных каменных домиков, вырывались тонкие и душистые дымки.
— Еленка, — сказала Кристина страшным голосом, выпрямляя цветы, — как нам из этой лихомани выбраться?
Сморщив нос и сжав губы, Еленка, подбоченившись, думала.
— Из глухомани, блин. Не надо было тебя слушать, блин. Ты мелкая и глупая, блин.
И вообще, я курить хочу.
 Кристина посмотрела на неё, как на тело, неожиданно встающее из гроба и говорящее  человеческим голосом. Так ей было ужасно.
— Еленка, ты же умрёшь!
— А один хрен никто не заметит. Предкам пофиг, лишь бы я свою музыкальную школу кончила, а там хоть помирай.
 Еленкины признания удивили Кристину. Она растерянно мялась, не зная, что делать, вернуться ли, пока не хватились, или спрятаться наподольше…
— А пойдём идти. Мы будем дорогу искать.- предложила Кристина, понимая, что стоять на пути коров и бабок с вёдрами, небезопасно.- А то я боюсь этих рогатых…штук…
 Действительно, коров она видела впервые и тогда- же, впервые, выбираясь тропинками, потерялась и поняла, что хорошо ходить за старшим и не воронить по сторонам. Они всегда знают, куда ведут.
 Они шли, наверное, с час, пока не доковыляли до длинной голубой кованой ограды.
— Я знаю это место. Мы сюда ходили. Это кладбище. — восторжествовала Еленка.
— Наше? — обрадовалась Кристина. — Рядошнее с домом?
— Не. Где дед похоронен. Пойдём к нему. Цветов ему отнесём.
 Меж тем, вечерело и на кладбище стало свежо и жутковато. Хорошо, что Еленка вспомнила дорогу до дома, но могилку деда они так и не нашли, как ни старались. Цветы сильно стесняли  и девочки повтыкали их во все могилки, какие видели и расплакались от огорчения, что не нашли дедушку.
 Обратно, Еленка и Кристина вышли на дорогу, которая сначала была земляной, а потом асфальтовой. Они  шли и ревели, пока не кончился асфальт и не началась брусчатка : верный признак, что дом был рядом, а взрослые, иногда попадавшиеся на пути, дружно удивлялись, откуда идут эти замызганные грязью  дивчины, растрёпанные, голодные, с цветками в руках.
 Наконец, справа и слева показались большие дома, сначала старинные, а потом и новые, это значило, что  уже центр города, и дом близок. Кругом почти не было людей, машины проезжали редко. Но, вот уже знакомая улица, ограда польского кладбища и орехи, движение оживилось и  впереди возникли бегущие тётки. Это была бабушка, Жюри, Саша и длинная, тонконогая Нинка. Они искали. И уже давно.
Бабушка, повизжав, обняв, отшлёпав и поплакав, спросила Кристину и Еленку, которая, молча, дулась.
— Где вы были, бестолочи! Мы весь город оббегали!
— Мы ходили на кладбище, относили дедушке цветочков!- с придыханием отвечала Кристина.
— Идиотки! Ночь на дворе! Вы же ничего не ели!
— Бабушка, но мы же были у ДЕДА!- священным шёпотом произнесла Кристина.
— И что? Накой вы туда попёрлись! А если бы вы пропали?- бабушка отдувала с потного, круглого лица рыжие химические кудри, и стискивала руки внучек..
Жюри, Саша и Нинка сопровождали их до подъезда.
— Мы же были у ДЕДА, ты понимаешь! — Вскричала Кристина обиженно. Ей казалось, что они совершили героический поступок за который можно было всё простить.- Он нас, наверное, видел, хоть мы и не нашли его могилку, но мы же были – где — у деда нашего, а не в чужом месте!!!
 Бабушка что-то ругалась…Больно жала пальцы и глядела вперёд, волоча обеих  внучек без дороги.
— Бабушка! Ты не понимаешь! Мы хотели цветы отнести! Ему!
Еленка тихо заплакала, чуя лозину.
— Да и чёрт с ним, с дедом…Он помер давно, а вы…

***

Лето неумолимо шло к концу, и вот, наконец, приехала мать. Приехала она Кристину забирать, а вместе с тем и водить в кино, кормить мороженым, выгуливать в парке. Радости, что старая власть повержена и смягчена, не было придела и Кристина иногда смела показывать бабушке язык, чем вызывала  у старших бурю эмоций. И теперь детство стало таким, каким и должно быть, рядом с мамой.