Умчусь куда-то я

Едва Аврора розовым перстом коснётся края неба, я встаю. Не медля, не размышляя — будто кто-то невидимый дёргает за нить, привязанную к самой глубине души. Беру в ладони руль — горячий, словно только что из горна. И вдаль. Туда, где громы рвут покровы, где степь расстилается бескрайним морем, где ветры воют, как шакалы над одинокой головой.

Помчусь, не разбирая дороги. Сквозь ковыли, сквозь утреннюю дымку, сквозь собственную усталость. Пока в жилах кипит кровь, пока сердце колотится в груди, как пойманная птица. Там, на границе земли и неба, я укрощаю свой нрав — как степь, что к ночи стихает, затихаю и я. И всю боль, что гложет изнутри, хороню в песках времени.

Потом — назад. К ней. К её ясным очам, к её рукам, что исцеляют любую рану. К жаркой страсти, обжигающей дотла. И так — по кругу. Пока хватает сил, пока не приходит тоска чёрным вороном на плечо. Тогда — снова за баранку. Снова вдаль. В одиночество, которое лечит не хуже её объятий. Просто — по-другому.

 
Восстану я, едва Аврора
Румяный перст свой вознесет, —
Возьму в ладони я руля багряны,
И вдаль, где громы роковые рвут покровы!

Помчусь, как вихрь, сквозь ковыли,
Где степь, как море, без границ,
Покуда в жилах кровь кипит,
Покуда сердце бьется в грудь!

И стану  где-то у  черты,
Где даль сливается с землей,
Где ветры воют, как шакалы,
Над одинокой головой...

Там буйный нрав свой укрощу,
Как степь, что к ночи стихла вдруг,
И боль, что гложет, как шакал,
В песках времен похороню.

Тогда, как витязь с поля брани,
К возлюбленной своей спешу,
Чтоб в очи ясные взглянуть
И душу выпить до дна!

Она же, ангел во плоти,
Мои раны все исцелит,
И слезы горькие сотрет,
И страстью жаркой обожжет...

Но если вновь тоска придет,
Как ворон черный на плечо, —
Опять за ленты я возьмусь,
И вдаль, где громы рвут покровы!

Возьмусь я снова  за баранку,
И так умчусь  куда-то в даль.
В своем том одиночестве,
Дабы утешить лишь себя...