Бабуйка

Бабуйка

- Куда ты все лезешь и лезешь, балда, вот подскользнешся и ногу сломаешь!- кричит Бабуйка, а я висну на ее руке, как подстреленная в своей песцовой белой шапке, портфеле надетой на платок, в клетчатом пальто с оторванными пуговицами, со сменкой и оберегаемой от падения пластилиновой поделкой.
 Бабуйка вытаскивает меня из лужи, в которую я по колено, под ледок, провалилась и шумит, шумит, как будто ей не десять лет, а восемьдесят.
 Она выбегала из квартиры, сбивая углы, сморкалась в рукав, подваливала к моей двери и залезала носом вперёд, в прихожую.
 Бабуйка была похожа на толстую мышь, бедную, замусоленную, старую от рождения мышь из сказки про Дюймовочку.
 Мы познакомились ещё до школы, во дворе, зимой, когда строили снежную бабу и Бабуйка слепила бабу, похожую на себя. Потом вышел мой отец и фотографировал нас на фоне баб и собачек. Меня, как обычно, стоящую руки в бока и скромную Бабуйку с ее неговорящей крупной сестрой Наташкой.
Мать и отец Бабуйки и Наташки были лимитчиками, работали на ,, Литейке,, а жили на пятом этаже в однокомнатной квартире, все вчетвером и наверное, были счастливы, в отличии от других, кому жилье позволяло иметь отдельную комнатку.
 Дом наш как - то раз весною треснул, в подвалы пошла вода и стояла там до осени, набираясь вони, отбросов и дохлых кошек. Бабуйка схватив меня за рукав тащила мимо первого этажа, прыгая по желтым плиточкам.
- Подвальный бабай.- говорила она глухо, я верещала, бежала по подъезду, а Бабуйка покрикивала вслед: уку - шуууу! Я Фишерр!!! Фишерр!!!
 Страшный восторг визжал во мне, необходимость детей забрасывать в кровь ужас счастливо срабатывала во благо.
 Бабуйка умудрилась остаться на два года в первом классе и поэтому переросла нас, мелких первачков. Но и так природное развитие ее было не по годам.
 В третьем классе Бабуйка уже была девушкой, о чем неоднократно заявляла учительнице с гордостью и лёгкой тенью стеснения.
- Бабуя, почему тебя не было на физкультуре?
- Так я это... Не могла по женским дням!
 Никто в классе не понимал о чем она и наше уважение Бабуйки и ее ,,женских дней,, зашкаливало.
Сестра ее так - же не говорила до шести лет, и тоже была огромной, беззубой и мышеватой.
А я нашла в Бабуйке доброе  тепло и подругу для своих детских игр.
Мы играли в войну и бандитов, в рабыню Изауру, привязанную к позорному столбу и комиссара Каттани.
Бабуйка постоянно молчала и всегда меня понимала.
Даже когда подростки- подруги с которыми у меня не срослась дружба предавали меня, я ревела на бабуйкином плече и она по- свойски похлопывала меня по спинке.
 - А пойдем, я покажу тебе тыковки.
Мы шли к ней в квартиру, перегороженную надвое шкафом, за которым спали родители и Бабуйка показывала мне маленькие тыковки на подоконнике.
- Их есть можно? - спрашивала я удивлённо.
- Нет, они декоративные.
- А ещё у нас есть патиссоны.
Бабуйкины родители очистили огородик за Люблинским кладбищем и сажали там картошку, кабачки и патиссоны.
 Они первые уезжали на ,,фазенду,, по весне, увозя с собой детей копать и сажать.
 Слово ,,патиссоны,, было для меня запредельно прекрасным. В нем одновременно связались в одну блистающую орфоэпику Паттерсоны, Ростиславы, Надсоны и Матиссы. Все удивительные слова, которые я услышала и запомнила к тому времени.

 Ещё у Бабуйки водились волнистые попугаи и хомячки, но такие же шелудивые и грязноватые, как и вся ее семья, как будто им всем вечно не хватало воды в кранах.
- Это я боюсь колонку, без мамы не моюсь,- объясняла Бабуйка. - Она гудит и газом пахнет.

 Когда я первая влюбилась, Бабуйка была моим письмоносцем к соседу Севасту.
Она ходила в длинной юбке, в вязаном свитере и с хвостиком на макушке, мышка да и только, и улыбалась мышиными зубками рано начавшими чернеть. Севаст ее обругивал, письма мои рвал и ворчал, что я дурочка, но я все равно уговаривала Бабуйку отнести ему письмо и проследить, чтобы оно не попал о к Севастовой матери, бабке или прабабке.
 В школе, одно время я стала сторонится её, выросшую в потливую, неухоженную женщину, забывающую чистить уши  и особенно оглушительно расстраивала зелёная сопелька в обозримой впадинке ноздри. И мне было так больно и стыдно, что я предала Бабуйку в душе, всю ее доброту пустила под откос.
- Не заходи больше за мной.- как то сказала я ей, классе в седьмом.
 В седьмом классе, когда я выросла на голову выше ее и отчаянно завоёвывала дружбу оторв- волейболисток, с которыми наш класс соединили, Бабуйка стала маленькой, слишком жалкой и я считала зазорным дружить с ней.
 А через пару лет я уехала жить в другой район и оставила свою первую дружбу и первую любовь.
 По инерции я приезжала в старый двор глядеть на свои окна сначала несколько раз в год, потом раза три, потом один, а уж по прошествии лет и вовсе раз в несколько лет.
 Двор изменился, выросли деревья, которых я не помнила. В другом месте была теперь детская площадка, а треснутый дом наш ещё стоял и в нем одна знакомая мне, Бабуйка, все так же жила на пятом этаже.
 Это она сказала мне о смерти Севаста, который погиб на тушении пожара в Капотне, когда служил в армии, рассказала, где его похоронили, потому что я не смогла пойти к его маме.
 Она ничуть не изменилась. Закончила техникум, работала на Микояновским заводе, семью не завела. Им, наконец, дали квартиру, родители и сестра съехали, а Бабуйка жила одна, здесь, в нашем старом треснутом доме, где почти все жильцы переменились и знакомых осталось две - три семьи.
 Я смотрела на Бабуйку тогда, как на привет из прошлого, навсегда растворенного временем и жизнью, что вот есть река и в ней есть камни, которые она обходит течением. Некоторые камни погружаются и исчезают под водой, а некоторые на протяжении жизни реки черными плешами виднеются над ней.
 И по этим камням реку можно перейти ровно в том - же самом месте, где ты и переходил ее раньше.
 И она была одним из этих больших камней, среди моей реки.