Поиск

Он произносил эти слова негромко, глядя в потускневшее осеннее небо за окном своей комнаты в Спасском. Комната была полна тишины, легкого запаха старой бумаги и прошлогодней полыни.

Да, думал он, в постель к себе не каждую возьму.

И ему вспоминались все те мимолетные, трепетные женские образы, что промелькнули в его жизни, как тени на стене от трепещущей свечи. Каждая была прекрасна по-своему — порывистой страстью Натальи, трагической силой Дианы, тонкой, неуловимой грустью Зинаиды. Но они были воплощением женщины вообще, вечной женственности, той силой, что движет миром, мучит и окрыляет художника.

Но речь теперь шла не о них. Не о поэзии, а о прозе жизни. Не о богине, а о человеке.

«Но лишь единственную, одну…»

Этой одной не было. Или она была так глубоко спрятана судьбой, что все поиски оказывались тщетными. Он искал её повсюду: в шуме парижских салонов и в тишине русских усадеб, в умном блеске глаз и в простодушной улыбке. Он искал ту, чьё предназначение — не блистать, а хранить. Хранить очаг, покой, ту самую тайную силу, которая делает дом домом, а жизнь осмысленной.

Эта сила не в красоте, которая увядает, и не в блеске ума, который может ожесточить. Она — в чистоте внутреннего взгляда, в той нравственной неуязвимости, что не позволяет душе запятнаться ни злобой, ни пошлостью. Это та доброта и нежность, что благоухает тихой, но несокрушимой свежестью, как пахнет дождём смоченная земля после долгой засухи.

И самое главное — способность верить. Верить безоглядно, так, как уже разучился верить он сам, уставший скептик. И любить, не вспыхивая на мгновение, а любя, как дышат. Только такой любви, такому чувству он, изверившийся во всём, готов был бы поклониться, как единственной несомненной истине. Ей служить. Её искать по всему свету. Перед ней одной склонить колени, не как раб, а как человек, нашедший, наконец, свою святыню.

Он вздохнул и отошёл от окна. Сумерки сгущались. Идеал, такой ясный и требовательный в мыслях, растворялся в наступающей тьме. «Готов искать повсюду в мире» повторил он про себя с горькой улыбкой. Но мир так велик, а жизнь так коротка. И самое страшное, подумал он, глядя на свое отражение в темнеющем стекле, — это не то, что её нет, а то, что, встретив её, ты можешь не узнать или не суметь удержать. И остаться наедине со своим высоким, прекрасным и таким одиноким идеалом.

Тишина в комнате стала совсем густой, и только где-то за стеной тикали часы, отсчитывая время, которое уходит безвозвратно, унося с собой и надежду, и саму возможность этой встречи.