Ты ни в чём не виновата

  Ты ни в чём не виновата.
  В семь лет я пошла в школу, но перед этим меня вывезли в Крым, на море. Где стучали топоры. Работали бензопилы. Лигачёв обещал вылить массандровские запасы в море. 
 В море полагалось отправить то, ради чего в эвакуацию не брали людей, а брали достояние нации, вино, которому было в то время уже и по полста лет и больше. Это вино занимало место человека в спасительных самолётах, в трюмах кораблей, пряталось и сохранялось, ехало через оккупированную страну на поездах. Вино было выше человеческой жизни.
  Почему так было? Кто знал? Так вышло. Может быть, оно несло больше, чем несёт живое тело с костями и внутренностями. Во время войн люди стараются сохранить прекрасное ценою своих жизней. И сохраняют… Так было и так будет и не только с вином.
 Тем страшнее отношение мирных людей в мирное время к тому, что имело смысл сохранять и беречь во время войны.
 Страшная ошибка антиалкогольной кампании,  уничтожившая тридцать процентов виноградников. Во время войны погибло двадцать два процента. Только вялое горбачёвское : « Ну ладно, сохраните…» не позволило полностью вырубить виноградники с винными сортами.
 И всё равно, слово « магарыч», переделанное Магарач, в то время я слышала в своём детстве исключительно, как ругательное и какое - то недоделанное, самое грубое, относящееся не к вину, а к пойлу, которое шибало в голову и отключало разум.
 На смену лелеемых столетиями, выводящимся десятилетия крымских сортов винограда,
 Антиалкогольная кампания прошла, дело Павла Яковлевича Голодриги, с его гениальной селекцией лучших крымских винных сортов умерло вместе с ним. Он был в шаге от выхода на мировой рынок. Никакие Каберне и Шабли не могли бы сравнится с тем, что готовил Голодрига для мира. Какое он нёс открытие и какую славу бы получил, стал новым Львом Голицыным.
 Хранители Никитского ботсада, директор Коверга и сотрудница Симановская, которую увезли в Германию насильно, вместе с тридцатью девятью тысячами страницами гербария, пережили исчезновение  нежных экзотов, разорение арборетума, вырубку пальм и можжевеловых рощ, но на смену им пришли славные люди, болеющие Магарачскими исследованиями и сохранившими Никитский Сад для серых кардиналов нового государства СНГ.
 Тысяча сто квадратных метров Сада были отданы под дачи новых господ, в начале девяностых,  и всё-таки он выжил.
 А вот Голодрига не выжил, повесился. Прошедший войну и молящийся на каждую гроздь, не выдержал расхищения и уничтожения своего детища.
 Об этом случае вряд ли кто - то помнит сейчас, кроме тех, для кого Крым был и остаётся уникальной частью России.
 И люди, которые оберегали виноградники во время Великой Отечественной войны, наблюдали в мирное время, как рубят лозу, приручённую, автохтонную лозу, столько тысячелетий дающую радость и смысл народам, населяющим этот клочок суши…
 Пожалуй, нет более кровавого места в России, чем полуостров Крым. Столько крови здесь пролито. И не только русской крови.
Кровь русской лозы, о которой поэт Дементьев сказал : « Виноградная лоза, ты ни в чём не виновата…»
 Да, никто не в чём не виноват. Только темнота и серость способны погубить прекрасное. Потому что если чёрное смешать с красным, розовым, синим, выйдет серый. А чёрного, как назло,  всегда немного больше.
…
 Осенью девяносто четвёртого года я и моя сестра, только что вышедшая замуж за украинца, приехали в Севастополь, точнее, на Фиолент.
 Там жил друг её мужа,  из  людей «новой формации» В только что построенном трёхэтажном доме, выходящим окнами прямо на море. Даже собственный пляж у него был. Небольшой, в камнях, но его. И вертолётная площадка на крыше нового дома.
 А кругом, по периметру, ходили хлопцы в трениках и внимательно поглядывали, чтобы случайно не был нарушен покой хозяина.
 Проведя два дня в полнейшей роскоши, к которой я никак не была подготовлена, я всё то время, пока хозяин, сестра и её муж с цыганами и ялтинскими братанами веселились и отмечали чей- то день рождения, сидела на  плоском камне, на вертолётной площадке, недалеко от кованого ограждения и глядя на море, рисовала.
 Я представляла себя и Таис Афинской, ждущей Македонского на берегу, и украденной с порубежья молодой крестьянкой и вообще, бог весть кем. Мне приносил какой-то староватый дядька конфеты, фрукты, панамку, плед, спрашивал, не хочу ли я пойти отдохнуть, а я любезно и скромно опуская глаза, говорила, что так давно не видела моря, что не могу оторваться от него.
 Хотелось мне и купаться в зелёной прозрачной воде, накатывающей на камни внизу, под скалой. Но мне не разрешили спускаться.
 Мы тогда были особенные среди других людей. Избранные. Сестре повезло. Её красота дала ей дорогу, но скользкую и горькую, как оказалось после, хотя она никогда не нуждалась в деньгах.
 Она уже тогда понимала, что и счастья деньги не дают. С мужем были обычные проблемы. Он играл в карты, немного употреблял всякого - разного и часто пропадал на несколько суток, выезжая на стрелки.
 Сестра, в первое время ослеплённая новой жизнью, попавшая нечаянно в круг « новых русских», сама ставшая хозяйкой квартир и домов, завела себе домработницу Цилю Моисеевну и уборщицу Людку.
 Я тоже, приезжая к сестре так и звала её : Людкой, хотя она была старше меня лет на двадцать.
 Вся это мерзость приклеивалась намертво. Разделение людей на лохов и крутых, сильно подламывало мой характер, только ещё формирующийся.
 Я росла среди сильных. И не считала слабых за людей. Кто- то за меня решил, что я стану таким вот маленьким « мажором», но это слово пришло позже, а тогда, мы, маленькие новыерусские впитывали новый воздух перемен, вырвавшись из несвободы наших родителей.
Так было несколько первых лет, как я попала под влияние сестры.
 Теперь уже, в девяносто четвёртом,  в мои пятнадцать, нужно было вправлять себя обратно.
 Как раз тот человек, назовём его Лещ, потому что в окружении сестры не было имён, а были только «погонялы», занимался продажей спирта «Роял» Уже не голландского и не заграничного, а разлитого у нас, в СНГ, с напечатанными на принтере этикетками. Смертоносного спирта.
 Староватый человек, живущий в доме Леща и приглядывающий за мной, тоже выглядел не как обычный дед. Его называли здесь « кондей», а женщину, бегающую по дому и занимающуюся распределением гостей, «кондючкой» Но за глаза, чтобы они не слышали. Всё- таки, проблеск уважения ещё встречались и среди « братвы»
 Сентябрь  в Крыму особенный месяц. Месяц наступающего покоя.
 Отношения с сестрой, совершенно уже пропавшей в этом нескончаемом празднике жизни, у меня осложнялись по мере моего взросления,  но она всегда была для меня второй матерью. Я всё равно только гостила у неё, возвращаясь к родителям в бедную тёмную квартирку на окраине Москвы, где по стенал гордо цвела плесень и не на что было купить краски, чтобы покрасить оконные рамы.
 Не знаю, почему так произошло, но я к тому времени уже не могла смотреть на её мир моей сестры так, как она меня учила.
 Поэтому я и разговорилась со стариком, принёсшим мне мохеровый индийский плед, чтобы я не простудилась, сидя на камнях.
 Море темнело медленно, прилив поднимался вверх по камням.
 - Художница?- спросил старик, кивнув на мой альбом, испещрённый мелкими рисуночками.
- Нет. – улыбнулась я, радуясь, что со мной заговорили по- простому. – Но собираюсь после школы идти поступать. В художку мать меня не водила, надеюсь только на свои силы. Далеко нам в Москве до ближайшей художки.
- А сама шож не пошла? Я в детстве в школу ходил…за восемь вёрст…
- Так не пускали… У нас район криминальный. Опасно вечерами одной возвращаться.
- А меня зовут Юрий Алексеич.
- Как Гагарина?
- Да!- обрадовался старик и тоже присел рядом, сложив руки на коленях.
 Лицо у него было ещё не совсем старое, но длинное и как будто разросшееся к старости. Большой нос, вислые уши, крупные губы и чуть кучерявые совсем белые волосы на голове и на руках.
 - Вы тут давно работаете?- спросила я, кутаясь.- Он вам кто, этот крендель?
 Юрий Алексеич улыбнулся хитровато, глянул на меня сбоку так, что я покраснела.
- А кто его так называет? Это же не твои слова, а?
- Ну, да, не мои… слыхала среди тех вон…- и я кивнула головой на светящиеся проёмы терассы, где веселились молодые « господа». - Бандиты ведь, да?
- Не совсем…конечно… но, что то от бандитов у них, наверное… присутствует.
- Я не знаю, как называть  их по – другому, да и не считаю, что это обидно.
- Умная ты девочка. С царём в голове.- сказал Юрий Алексеич.
 Я поняла, что болтанула не того и стала беспокойно собирать свои карандаши, канцелярский нож, листочки и пластиковый планшет в большую цветастую сумку.
- Куда ты? Спать ещё рано. Посиди.
- Нам завтра в Никиту ехать.- сказала я.- Там муж сестры купил участок под дачу…будет ходить там, что-то мутить.
- Подумай-  ка! В самом Саду, или за пределами?
- В саду ботаноческом прям.
- А кто ж ему разрешил?
- Говорят, землю продавали.
- В Ботаническом Саду?
- Ну, да…Бросили всё.
- А кто ж бросил…- грустно улыбаясь, сказал Юрий Алексеич.- Тебе говорили, кто?
- Говорили, что в начале вот…девяностых…начали дачи продавать. И наш схватил.
  Юрий Алексеич сжал кулаки, и разжал их несколько раз. Я посмотрела на него. Он покачивался вперёд - назад, еле заметно, но лицо его стало недобрым и он уже не смотрел в море, а смотрел на свои ноги в матерчатых тапочках с надписью « Адидас»
- Вам не плохо?
- Плохо, очень плохо…
- Позвать кого?- обеспокоилась я.
- Нет, нет, ну, что ты…- будто проснулся старик.- Просто там, в Никите… я работал… много лет…работал… Во время войны я из Никиты в леса ушёл, партизанить. Вернулся…снова работал…
 Я замолчала, сопоставляя, сколько же ему лет. Как он сюда попал, почему такой старый и работает, и почему так расстроился из - за дач.
 - Когда рубили виноград, я думал, что сойду с ума. Потому что немцы его не трогали… Запрет был трогать Сад. У Сада во время войны был немецкий управляющий, Вальтер. Он не дал расхитить… хотя, конечно… Пальмами топились…Вырубили можжевельники…Дубы…Когда ты вырастешь…
- Я уже выросла!
- Ну, когда окончательно вырастешь…Я имею в виду, вырастишь тут…- и Юрий Алексеич приложил палец к голове.- Почитай об этом…К тому времени уже многое рассекретят, станут известны многие факты…Знаешь…я ведь был чуть старше тебя тогда… Заминировали Приморский парк в саду, а по краям росли экзоты. Араукария бразильская…Хамеропсы…И я жёг костры, мы все жгли костры, старались тёплой золой засыпать, хоть такую подпитку дать. И пришёл один солдат, такой весь… с железными зубами, я почему то запомнил… Пьяный. Вермахт пьяный это зло, чтоб ты знала. И упал под араукарию… А тут моя смена была, я подрубал дровишки…из уже поваленных немцами деревьев…таскал хворост… Они топились, а я просто шёл… И вот это…существо…пьяное...Под моей любимой  араукарией…Которой было пятьдесят лет, ты только представь! Он вроде как стал шевелиться, встал, отобрал у меня топор и как даст по дереву… Как по мне… Как по мне… И ночью же я сбежал…Как я прорывался, как искал партизан…мёрз…Голодал… Но никогда не забуду. Я только за эту араукарию, за сад наш немцев бил. За виноград, который они жгли и топтали. А сейчас что? Неужели будет новая война…Ты скажи, ты молодая, ты чувствуешь новую войну?
- Сейчас мир…- сказала я робко.
- Мир! Тогда, мы хотя бы знали, зачем живём…и добавил. - И зачем умираем…зяма…
 Мы помолчали и я продолжила собираться. А тем временем подул с суши ветер, и начало темнеть.
- Ты никому не говори, что я тебе сказал. Только помни.
 Я кивнула.
- Клянёшься?
- Да.
- Этот балбес…мой внук… А бабка вон та, что подаёт им… моя жена.
 Я уставилась на Юрия Алексеича.
- Что? Ну, что? Так я свой грех искупаю, да… Я ж его отца бросил, к бабе ушёл, к другой… Он без меня рос… Родил вот Женьку, и снаркоманился… Мы с бабкой его у матери отобрали…у шелапутной… И вырастили… вот…
- И что, вы тут живёте и вот это всё видите…- вздохнула я.
- А что делать! Грехи молодости надо искупать, зяма!- и Юрий Алексеич достал из под белоснежной футболки огромный  золотой крест и поцеловал его.
- Он мне и крестик подарил… За всё… Ты знаешь, что за крестик? Выиграл он его. В карты. Было таких двенадцать штук всего сделано в честь трёхсотлетия дома Романовых.
- Клёво.- сказала я.
- Клёво? Словечки эти ваши… Иди, а то простудишься… Не лето уже… Да и выспись. А там, завтра будешь в Никите, найди памятник и я тебе утром нарву цветы… это сотрудникам погибшим нашим памятник. Положи там цветы, от меня. Я туда не могу. Больно.
 И Юрий Алексеич провёл кулаком по глазам и ушёл.
 Наутро мы поехали в Никиту, гуляли там, и я нашла памятник и положила цветы, пока сестру фотографировали на « Полароид» никитские фотографы.
 Через несколько лет я узнала, что тот дом на Фиоленте, перепродавали раз пять. Лещ разбился на вертолёте в девяносто пятом году, дед с бабкой вскоре умерли. И у нас всех в те годы началась новая жизнь.
 Новая жизнь в новом веке.