Перекрёсток

Мы готовы спорить о сотворении мира, но почти ничего не знаем о жизни собственных родителей.
Не нам ли, людям, обременённым знаниями, знать, насколько быстротечно время. Запросто манипулируя веками, обращаясь к случайно возникшей мысли, что хорошо бы поговорить с родителями об их жизни, чтобы можно было б рассказать об этом своим детям, успокаиваем себя: "Ещё есть время… Ещё есть время…". А потом понимаем - времени уже нет, потому что некого расспросить… Жалеем… Жалеем и успокаиваем себя тем, что и у наших детей тоже не хватит на это времени…
Я помню, как папа сажал меня, пятилетнего мальчишку, на колени и что-то рассказывал, рассказывал… Я видел слёзы в его глазах… Мне было так его жалко… Я прижимался к нему, чувствуя тепло его большого тела и… любовь. Я помню, что папа спрашивал меня: "Ты понимаешь?"… Я, наверное, кивал головой, и он продолжал рассказывать… Но что я мог тогда понять и что я мог тогда запомнить… Только слово "война".
Я вырос… Папа больше не говорил о войне…, а я его не спрашивал… Но когда он смотрел фильмы о ней, его глаза наполнялись слезами, и он сглатывал, подступающий к горлу, комок…
Однажды он так пристально посмотрел на меня, словно что-то вдруг вспомнил и, не поверив своему воспоминанию, отвернул взгляд…  Тогда папа сказал мне:
- Я воевал с июля сорок первого по апрель сорок пятого… Всю войну я чувствовал, что меня кто-то оберегает, а однажды этот "кто-то" спас от верной смерти, отведя в сторону, направленный на меня "шмайссер", - папа вновь посмотрел на меня, коснулся рукой моей щеки и, улыбнувшись, отошёл…

Мне часто снился сон: луч фонаря выхватывает из лесной черноты вывороченные с корнем деревья, поваленный лес-ветровал. Тяжело дыша, ступая по влажной чавкающей земле, я из последних сил пробиваюсь сквозь деяние ураганного ветра, не зная, куда иду и зачем… Вдруг луч упирается в перекрёсток троп... и я понимаю он и есть моя цель...
Я просыпался уставшим, зная, что что-то, связанное с этим сном, должно произойти…

В эту глушь меня привела рыбалка… Нет, я не заядлый рыболов… Просто моим друзьям понадобился мой внедорожник, чтобы добраться до Богом забытого озера, кишащего, по их уверению, рыбой невероятных размеров.
После комфортной езды по автостраде мы свернули на размытую долгими осенними дождями глинистую дорогу, превратившую нашу поездку в мучительную борьбу с ней... Настроение было хуже не придумаешь до тех пор, пока не подъехали к озеру. В нём купались краски заката, обрамлённые вековым лесом...
Мы стояли, восторгаясь красотой, пока быстро наползающие чёрные тучи и накрапывающий дождь принудили поторопиться с установкой палатки…
Большой фонарь, наполнявший палатку тёплым светом, дождь, выстукивающий по тенту свою бесконечную мелодию, нехитрый ужин, рюмка-другая крепкого и, конечно, разговоры о женщинах создавали неимоверный уют…
С рассветом начнём рыбачить…
Меня разбудил чей-то зов… Я проснулся, не до конца осознавая, где нахожусь, озирая непроглядную темень… Ворчание, потревоженного мною друга, вернуло меня в действительность. Нащупав заранее приготовленный фонарик, на случай удовлетворения естественной потребности, я выполз из палатки.
Дождь прекратился… Пугающая тишина, нарушаемая лёгким плеском озёрной воды…
И вновь зов… Я его не слышал… Я его… чувствовал…
Луч фонаря высвечивал вывороченные с корнем деревья, их треснувшие стволы под напором ураганного ветра, давно пронёсшегося над этими местами – мшистая жизнь успела заселить их и превратить в труху…
Земляная жижа, в попытке удержать меня, возмущённо чавкала под ногами.
Прошёл час с тех пор, как покинул палатку… Обессиленный сидел, прижавшись спиной к дереву… И точно, как во сне - луч фонаря высветил перекрёсток лесных троп. Зов исходил оттуда… Я добрался до перекрёстка и, ступив на него, провалился в бездонную временную дыру.

Предрассветный туман влажным, прохладным одеялом укрыл окопы, в которых сидели, скрючившись, солдаты, пытаясь удержать, покидающее их тела, тепло…
Я шёл по длинному окопу никем не видимый, не осязаемый, не чувствуя осенний рассветный холод, не понимая, зачем я здесь…
- Молись, сынок, молись, - услышал я хриплый голос, - христианскому, мусульманскому, иудейскому или, - голос хмыкнул, - своему комсомольскому Богу… Не важно какому. Лишь бы он уберёг тебя… Сколько ребят полегло за этот городок с узловой станцией… "Любой ценой, любой ценой…", - в голосе звучала ирония. – Скоро начнётся… Слышь? Политрук разбегался.
Я всмотрелся в лицо паренька, с которым разговаривал пожилой солдат…
В домашнем архиве вместе с письмами-треугольниками, присланными с войны папой и дядей, маминым братом, лежали фотографии. На одной из них – папа. Он сфотографировался перед тем, как идти на войну… На ней ему было восемнадцать…
Я узнал его в этом пареньке… Повзрослевший, усталый…
В утреннюю тишину ворвался гул самолётов и вместе с ним в кровь солдат хлынул адреналин.
- Воздух!.. Воздух!
Нарастающий вой, приближающихся бомб… Через мгновение – комья земли, перемешанные с кровью и человеческой плотью, вздымались ввысь и падали с дробным звуком…
Я пытался своим эфемерным телом защитить папу…
Бомбёжка прекратилась и туман, в клочья разорванный ею, словно живой организм, на виду у всех зализывая раны, вновь опускался на израненную землю. Пришла тишина, в которую вскоре ворвался гусеничный лязг.
Над окопами эхом пронеслось "к бою!".
Папа стоял, плотно прижавшись грудью к стенке окопа, всматриваясь в туман, уперев в плечо автомат, ствол которого лежал на земляном бруствере. Его губы шевелились в молитве…
Ветер неожиданно разорвал туман, словно освобождая поле боя.
Заработала наша артиллерия, застрочили пулемёты, застучали противотанковые ружья… Солдаты сосредоточенно делали свою работу, включающую в себя ранения и… смерть.
Взметнулась сигнальная ракета, тянущая за собой газовый шлейф...
- Ну, мужики, пошли, - тихо сказал кто-то, а вслед за этим: - Славяне, в атаку, вперёд!
- Ура! Ура-а-а!
Я бежал рядом с папой и моё "ура!" сливалось с его "ура!" и с сотнями других… Я чувствовал свою причастность…
Мы бежим по железнодорожным путям… Папа строчит из автомата… Я вижу, как упал немецкий офицер, сражённый его очередью, ещё один немецкий солдат и ещё…
Мы вбегаем в помещение вокзала… И вдруг всё вокруг меня замедляется…
Я вижу, стоящего в стороне, немецкого солдата, направляющего в сторону папы "шмайссер", вижу его дикий взгляд… Папино тело зависло в воздухе и при этом он медленно поворачивает голову в сторону немца…  Палец немца приближается к спусковому крючку…
Мгновение и я рядом с немцем, отвожу в сторону "шмайссер"… Выпущенная кем-то, пуля, пройдя сквозь меня, опрокинула немца на пол…
Я посмотрел в сторону папы… Папа стоял, замерев, опустив автомат и смотрел на меня… Смотрел и… видел. Я попробовал ему улыбнуться…
И вновь провал во временную дыру…
Я лежал на перекрёстке лесных дорог в позе эмбриона… В памяти всплывали обиды, причинённые мною папе… Мне так хотелось по-детски прижаться к нему и сказать: "Прости меня, папа…".
- Всё надо делать вовремя! - прошептал я себе.
Я возвращался в лагерь сквозь холодный утренний мрак... Скреблась тоска...
Неожиданный поток тёплого воздуха коснулся моего лица, задержался на мгновение и растворился.
Я знаю, что это был прощальный поцелуй моего папы.