Фрагмент 3. Смерть до остановки сердца

Олег жил в нашем подъезде — на пятом этаже, под самой крышей. Я была знакома с ним давно — ещё в школьные годы меня связала дружба с его младшей сестрой Анькой.
 Олег не воспринимался мною как сосед. Он всегда казался частью архитектуры дома, его быта. Частью такой же больной, неприветливой и повседневно-привычной, как скрипучие стропила в потолке дома.
 Всю свою жизнь Олег прожил с матерью, так и не сумев построить для себя свой личный рай. Даже когда его сестра выросла и уехала на ПМЖ в Москву, он остался с тётей Тамарой. Кем-то работал, что-то делал, с кем-то иногда сходился, но собственную семью так и не создал.
Ему было слишком некогда этим заниматься. Потому что он пил.
Олег был тихим алкоголиком: добрым, слабохарактерным и по-своему несчастным.
В те годы я много работала на дому и часто видела его: на лестнице в подъезде, во дворе дома, в винно-водочном отделе расположенного через дорогу магазина.
Удивительное дело — Анькин брат никогда не выглядел ни слишком трезвым, ни чересчур запойным. Вид у него всегда был такой, словно он хлебнул лишку только что, за обедом.
Не исключено, что так оно и было.
Он словно застыл навсегда в какой-то вечной, серой похмельной зыби.
В последние годы Олег сильно похудел, стал горбиться. В летнее время года он продолжал ходить в своей старой, выцветшей тельняшке, свободно свисающей со впалых рёбер. Когда-то он служил в ВДВ. В Афгане...
Иногда, выходя из квартиры и запирая за собой входную дверь, я видела его медленно спускающимся по лестничному пролёту с зажатой в руке тросточкой и наполовину высунутой из кармана пачкой папирос. Или, наоборот, — поднимающимся наверх, на свой пятый этаж. Его приближение было слышно за два пролета. Это были не шаги мужчины, а тяжёлая, шаркающая походка, как у старика.
Это было ПТСР сломленного воина.
Дыхание Олега было сиплым, с присвистом, будто в легких у него пересыпался песок. И этот звук был самым честным диагнозом. Легкие, которые не могли вдохнуть воздух полной грудью из-за зажатого болью грудного отдела. А, может быть, из-за не данного себе разрешения жить.
Мне всегда казалось, что душа Олега все эти годы так и находилась где-то очень далеко. Не с матерью. Не с друзьями. Не с соседями. Не с нами. Не знаю, где. Может быть, в горах Афгана, откуда он дембельнулся в свои 20 лет?
Душа осталась там, а тело как будто по инерции продолжало находиться в каком-то коматозном состоянии в этой бетонной коробке, называемой «домом». Оно по инерции продолжало ходить, дышать, вливать в себя алкоголь и лечиться от туберкулёза.
А я ведь ещё помню тот вечер, когда он праздновал свой дембель. Это было уже более тридцати лет назад. У нас во дворе тогда стояли несколько скамеек, пара из них была под моим балконом. Всю ночь Олег со своими друзьями пил, гулял; вспоминал годы, проведённые в армии. Он был тогда красивым, статным парнем в военной форме. Звёзды сияли в тёмно-фиолетовом небе. Воздух дрожал — густые, наглые голоса, пьяные разговоры, песни под гитару, смех вперемешку с матами. Тетя Тамара бегала по этажам, всплескивая руками, и просила жителей подъезда "отнестись с пониманием". Она казалась счастливой в тот вечер — сын вернулся из армии!
 Она не знала тогда, что покупает этот шум оптом на следующие тридцать лет.
Иногда мы с Олегом разговаривали по-соседски. Он подлавливал меня у почтовых ящиков или на узкой лестнице, где не разойтись. Разговоры с ним не требовали моего активного участия. Мне достаточно было просто слушать и кивать.
Иногда, для порядка, он спрашивал: «Что нового?», «Как дела?» Но на самом деле ему были неинтересны мои новости. Ему нужен был «якорь». Я стояла перед ним как живая стена, в которую можно говорить, не опасаясь эха.
Олег говорил тихо, без надрыва. Я сейчас уже толком и не помню, о чём мы разговаривали, но одно могу сказать точно: он не жаловался на жизнь. Скорее — констатировал её отсутствие.
— Душно, — говорил он, глядя не на меня, а сквозь лестничный пролет. — Дышать нечем. Воздух плотный. Устал.
И я понимала, что он устал не от духоты, а от самой жизни, от осознания того, что не приспособился к ней должным образом. Не смог.
 Анька давно откупила себе жизнь в Москве, присылает деньги тёте Тамаре и звонит по праздникам. Она купила себе билет в один конец, а Олег свой билет — с открытой датой — так и не сдал. Ему не нужна была Москва. Не нужны были кардинальные изменения в жизни. Он уже давно похоронил сам себя. В нём не было страха смерти. Ему было просто скучно ждать собственной кончины. Поэтому в ожидании этого он развлекался алкоголем.
Год назад Анька позвонила. Сказала, что Олега больше нет.
Он упал с высоты лестничного пролёта. Просто оступился. Был ли он пьян в тот день сильнее обычного, или просто закружилась голова — уже неважно. Я даже не удивилась этому. Это был закономерный финал его существования.
Он оступился давно...ещё после дембеля.
Просто падение затянулось на три с половиной десятилетия.
Он наконец долетел.