ЛТПшник

 
     Сурай арестовали из-за мужа.
Сотрудники уголовного розыска привезли её в здание районной прокуратуры ранним утром. Серые стены, длинные коридоры и тяжёлые двери словно были созданы для того, чтобы подавлять волю человека ещё до начала разговора.
Прокурор района допрашивал её лично. Его интересовало только одно — где находится её муж, Тиркиш.
Сначала он говорил спокойно, почти дружелюбно. Но чем дольше длился разговор, тем заметнее становилось его раздражение. Ответы Сурай не приносили ему ничего нового. Вскоре вежливость исчезла. Голос прокурора стал резким, а вопросы — настойчивыми и грубыми.
Сурай молчала.
— Я не знаю, где он, — повторяла она.
Каждый её ответ только сильнее распалял прокурора.
Наконец она подняла на него глаза и твёрдо сказала:
— Вы ведёте себя как хам.
Слова прозвучали неожиданно и звонко, словно удар хлыста.
Лицо прокурора потемнело.
— Вы понимаете, с кем разговариваете? — процедил он сквозь зубы.
Но Сурай уже не собиралась отступать.
Тогда в ход пошли угрозы. Он говорил об аресте, о последствиях, о том, что заставит её заговорить. А когда понял, что страх не действует, исполнил свою угрозу.
Позже Тиркиш скажет:
— Никогда не показывай им свой страх. Они питаются им. Даже если тебе страшно, не дай им этого увидеть.
По его мнению, люди, наделённые властью, особенно остро чувствуют чужую слабость. Стоит дрогнуть, и они набросятся всей стаей, как волки, почуявшие запах крови.
В тот день он сам пришёл в прокуратуру.
В приёмной его встретила молодая секретарша с приветливой улыбкой.
— Прокурор ещё не пришёл. Подождите в коридоре, — сказала она.
Коридор оказался узким и душным. Вдоль стен не было ни одного стула. Люди здесь должны были ждать стоя.
Тиркиш остановился возле массивной двери. На чёрной табличке золотыми буквами сияла надпись:
«Прокурор района Валиев Шухрат Сапарович».
Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, скользил по буквам, заставляя их блестеть почти торжественно.
Время тянулось медленно.
Через некоторое время к двери подошла пожилая женщина в потёртом платке. Она устало посмотрела на секретаршу.
Та, не поднимая глаз от бумаг, привычно произнесла:
— Прокурор ещё не пришёл. Подождите в коридоре.
Женщина тяжело вздохнула и прислонилась к стене.
Коридор снова погрузился в молчание — то особое молчание государственных учреждений, в котором люди ждут не только приёма, но и решения своей судьбы.
К двери подошла пожилая женщина в выцветшем платке. Она устало огляделась и вопросительно посмотрела на секретаршу.
— Прокурор ещё не пришёл. Подождите в коридоре, — привычно произнесла та.
Женщина обвела взглядом пустые стены.
— Так ведь здесь и присесть негде, — заметила она. — Можно я стул возьму?
— Да, конечно. Берите.
Через некоторое время она устроилась на старом деревянном стуле и с любопытством посмотрела на Тиркиша.
— По какому вопросу ты, сынок?
Тиркиш помолчал, словно раздумывая, стоит ли рассказывать.
— Ситуация у меня тяжёлая. Жену арестовали. Обвиняют в незаконном хранении и сбыте героина.
Женщина нахмурилась.
— Да? И много нашли?
— Не у неё нашли. Это моё было. Я сам употреблял. Потом скрывался. Прокурор разозлился из-за этого и арестовал жену. Она никогда героин не продавала и даже не употребляла. Да она и не знает толком, что это такое. Из хорошей семьи. Дочь известного профессора.
Женщина покачала головой.
— И сколько нашли?
— Около ста граммов.
Она задумчиво вздохнула.
— Что теперь делать собираешься?
— Пришёл просить, чтобы меня арестовали, а её отпустили.
Старуха посмотрела на него долгим взглядом.
— Не помогут твои просьбы. Не отпустят её. И тебя посадят.
Она говорила уверенно, как человек, слишком хорошо знающий здешние порядки.
— И мой сын сидит ни за что, — продолжила она. — Работал продавцом в универмаге. Однажды не вернулся домой. Потом сообщили: арестован за грабёж.
Голос её дрогнул.
— Пришла я к прокурору узнать, что случилось, а он грубит. «Твой сын грабитель, — говорит. — Преступника вырастила». Потерпевшей называют какую-то женщину. Только она уже сто раз показания меняла. То утверждает, что сын сорвал с её шеи золотую цепочку, то сама начинает сомневаться. А недавно вообще сказала, что видела в городе настоящего грабителя.
Старуха горько усмехнулась.
— Я даже привела её к прокурору. Вместе всё объяснили. Так он ещё сильнее разозлился.
Она помолчала и тихо добавила:
— «Не выйдет твой сын из тюрьмы», — сказал он мне.
Тиркиш внимательно слушал.
— А знаешь, что ещё сказал?
Женщина наклонилась к нему и почти шёпотом произнесла:
— Говорит, если моего сына отпустят, это будет большой минус для прокуратуры.
В коридоре снова повисла тишина.
За закрытой дверью кабинета прокурора по-прежнему никого не было. Лишь солнечные лучи скользили по золочёной табличке, а люди продолжали ждать решения своих судеб.
Валиев появился только через час.

Однако и после его прихода никто не попал к нему на приём. Люди продолжали ждать в душном коридоре ещё около получаса.

Новые чиновники почему-то особенно любят, когда возле их дверей часами томятся посетители. Возможно, ожидание кажется им доказательством собственной значимости.

Наконец дверь кабинета распахнулась.

— Ты опять по тому же вопросу? — спросил Валиев, едва увидев Тиркиша.

Тот вошёл в кабинет.

Прокурор даже не предложил ему сесть.

— Я и тебя закрою, и твою мать закрою, — резко сказал он. — Любого члена твоей семьи могу арестовать. Почему скрывался? Почему вовремя не явился?

Голос его звучал жёстко, а некоторые выражения едва не переходили грань приличия.

Тиркиш стоял молча, стараясь не поддаваться волнению.

— Я собирался прийти, — ответил он. — Но как только узнал, что арестовали жену, сразу явился. Отпустите её. Она ни в чём не виновата.

Валиев откинулся на спинку кресла.

— Выйдет она. Не надо носиться как ошпаренный. То вышестоящему прокурору жалуешься, то начальнику городского департамента полиции. Они ведь думают, что ты просто выгораживаешь свою жену.

Он усмехнулся.

— Освободят её и без твоих хлопот. Скоро наш великий вождь подпишет амнистию. Женщины попадут под неё в первую очередь. А вот если я сейчас арестую тебя, про амнистию можешь забыть.

Тиркиш вышел из кабинета с тяжёлым чувством. Он не знал, верить этим словам или нет.

Но прокурор оказался прав.

Через полгода Сурай освободили.

Домой вернулась уже другая женщина.

После тюрьмы она словно отдалилась от всего мира. Избегала гостей, не любила выходить из дома, редко поддерживала разговоры. Что происходило за колючей проволокой, она почти никогда не рассказывала.

Иногда сидела у окна и подолгу смотрела на улицу, будто вспоминала что-то, о чём не могла или не хотела говорить.

Лишь однажды она задала Тиркишу вопрос, который давно носила в себе.

— Где ты был в тот день, когда обыскали дом?

Он опустил глаза.

— Я подошёл к дому и увидел возле ворот милицейский «газик». Испугался и убежал.

Сурай молчала.

— Мне и в голову не приходило, что арестуют тебя, — тихо продолжил он. — Поверь. Я думал, ищут только меня.

Он тяжело вздохнул.

— Струсил тогда. Немного.

Сурай ничего не ответила.

Между ними повисла тишина — тяжёлая, как память о тех днях, которую уже невозможно было изменить.
Сурай переживала не только за себя, но и за свою репутацию, за испорченную биографию.
— Никакая ты не преступница, — говорил Тиркиш, смотря ей в глаза. — Преступники — это они сами.
Он не держал на неё зла, хотя она подала на него заявление в полицию. В суде он ознакомился с его содержанием:
Начальнику отдела полиции
 От Мурадовой Сурай
 Заявление
 Прошу принять меры в отношении моего мужа, Мурадова Тиркиша, так как он является наркоманом, состоит на учёте в наркологическом диспансере и не желает лечиться добровольно. Прошу направить его на принудительное лечение.
 Приложение: объяснительные записки от меня и от двух соседей.
 Подпись, дата: 4 февраля 2002 года.
После отсидки Сурай изменилась. Раньше она никогда бы не стала выносить сор из избы, а теперь стала осторожной, сдержанной, словно берегла себя.
Её отец преподавал историю в университете.
— Чем ты занимаешься? — однажды спросил старый профессор, когда они познакомились.
— Ничем, — коротко ответил Тиркиш.
В то время он действительно нигде не работал.
— А я всё время думал, что только пожарники ничем не занимаются, — с улыбкой заметил профессор.
Предметом его исследований была «История Туркменистана в эпоху социализма». Но у Тиркиша было необычное хобби: он собирал деревяшки. Возвращаясь с улицы или с работы, он приносил с собой какой-то кусок дерева, доску, ветку — просто материал без видимой цели.
Когда он умер, в кладовке обнаружили целую кучу этих «сокровищ». Для чего он их собирал, никто толком не понял. Сурай говорит, что он планировал обставить ими баню и покрыть лаком. Тиркиш же шутливо утверждал, что эти деревяшки он собирал для собственной поминки: на его поминках их положили под казан, в костёр, словно последний ритуальный жест.

Однажды отец Сурая рассказывал Тиркешу о заседании историков, которое провёл Великий вождь.
— Он поставил перед нами новую задачу, — История должна начинаться с меня.
После этого заседания он больше ничего не писал. В его исследованиях настал долгий перерыв. Он продолжал только преподавать, передавать знания студентам, рассказывать о прошлом страны и о событиях, о которых сам был свидетелем.
Это была его маленькая странность: “великие задачи”  Великого вождя казались ему чем-то далеким, а настоящая жизнь — в простых действиях, в работе с людьми и, как позже оказалось, в странных хобби вроде собирания деревяшек.
*.      *.      *
Сегодня день оказался странным, словно кто-то шептал городу, как вывести его жителей из себя. Утро началось прекрасно: солнечный свет, чистые улицы, свежий воздух. Казалось, весь город сияет. Хотелось просто идти и дышать полной грудью. Всё вокруг было таким чистым, добрым: тротуары только что подметены, улицы помыты, люди улыбаются…
— Куда идешь, придурак!
Тиркиш моргнул. Пардон, подумал он, не все люди дружелюбные. Наверное, это тот человек, у которого в кармане есть справка: «имеет право назвать любого человека придурком».
— Уйди с дороги! — продолжал голос.
Толстый, самодовольный, словно хозяин всего города, человек решал, кому ходить по тротуарам, кому думать, как дышать, кому жить.
— Сейчас проедет кортеж президента, — добавил он.
Тиркиш перевёл взгляд. Да, недалекий, полицейский, сержант или младший патрульный. Ему оставалось только подчиняться.
Следующие десять минут превратились в театр абсурда. Сначала с девушкой:
— Уйди с дороги! Че, мужа себе ищешь?
Потом с пожилой женщиной:
— Куда? Куда? Давно пора тебе в могилу, а ты всё ходишь!
Тиркиш вместе с подростками, девушкой и старушкой перегруппировался за четырёхэтажным домом. Стояли, будто фигуры на шахматной доске, слушая неразумные команды.
— Повернитесь в противоположную сторону дороги!
— Вы что, шутите? — негодовал Тиркиш. — Мы и так за домом стоим! Зачем ещё отвернуться?
Минуты тянулись, словно мед. Наконец:
— Проехал президент, можете идти.
Дома его ждал маленький уголок — тайник, где лежала самодельная кружечка из фольги. Он достал её, насыпал туда крошечную дозу героина, зажёг зажигалку. Дым поднимался, а на дне кружечки прыгала коричневая капелька, словно маленький чертенок. Он пытался поймать её трубкой, но капля выскакивала и снова падала.
Быстрее бы дойти до дома. Быстрее бы загнать чертенка туда-сюда, чтобы тело, изнурённое ломкой, наконец обрело хоть крошечный покой.
И в этот момент, среди чистых улиц, блестящих витрин и улыбок людей, город казался одновременно прекрасным и зверски абсурдным, а сам Тиркиш — пленником своей зависимости и чужой власти.
Дверь открыла Сурай. Она тихо приоткрыла её и буквально сдала Тиркиша двум полицейским, которые ждали его в зале.
— Вот он, — сказала она без эмоций, будто отмечая факт, а не человека.
А полицейские были самодовольны до невозможности. Погоны на плечах, улыбка на лицах — и ощущение, что весь мир должен их уважать.
Тиркиш думал: «Не стоит их бояться. Боишься — и они сразу садятся на шею».
Он попытался сопротивляться, едва не треснув вазой одного из них, но не успел. Скрутили руку и посадили в милицейский «газик».
Дальше была стандартная процедура: медвытрезвитель, поверхностный обыск в карманах. В тайнике у Тиркиша лежала крошечная доза порошка — 0,0… какого-то грамма. Малая, почти символическая. Не нашли. Искали поверхностно, торопились оформить бумаги.
Полноватая женщина, записав его данные, толкнула его в комнату, где уже сидели десятки наркоманов. Людей было много, и все сгруппировались кучками, словно внутренние касты.
Тиркиш огляделся. Одинокий, как сирота, он пытался понять, куда пристроиться. В центре комнаты — «брахманы»: места свободнее, можно попить чайку, покурить. По бокам — «шудры»: словно прислуга, как дети без родителей, которые сами должны заботиться о себе.
Он осмотрелся и понял: здесь его нет. Ни одной позиции, ни одного угла. Но через одного из «шудр» он передал весточку «брахманам»: у него есть немного порошка.
И тут словно по волшебству появились «родственники» среди «брахманов». Они заинтересовались, внимательно посмотрели на Тиркиша, и мир, в котором он был одиноким сиротой, вдруг приобрёл свои правила и иерархию.
Тиркиш присел на пол, пытаясь понять, как вписаться в эту странную, чужую систему, где власть и уважение измеряются не документами и не законами, а крохами порошка и умением занять правильное место в комнате.


Его напоили чаем, угостили сигаретой и достали шприцы из-под пола. Субстанция была слишком жидкая — её хватало лишь на небольшую группу. Тиркиш кололся вместе с «брахманами», и под лёгким кайфом пошёл на судебное заседание, когда его вызвали.
— «Год принудительного лечения», — гласило решение суда.
С этим мандатом милиционеры снова посадили его в «газик». Видимо, мандат уполномочивал их ударить его кулаком по лицу, заставить держать голову низко и терпеливо перенести боль, прикованной наручниками. Он сидел, склонив голову, и через маленькую дырочку в дне автомашины несколько часов смотрел на бегущий асфальт. Мысли роились в голове: как он дошёл до этого?
Возвращаясь мыслями к прошлому, он вспомнил отца. После армии старый коммунист сказал:
— Иди, сынок, учись. Передай привет Чары.
Через несколько лет отец умер, не выдержав краха родной компартии.
Дядя Чары работал начальником цеха на вино-водочном заводе. Через него проходило столько денег, что можно было накормить целую армию людей. Он был на «ты» с «ворами в законе». Те уважали его и охраняли. В мире, где законы и справедливость часто меняли лицо, дядя Чары умел находить своё место, и это внушало Тиркишу одновременно восхищение и отчуждение.



Если гендиректор решал какие-то вопросы, то только с согласия дяди Чары. Гендиректор был лишь декорацией, внешним фасадом. Дядя Чары управлял всем: составами отправлял в Россию туркменское вино — «Чемен», «Тербаш» и другие марки, как учтённые, так и нет. Если возникали претензии со стороны российских заказчиков, дядя Чары с портфелем денег мгновенно улетал в Москву. Вечером он летел туда, а утром уже сидел на своём рабочем месте. За ночь ещё успевал посидеть в дорогих ресторанах, как будто время для него текло иначе, чем для всех остальных.

Он и посоветовал Тиркишу не сдавать документы в педагогический институт, куда тот изначально хотел поступать, а в техникум «Советской торговли».

В день экзамена Тиркиш пришёл одним из первых. Возле двери экзаменационной комиссии ждала только одна девушка.

— Началось? — спросил он, просто чтобы обратить на себя внимание.

— Нет ещё, преподаватели не пришли, — ответила она.

Какая красивая, прямо с обложки журнала, подумал Тиркиш. Вот бы познакомиться, встречаться, ходить с ней по городу… Но эти мечты оказались только мысленным всплеском.

Когда они вошли в аудиторию, сели рядом. Девушка всё время переписывала с его текста.

— Подвинь свой лист поближе ко мне, не видно, — сказала она тихо, так, чтобы преподаватели не заметили.

Но когда экзамен закончился и они вышли, у Тиркиша уже не было желания знакомиться. Он решил для себя: «двоечница». Это по понятиям советской школы было почти что дезертирство во время войны.

В списке поступивших в техникум в 1987 году значились и его данные. Он был уверен, что это дело рук дяди Чары: знаний у него было немного, ответы преподавателей оставляли желать лучшего.

— Поживи пока в моём недостроенном доме, — сказал дядя Чары.

«Недостроенным» дядя Чары называл вполне приличный дом.

Проживая там несколько месяцев, Тиркиш стал заводить друзей. Неразборчиво, почти как эксперимент — кто попадался, с кем удавалось общение, того и принимал.

----------------------

 После техникума устроился купажистом в бальзамном цехе,  то есть мастером по приготовлению бальзама. На двадцать тонн спирта добавляли девятнадцать тонн пчелиного мёда и семнадцать видов лечебных трав.
Бальзамный цех находилась на первом этаже, а прямо над ними, на втором этаже распологался водочный цех.  Он с некоторыми мастерами водочного цеха, через резиновую шлангу вносил спирт в наружу. В каждую смену десять или пятнадцать бидонов продавали. И появились денежки у него.
 К этому времени, в 1994 году появился и «героин».  Тогда он впервые пробовал этот белый порошок. В доме дядя Чары пробовал. Несколько дней в доме дядя Чары погостил друг его закадычный, начальник какой – то хлопковой базы. Несколько дней тот искал по городу продавца порошка. Нашел и купил. Продавал порошок ему студент из Афганистана. Афганский туркмен. Туркменистан оказал помощь Афганистану по подготовке кадров, и они оказали нам «помощь» в виде героина. Первый раз в жизни пробовал он тогда героина.
               
     И всесильный дядя Чары оказался слабым человеком перед порошком. Растратил он уже к началу двухтысячного года всё свое состояние. Любовница её Лиза , которая работала в плановом отделе,  вместе него стала начальником цеха.
           Сверху требовали, чтобы ушел дядя Чары, и гендиректор уволил его.      
          Тиркиш раньше считал, что гендиректор просто декорация, простак. Оказывается всё не так просто. Он и при Советском союзе был вхож во власть и при Великом вожде. Дальновидный мужик. А дядя Чары не такой. Он и племянника испортил, и состояние утратил, и сын его в автоаварию попал и стал инвалидом.  А недавно нашли труп дядя Чары с ножовыми ранениями.
        Всеми теперь руководить Лиза, бывшая любовница дядя Чары, которая молоденьким пришла на работу в коротеньком мини юбке. От этих ног дядя Чары  окончательно потерял голову.  Обеспечивал её и квартирой и автомашиной и дачой. 
   
     * * *
 
- Иди. Принеси мне «героин», - приказал он  младшему брату, когда побывал у них.  Побывал он там  не по своей воле. Отец Сурая  договорился с братьями Тиркиша и заперли они его под замок. Держали в неволе почти  месяц. Не было, ни копейки. Одичал он к этому моменту.  Постоянно конфликтовали с Сурай и она часто уходила в отцовский дом.
-Не знаю где найти героин, – отвечал брат.
-Как не знаешь? Гайип ведь продает. Не прикидывайся дурачком. Пять метров ходьбы. Иди.
Пошел он. Вернулся не с героином, а с вином.
-Нет у них.
-Как нет. Дай мне денег, сам пойду.
-Пока пей вино,  позже принесу.
Брат ушел и не вернулся долго. Он налил содержимое бутылки  в большую пиялу после чего положил в холодильник. Через примерно полчаса дрожащей рукой достал и пил с жадностью
Помогал немного. Гонял кровь по чуть- чуть, но не заменил героина.
-Иди, принеси, прощу тебя, - повторил он и в следующий день. Тот опять принес вино. Опять ушел, обещав найти героин. Опять не было его до ночи, а  Тиркиш довольствовался холодным  вином.
Не было сил, не было активности, все потел и потел.

  К концу месяца он уже смог выходить во дворик. А через еще несколько дней запретых дверей не осталась.
-Дайте мне денег, – попросил он у сестры.
-Нет. Не дам. Ты покупаешь героин.
-Не дадите!? Ладно. Я пешком дойду до Ашгабада, – сказал с раздражением и вышел на дорогу. Сестра догнала его и отдала несколько тысяч манат.
-На брат, только не кури героин. Не надо, – сказала она со слезами на глазах. – Отца теперь нет, вы на месте его должны быть, но ты стал наркоманом. Кто тебя будет уважать, если ты наркоман. Скажи мне?-  сказала она рыдая.  - Не  кури героин, и верни Сурай. Она ведь такая хорошая.  И дочка у Вас чудная такая, умница. Все беды твои от героина. С работы ведь тоже выгнали из – за героина, – продолжала она.
-Нет, не из – за героина выгнали.  Я сам ушел.
      Сел на  мини автобус,  уселся возле окошки. Подошла молодая женщина с ребенком и девушка. Попросили пересесть:
-Мне надо сесть возле окошки. Ребенку жарко.

    Не стал он возражать. Пересел, а по дороге слегка флиртовал с девушкой. Она даже встречаться обещала. Думал он, надо было давно бросать героин, видимо и мировоззрение расширяется теперь.

    Но не выдержал  даже несколько дней.
        Он встречался не с девушкой, а с героином. Встречался долго. До подачи заявление Сурай в милицию.
                * * *


       В первый же день в ЛТП  пропускали его и других несколько новичков через двойную шеренгу милиционеров, где каждый из них бил или кулаками или ногами. Они видимо хотят, чтобы каждый поступивший  в дальнейшем вел себя покорно, чтобы не качал  свои права.  Видимо беспокоятся о своем завтрашнем дне, чтобы подручные вели себя тихо и мирно. Таким образом, их заботы о завтрашнем дне прозвалось отголоском сегодня.
      Тот, который не бьет человека, не может работать тут. Не могут работать в полиции, в местах лишения свободы. Таких людей они считают слабаками. Бьют все. И молодые, и офицеры пожилые. И уходя, последние посвящают в тонкости своего дела вновь прибывших полицейских. Бьют искусно, со знанием своего дела. С каблуком по копчику, чтобы потом сидеть не могли. Бьют по ногам, что потом когда пытаешься сделать шаг, земля уходит из под ног.
         Сурай наивная такая. Думает, что если «лечебно – трудовое профилактория» то лечат. Так должно быть, но не так.  Это в правильных странах название совпадает с действительностью. Это в правильных странах если «лечебное» то, в самом деле «лечебное». А в этой стране все до точности наоборот.
              Она  думает, направила мужа на лечение. Думает, люди в белых халатах ему головку поглаживают, и спать укладывают.
       Какое это лечение, когда врачи ждут, кто что принесет им на лапу. А лекарство в санчасте только масло какое – то, то ли технического то ли пищевого происхождения, в ведре, в углу санчасти. Этим маслом и болячки мажут, и в лоб мажут, когда жалуются на головные боли.

                Частые гости у них оперативники из разных отделов полиции, которые с помощью лтпешников поправляют показатели работы. Улучшают раскрываемость преступлений.  От лтпешников пытаются получит информации о преступлениях или вещают на этих подневольных свои нераскрытые преступлении. Направляют родни наркомана или алкоголика на лечение, а потом узнают, что тот сидит за кражу, за грабеж в местах лишения свободы. Иногда и за убийство. Некоторые наркоманы, вроде Байрама, чтобы получить несколько граммов героина соглашаются брать на себя преступлений, которые не совершали.
             Байрама он знал еще до ЛТП. Он жил  на улице Чайковского.  Иногда вместе отоварились у одной барыги.
-Соси, - сказал молодой милиционер, изображая свою резиновую дубинку как свой член, держа между ног. А Байрам, идиот такой, тянулся сосать. Остановил его Тиркиш рукой, и сказал:
-Что ты делаешь идиот!?, - и сразу получил этой резиновой штукой   по голове. В дальнейшем посыпались удары за ударами. Байрам хитрый еще. Как только начали бить, он падает и как бы теряет сознание. В основном колотили Тиркиш. Били по копчику, чтобы потом сидеть не мог. Били по пятке дубинкой, чтобы потом ходить нормально не смогли долго.
      Ночью говорит ему Байрам, что собирается есть хлорку с далняка.
-Ведь можно же умереть так?- спрашивает.
-Не делай. Слышишь? Не делай никогда так. Они сейчас бьют. Со временем перестанут.
         Как он сказал эти слова, милиционеры  сразу  же вызывали  Байрама, и через примерно час вернули избитым еще сильнее.
-Ты сказал, что не будут. Бьют же.
-Я сказал со временем перестанут,- отвечал ему Тиркиш. - За что били то?
- Просто так били. Говорили "найди пятый угол кабинета", и били. И смеялись, что я не умею найти пятый угол.
    
      
            До Сурая даже донести не возможно, что не лечат тут, пока сама не видела глазами.
               Сообщили выходить  на свидание. Сказали что приехала жена.

     Он хотел побыстрее увидеть жену и дочку Марал.
     Дочка была маленькая тогда. Четыре годика.

          Тиркиш спешил встретить их и  не обратил внимание на очередь, на  порядок, на надзирателей и попал под немилость. Били дубинкой два милиционера, и как раз в это время другой милиционер заводил в комнату Сурайя и Марал.

      Когда зашла Сурай с  дочкой милиционеры перестали бить. Однако успела увидеть Сурай, как они  били Тиркиш. Сурай и стерла с его губ кровь и все время повторяла;
-Что я наделала, что я наделала.- Больше она ничего и не сказала. Все время плакала. До конца свидание только и плакала.
     Скоро привезли родственника Байрама - старика, который  жил на улице «Дружбы народов». Улицу эту перед распадом СССР переименовали на « Мир», почуяв, что дружба народов висит на волоске.
     Высокий старик горбился, переступая порог ЛТП.
       Он рассказывал историю про своего сына – барыги по имени Бобак.

   Его и несколько его подделников поймали с поличным. Показали их по телевидению, клеймили, что, дескать, алчные и бессовестные люди. Как говорится «унизили»  публично. Но его сын Бобак, сделал с ментами какие – то махинации и после экспертизы обнаруженный у него «опий» превратился в малую дозу. А эти несчастную дозу взял на себя его отец, семидесятилетний старик, которого потом отправили на лечение. Всех арестовали, отпустили кроме Бобак. Самый крутой из задержанных, самый что есть виноватый оказался невиновным. Но отца он обеспечивал капитально. Через каждые три дня полицейские сами приносили ему блок сигарет и один грамм «опий». И еще он перед отправкой отца в ЛТП снабдил его чудо – шубой (так они называли его шубу в штуку).  Шерсть его шубы почти полностью был  предварительно замазан  опием.

       Приглашает он Байрама к себе, тот готовит старику ему чай и вместе добавляют в чайник шерсть от шубы. Угощали часто и Тиркиш. 
      Кромсали лезвием чудо – шубу долго. Зажился  Байрам. Поправился.

     И менты уважать его начали, пока не забрал своего отца Бобак. Когда тот ушел,  на Байрама опять начали нападать, и он решил сбежать. Удачный его побег закончился  на местном рынке, где опять задержали и опять били. Перед строем били. И били безжалостно. Бил зам. начальник ЛТП и еще два офицера. А  начальник ЛТП в это время смотрел с окна второго этажа.
        Когда освободили Тиркиша,  Байрам лежал на койке.  С трудом вставал и ходил.  Просил он Тиркиш?;
- Сообщи моей жене, пусть продаст телевизор и направит деньги. Еще махорку с заваркой.
          Зашел он к ним после освобождения. Жили они на четвертом этаже, в однокомнатной квартире. Жена  Байрама что – то готовила в  кухне.По запаху было заметно, что жарилась лук на сковороде.  А двое ребятишки Байрама, (мальчик и девочка - обоим еще не было и десяти лет), смотрели телевизор.  Они смотрели мультик «Том и Джерри» и громко смеялись. Вот этот телевизор  видимо и имел в виду  Байрам, думал Тиркиш. Хотел отнимать у детей единственную радость.
 Не решался он сообщить  жене Байрама о том, о чем попросил сказать Байрам. Телевизор видимо было единственное ценное имущество в доме. О бедной жизни говорила всё: и занавески,и шкаф у которой не закрывался ни одна дверца, и старый палас на полу, кровать в углу комнаты, и изношенная одеяла на нём. Всё это опись имущества в зале вместе с более менее приличным телевизором. Всё было ужасающе старым и грязным. После "нашествия" Байрама осталась выженная земля.Находясь в ЛТП за несколько сот километров, в другом городе, он еще пытается лишить детей радости, отнимая телевизор.

Он попрощался хозяйкой и с детьми.
      Нельзя же отнимать  радости у детей. Нельзя.