Тухан

1

Его везли через всю страну. Казалось, что это будет бесконечно, но на очередной пересылке очередной сотрудник с папкой его дела спрашивал его срок и статью.

Тупичок в конце перрона был оплетен по краям, как зона колючей проволокой, цветущей черемухой. Тухан с жадностью вдыхал этот аромат лета, этот ветерок, он, казалось, настолько привык к своему положению изгоя, что совсем уже не обращал внимания на охрану, и, лишь когда серая овчарка протяжно скулила, косился на серого зверя, и то без опаски, а почти равнодушно. Те месяцы следствия после бунта в колонии, после которого ему добавили срок, отучили его бояться, как привыкает к ветру дуб на косогоре, так и он привык уже к опасности, к тому же новый приговор давал даже какое-то успокоение, как завершение мытарств. То, что впереди годы в колонии строгого режима, уже не трогало воображение, только вот когда воля была рядом, иной мир, уже привычный тюремный мир, отходил в сторону, но это все ненадолго, до окрика конвойного, превращающего арестанта в клубок нервов.

Может быть, только река за окном столыпинского арестантского вагона как-то встряхнула чувства Тухана, вспомнилась река, возле которой он рос, тихая, добрая, задумчивая. Эти незваные воспоминания, как незваные гости, пришли и заставили стиснуть зубы. А чужая река ушла куда-то вбок от железнодорожного пути и пропала, сгинула с глаз долой, точно и не было этой полоски чужой воды за окном с решетками.

Человек привыкает к страданиям, как река к течению воды в своем русле. Так и человек в судьбе своей сродни широкой спокойной реке.

2

После заполярной длинной, черной, снежной зимы всякому солнцу будешь рад. И потому небесное тепло особенно радует зэка. Тухан улыбался вот этому свету над головой. Он стоял в локальном секторе. В руке его было письмо от Валентины – писала она, что уже дома. И так было хорошо Тухану от этого счастья, понятного ему до слез и такого недосягаемого, очень сказочного для него самого.

Над рабочей зоной, точно рев невиданного древнего животного, пронеслась сирена, извещающая о конце смены. Из серых цехов на центральный плац стали выходить зэки, топча недавно выпавший снежок. Переговариваясь, они становились по своим бригадам, ожидая съема с работы. Прапорщики выходили на плац, проверяли бригады – по количеству зэков, – и затем шли зэки к зданию санитарного пропускника, возвышающемуся в конце плаца, точно мавзолей, без окон. Внутри снимали зэки рабочую одежду в своих раздевалках, проходили мимо прапорщиков через «пищалки», оборудованные для выявления железных предметов, в ту часть санитарного пропускника, где находились душевые и раздевалки с чистой одеждой – в которой зэки были уже в жилой зоне. Эта монотонная процедура, впрочем наоборот, всегда радовала людей, знающих, что впереди отдых. Это правда, что человек всегда может приспособиться к быту и находить отраду и в глотке чифира после трудного дня.
У выхода с санитарного пропускника в локальном секторе зэки скапливались по группам и по команде сотрудников выходили уже в жилой зоне на центральный плац, оттуда шли по отрядам.
– Что торопишься! Шаг укороти! – приказал Тухану рыжий коротконогий прапорщик.
Тухан резко повернул в его сторону голову, точно его оглушила команда, и, видимо, взгляд у него был тяжелым. Прапорщик очень внимательно посмотрел на невысокого зэка, словно что-то припоминая для себя лично, и уже спокойным голосом сказал:
– Из строя не выходить!
В жилом помещении Тухан сел на свою кровать в угловом проходе, дальнем от входа в отряд, стараясь успокоиться, прийти в себя, а в памяти была другая колония, и оскорбительный выкрик в его адрес, и его удар головой в лицо сотруднику в ответ. А дальше все вставало в грозную картину – к нему кинулись другие сотрудники, а на помощь – зэки, и кто-то из них бросился в локальный сектор, и вторая смена, собирающаяся на развод морской волной, хлынула на контрольную вахту, не останавливаемая уже командами сотрудников. Потом горел клуб. Потом были ряды огромных омоновцев, подминающие под себя массу людей в телогрейках, сломанные ограды секторов, вертолет, нависший над зоной, чей-то плач, чей-то крик… Тухан обхватил руками голову, будто стараясь уйти от прошлого.

Весна на севере поздняя и обманчивая, как фортуна, с утра холод, к обеду пригреет низкое солнышко, точно подарит надежду, а к вечеру опять холод. В такие дни одиночество особенно владеет человеком за решеткой. Мучает его, как следователь своими вопросами арестованного. Покоя не несет. Именно теплое солнышко возвращает мысли к прошлому, к вольной жизни. Тухан как-то осунулся, крепко посаженная на его широких плечах голова все как-то тянулась к груди, точно невидимый магнит тянул и тянул мысли арестанта. В один из разводов на работу подошел к нему Деготь – из соседнего отряда, зорко поглядев на зэка, сказал:
– Не рановато стал думать, а?
– В смысле?
– О воле. Тут надо жить! Зайди ко мне в столярку после развода, чифирнем, с братвой пообщаемся.
– Что не зайти к уважаемому человеку, – спокойно ответил Тухан. – Зайду.
Деготь был из тех краев, где родился Тухан. Говорили о нем как о человеке рисковом, игровом. Как-то быстро нашел Тухан с ним общий язык. Стал играть в картишки, радовался удачам и ухмылялся, когда не везло, – и впрямь как-то стало жить интереснее Тухану.

Он катился на санках. Гора была обледенелой, а внизу замороженная река отсвечивала кристально чистым льдом, и мчались неумолимо санки вниз. Тухан проснулся, чувство страха, пришедшее во сне, было таким сильным, что это воспоминание то ли о детстве, то ли о чем-то ином помогло ему проснуться, сразу же сняло полночную дрему с его сознания. Он лежал на постели и прислушивался, как волк в засаде слушает холодную землю, чувствуя приближающуюся добычу. Из проходняка Дегтя слышался смех. И запашок браги разносился по спящему помещению, дух предательский и всепоглощающий. В последнее время Тухан стал сторониться Дегтя, что-то подсказывало ему, что надо было теперь быть подальше от этого человека.
– А здорово ты, Мопс, Тухана-то развел! – В тишине помещения эта фраза прозвучала для Тухана, как удар плетью.
– Да он совсем лох, прокладки не чует, в картишки с ним играть одна радость, – пробубнил громко пьяным голосом Мопс.
– Доиграешься, Мопс, – сказал кто-то в проходняке. – Мухлеж – дело темное.
А может, это сказал он сам – Тухан. Тухан в эти мгновения не чувствовал времени, не чувствовал ситуации, ушло чувство опасности, и стало легко. Он стоял возле проходняка Дегтя и зловеще улыбался.
– А, Тухан, проходи! – как-то даже устало сказал Деготь.
– Мне бы Мопса, на минуточку, – как-то загадочно произнес Тухан и чуть отодвинулся от кроватей, давая проход для человека.
Мопс, почуяв неладное, поглядел куда-то в глубь проходняка, точно ища спасения.
– Иди, иди, Мопс, побазарь, – покровительственно сказал Деготь.
Мопс вышел из проходняка и тут же завалился обратно, брызгая кровью из разбитого лбом Тухана лица.
– Беспредел! – крикнул вмиг осипшим голосом Деготь.
Полез куда-то под одеяло, точно ища что-то, но Тухан не пощадил и его, ударив сбоку наотмашь Дегтя в подбородок.

3

Палата белая-белая, и еще спать хочется то ли от тепла помещения, то ли от усталости, то ли от того, что милая медсестра из санчасти прижала его разбитую голову к своей груди, пока хирург зашивал раны. Тухан даже попытался улыбнуться в ответ на вопрос медсестры, больно ли ему. Больно. Но так ведь привык он уже к боли. Что не больнее этот шов всего остального, что рядом с ним в его жизни.
– Как он? – это уже вопрос к хирургу.
– Вскользь удар пришелся. Повезло. За что его? – спросил хирург.
– Да кто их поймет. У них свои разборки, – другой голос.
К хирургическому столу подошел низкорослый румяный опер, блеснув золотыми зубами, хихикнул, потом спросил:
– Кто тебя саданул?
– Сам.
– Ага, и так два раза.
– Сказал, сам.
– В изолятор бы тебя! Ну ладно, поправляйся. Успеется.

4

В палату вошли два прапорщика, один из них назвал фамилию Тухана.
– Я, – вставая с кровати, сказал Тухан, предчувствуя что-то нехорошее. Он уже привык в людях в форме видеть причины своих несчаcтий.
– В отряде вещи есть?..
– Письма есть.
– Давай в отряд, через полчаса, чтобы был на вахте.
– А что случилось?
– Много знать хочешь! – сказал один из прапорщиков.
В жилом помещении шнырь сразу позвал его в кабинет начальника отряда. Низенький лейтенант негромко сказал:
– Бог помнит о тебе Тухан. Увозят тебя. Вовремя.
– На Север. Так я уже на Севере, – пробубнил Тухан.
– Указ вышел, отправляют зэков по месту совершения их преступлений. В родные края поедешь.
– Ну что же, возле дома сидеть легче.
– Тебе виднее.

Прошла ночь. Небо стало светать. Тухан лежал на верхней полке в отделении столыпинского вагона. Он был один. Уже давно позади колония. После грустных сопок заметно изменился пейзаж, пробегающий за окном вагона. Веселые перелески средней полосы радовали зэка. Перед отъездом он написал письмо Валентине и с тоской делился, как они далеки друг от друга. И вот теперь с радостью он думал, как обрадуется девушка – он будет в одной с нею области, правда, она дома, так как освободилась по амнистии, а он еще в колонии, но ведь можно уже приехать на краткосрочное свидание, да и родным поближе ездить. Эти монотонные мысли были понятны, и хотелось побыстрее доехать до колонии. И хотелось как-то изменить свою жизнь к лучшему.
У окна дремал солдатик конвойный, глядя на пробегающие дали.
Шло время, неумолимо неся свои перемены в людские судьбы.

Автозак въехал на территорию тюрьмы. Послышались голоса охранников, чей-то смех. Тухану показалось, что этот смех человека в той ситуации, в которой был он, измученный дорогой, напомнил о том, что иная жизнь совсем не связана с тем миром лишений, который окружает его, Тухана, и других арестантов. Открылась железная дверь автозака, привычная команда, и Тухан очутился на свежем воздухе. Тюрьма была старая. Огромные каменные корпуса угрюмо возвышались поодаль. В один из таких мрачных корпусов провели и Тухана. В камере, именуемой среди зэков отстойником, ибо здесь дожидались идущие по этапу очередного отрезка своего тяжелого пути, было полно людей. И эта знакомая кутерьма сразу же все отвлеченные мысли, кроме настороженности и усталости, отодвинула от Тухана, как отодвигает с дорожки лопата свежевыпавший снег.
– Нас на Север везут, – пояснил один из этапников, чернявый, высокий человек еще в вольной, помятой одежде. – На зону.
–А я оттуда еду, – улыбнулся Тухан. – Ничего! Все будет хорошо!

5

Было летнее утро. Ушла первая смена на работу, и в опустевшем жилом помещении стало непривычно тихо. Тухан вышел в умывальник, открыл кран с холодной водой и омыл ею лицо. Всю ночь он не спал. Чифирил с приятелями. Что-то обсуждал. Принимал просьбы, которые надо было исполнить на воле. И ждал утра.
Вызвали на контрольную вахту по селектору освобождающихся. Тухан вышел в локальный сектор, держа в руке пакет с письмами. Подождал возле железной двери. Вот звякнул открываемый с контрольной вахты замок на ней. Он пошел по центральному плацу, не чуя ног своих.
Дежурный по колонии седой майор прочитал документы, вручил Тухану справку об освобождении и негромко сказал:
– Не возвращайся!
– Хорошо.
За КПП колонии была длинная дорога, по которой пошел седой Тухан, не оглядываясь назад.

Берег реки был обрывистым. Тропинка петляла между высокими зарослями репейника, и идти было непросто, но Тухан, казалось, не замечал прилипающих к рубашке и штанам репейных клубочков, он не отрывал взгляда от реки, от той самой реки, берега которой никак не изменились за те годы, которые прошли. И вот именно это давало какой то ребяческий азарт Тухану, он совсем не чувствовал свои годы, был совсем мальчишкой. И вот дошел, добежал до берега. И разделся на зеленой бархатистой траве, нежно ласкающей ступни. И вошел в студеную воду, и окунулся с головой в ее встряхивающую свежесть, и поплыл к другому берегу, наперегонки с течением, сносящим человека куда-то вниз реки, и сил было так много у человека, столько было у него сил переплыть реку, что такие силы может дать только река, на которой вырос.