Воскресный день в морге

      
    После моих коротких заметок о жизни горожан, которые я приносил как внештатный корреспондент, меня пригласили в газету «Вечерний Усть-Сыровск» на оклад. Мне, профессиональному слесарю, это казалось чудом. Хотелось оправдать доверие.
   Но что я мог? Писать на остро-социальные  темы – нужны связи, свои информанты. Вскрывать коррупцию или спорить с депутатами тоже не по силам... Решился на репортаж о работе нашего морга. Возможно, удастся зацепить что-то характерное для других городков глубинки. Выйти, как говорят, на обобщение… Ну, а к зрелому мужчине 35 лет, отношение, полагал, будет доброжелательным.
     Встречу мне назначили в Бюро судебно-медицинской экспертизы. В небольшом деревянном бараке на окраине города.
    – Зачем вам трупы? – удивился Начальник, похожий на пирата-Фрейда. – Пишите о живых! Вот они, здесь, – ясновидящие! Любого найдут… Мы пробирались по узкому коридору с открытыми дверями тесных кабинетов. Женщины отрывались от микроскопов и заинтересованно  смотрели на представителя прессы.
   Кабинет главного криминалиста был заставлен черепами с дырками и трещинами от ножей, пуль и всяких других предметов. А также, заспиртованными органами в больших колбах. На столе в трехлитровой банке плавала огромная кисть с наколкой: «Вася».
    – Серийный убийца… – небрежно кивнул «Фрейд» и снял железные круглые очки. Один глаз его оказался стеклянным.
    – Работа у нас важная. Порой, от нашего слова зависят судьбы… И
следствию даем направление. Вот этот, – он взял в руки склеенный череп с биркой, – для меня особенный… Старый врач отлетел в воспоминания…
   – Но, к делу! Багиров! — пролетел его рык по коридору.
    Меня познакомили с патологоанатомом, непосредственно ведущим вскрытия в морге. Это был кряжистый, лысый мужчина, похожий на азиатского бая. Может, казах или узбек… Возрастом – тоже за тридцатник. Мы договорились, что он покажет свою работу в воскресенье, и я разберусь во всем.
    – Мертвых боитесь?
    – Мм… Как все…
    – Понятно. Полистайте…
    Он дал мне книгу, от одного вида которой у меня тут же свело скулы. Там были фотографии: застреленных, разрубленных, а также пухлых утопленников, улыбающихся удавленников и обгоревших до черноты скрюченных «боксеров»…
     В воскресенье, собравшись с духом, я поехал в морг, который построили почему-то на противоположном от Бюро конце города. Стояла жара, тополиный пух плавал в густом сиропе июня. Морг оказался на территории психиатрической больницы. Пока шел, на меня глазели психи сквозь зарешеченные окна. Лица их не просматривались, только скрюченные пальцы на решетках.
    У серого низкого бункера остановился. Рядом дымятся и воняют мусорные баки. А из настежь раскрытых окон гремит попсовый шлягер… «Арлекино! Арлекино…» Сжав зубы, подхожу к входу, откуда, на полу, уже виднеются свинцовые пятки мертвецов.
    Поразил не вид трупов, а их количество. Голые, полуодетые, разного возраста и пола, синие, желтые, зеленые, – тела неживых занимали весь коридор. Между ними серела тропинка. Мухи садились то на трупы, то на мою голову…
    –  …здание типовое, – показывает Багиров. – Рассчитано на 12 тел. А здесь их больше сорока. Холодильник на четверых, – он распахнул дверь.
    Я увидел на двух каталках бывших людей, уложенных друг на дружку «валетом». – …Есть невостребованные… Смотреть туда не надо, там холодильник сломан. Здесь – траурный зал…
   Смотрю, в большой комнате лежат, стоят и сидят, – кто в простыне, кто в трусах, кто в одежде… У всех бирки на кистях, на лодыжках. Открытые рты, запавшие глазницы… Будто жертвы одной большой катастрофы.
   – Эй! – Багиров трогает меня за плечо. Я вздрагиваю. Тут все воспринимается  иначе…

   Мы сидим в узкой, точно гроб, комнате отдыха. Ржавый умывальник, железная койка, прикрытые бумагой пирожки.
   – Без музыки тут – нельзя… – говорит санитар Леха. – Запсихуешь… Лицо у него шершавое, как необструганная цементная доска.
   – Буфета нет, – это уже Багиров. – Нет и пищевого холодильника…
   – А чего? – скалится Леха. – У меня пиво с трупами хранится… А «мочалок» в окно втаскиваю. Приходят частенько…
¬    –  Зачем им сюда?
    –  Вы-бнуться... крутые, мол...
    –  Ночью не страшно?
    –  Бывает. Они, хоть и бревна, а хрюкают. Могут за ногу схватить…
    –  Сокращения мышц?
    – Надо ли об этом? – Багиров закуривает. – Напишите о тесноте, о спешке при вскрытиях… Ведь качество страдает! И про отношение государства к мертвым. Равнодушие. Да и к живым... Вот я, заведующий отделением, сотни вскрытий… Учу молодежь. И что? В общаге живу!
    «… Вот она, твоя болевая точка, Тахир! – догадываюсь. – Нет жилья. А значит, по национальным законам не можешь жениться…»
¬   – Ты Лехе не верь! — говорит в коридоре Багиров. – Гнилой он. Трупы грабит… Да не уволишь, – блатной…

    На секционном столе труп мужчины. Уже обмыт, из сточного отверстия скапывает вода.
    – Итак, падение, – четко говорит Багиров. – Балкон, пятый этаж… Пьянка. Но привезен сюда. Зачем? Выяснить, сам ли упал или помогли… Возможно, отравление или сонного выбросили. Начинаем внешний осмотр…
    Лицо Тахира изменилось. Губы сжаты, взгляд сосредоточен. Хищный творческий блеск в глазах. Он поворачивает тело. Затем начинает вскрытие.
    Эксперт вонзает скальпель в горло, рассекает грудину и брюшную полость до паха. С усилием раскрывает ребра. Затем, захватывает трахею и вытягивает наружу внутренности. Сердце, легкие, кишки, как привязанные, тянутся друг за другом. Внутренняя полость опустошена и взору открываются ребра спины, позвонки… И – ударом – жуткий смрад.
    – Алкоголь! – поясняет Багиров. – По запаху литраж определяю. Этот выпил пол-литра, без закуски… кала нет. Алексей! Вскрывай череп!
    –  На хрена! Ясно же…
    –  Пили! Журналист смотрит…
   Леха отбрасывает волосы трупа, спиливает макушку черепа. Ножовка большая и ржавая. Мне, слесарю-столяру, звук совершенно незнакомый. В разрезе затылка белеет мозг. Багиров отрезает кусок, кладет в банку с раствором.
    – Перекур!
   Не снимая перчаток, Багиров закуривает папиросу, втягивает дым. Затем щелчком отправляет окурок в полость покойника. Рисуется? Сваливает туда внутренности и закрывает все тряпьем мертвеца. Затем кривой иглой сшивает разрез.
   Мы перекладываем тело на пол. Сквозь двойные резиновые перчатки чувствую ледяные ноги трупа. Затем кладем на стол труп седой старухи. Стараюсь не смотреть ей между ног.
   – Что с ней?
   – Утопла. А, может утопили. Мешают всем старики…
    Багиров внимательно осматривает печень. Что-то в ней ему не нравится. Указывает на едва заметное пятно.  – Похоже на ушиб. Может, толкнули сзади. Точней укажет анализ.
    – Эй, писатель! – кричит Леха из помывочного отсека. – Помоги мыть…
    Багиров кивает, и я иду на помощь.
    – Держи старика – командует Леха. – В спину упрись, чтоб сидел. Водой окачу…
   Я удерживаю труп, и санитар направляет на него струю из шланга.
    – Сейчас приедут забирать. Так я ему вместо формалина кровь погоняю.
    Леха придерживает голову старика за мокрые волосы, а другой рукой хлещет его по щекам. Голова старика мотается из стороны в сторону. Наконец, щеки мертвяка порозовели…
    – Красавчик! А ведь он – раковый. По ошибке к нам привезли. Га-га-га… Не ссы...
    Мы выходим с Багировым из морга. Свежий воздух, как чисто, хорошо!
   –  Не черствеет ли душа, Тахир?
   – Знаешь, нет. Растет ответственность. Все исследовать, понять, сделать вывод… Это для меня. Внутри, конечно, сочувствуешь. Но с родственниками надо твердо. Они ведь в трансе…
   …И потом, смерть смерти – рознь. Одно дело – на столе убийца, изверг или – невинный ребенок. Всегда тяжело вскрывать трупы детей…

    Багиров стоит в переполненном автобусе, держась за верхний поручень. Его волевая лысина покрыта потом и пылью. Мы возвращаемся в Бюро, надо отдать анализы криминалистам. Люди в салоне едут отдыхать, на свои дачи, на пляж. А в чемоданчике эксперта болтаются в банках куски органов. Знали бы это пассажиры! Зажатый живыми телами, я поглядываю на лицо нового знакомого.
    Я думаю о враче с уважением и сочувствием. Мне кажется, он – из настоящих, такие еще остались. Наверно, верит в людей. Или –  в Бога?  Кто у них там, – Аллах?
   В уголках губ эксперта обозначилось странное выражение. Какая-то горечь пополам с самоиронией. Усмешка над своим стремлением работать честно, с самоотдачей. Видно, не может иначе. Хранит что-то душа, не желает сдаваться…
   Мне кажется, что продолжающим работать по совести, сейчас плохо. Само время поставило таких на излом. Этот человек – держится. Надолго ли?
   А пока – он укрепляет и мои ценности. Спасибо, тебе, Тахир!