Третья спираль

Хроники Второго олигархата

Эпизод II

Третья спираль

Пьеса в двух действиях

Действующие лица
Самарин Паша, 16 лет – учащийся закрытого колледжа-интерната;
Елена Витальевна Ромченко – 39 лет, полковник спецслужб, куратор колледжа;
Аркадий Степанович Таран – 35 лет, консультант колледжа;
Вера – 22 года, медик, консультант колледжа;
Григорий Богданович – 60 лет, генерал спецслужб;
Федор Капитонович – 55 лет, генерал спецслужб;
Владимир Маркович Годин – 45 лет, президент «Альтеры»;
Гюнтер Кёлер – 45 лет, президент «Транкома»;   
Врач, Наташа, Москалёв, Бергер, человек в оранжевом шарфе, полицейские (они же санитары).

Первое действие

Кабинет врача. На голову Самарина надето подобие лёгкого шлема, рядом с его креслом стоит небольшой аппарат, соединенный проводами со шлемом, врач втыкает в розетку шнур, аппарат гудит.
 
В р а ч.  Закройте глаза, Самарин. Не открывайте. Не ворочайтесь. Всё, можете открыть глаза.

Врач отключает, снимает шлем, Самарин встаёт и выходит. Врач смотрит на монитор, там что-то вспыхивает и гаснет. На экране в глубине, дублируя монитор, извивается, сплетаясь, десяток разноцветных синусоид.

Холл в интернате.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (энергично входит в сопровождении Аркадия Степановича, тот — в белом халате, она замечает Самарина).  Самарин! Паша!

С а м а р и н.  (немного в глубине с книжкой, не успевая шмыгнуть за поворот).  Да, Елена Витальевна!  (идёт навстречу).

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Ты зачем опять встал?

С а м а р и н.  Я только книжку поменять — вот эту. Да и голова не гудит, почти.
               
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Нельзя, Паша, иди-ка ложись! Ну что с ним делать, Аркадий Степаныч? Встаёт и выходит! Встаёт и выходит!

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Я, со своей стороны, Паша, тоже полагаю, что… 

С а м а р и н.  Лежать — и так самое главное моё состояние.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Состояние. Ну а я что сделаю? Вдруг ты будешь терять сознание?

С а м а р и н.  Сознание я не теряю.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а  (мечтательно).  Всё когда-то бывает в первый раз.
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.   Пойми же, Паша — идёт нормальный рутинный процесс развития твоих способностей. Ему нужен полный покой.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (поясняя, горячо).  Процесс идёт!

Самарин обреченно пожимает плечами; расходятся.

С а м а р и н.  (себе под нос).  Какой же это гад набрёл на мои способности.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (себе под нос).  Узнаешь, Паша, всё ты узнаешь.
 
Кабинет Година.

Г о д и н.  (за столом, тычет пальцем в селектор).  Да!

Ж е н с к и й  г о л о с.  Подъехали, Владимир Маркович.
 
Г о д и н.  Спасибо, Наташа. Пригласи ко мне Москалёва. Через десять минут (взглянув на монитор, делает несколько быстрых тычков по сенсорам клавиатуры).

Н а т а ш а.  (распахивая дверь).  Господин Гюнтер Кёлер.

Г о д и н.  (поднимаясь).  Гюнтер, дружище!

К ё л е р.  (с мягким акцентом).  Да, здравствуй, Вольдемар.

Церемонно обнимаются, чуть касаясь друг друга щеками.
 
Г о д и н.  Чай, кофе?

К ё л е р.  Да, кофе. Вот наше соглашение (протягивает Годину несколько листков из папки).
 
Г о д и н.  (берёт листки).  Всё как в твоём вчерашнем факсе?
 
К ё л е р.  Да. Но, понимаешь, акционеры настаивают на покупке всего пакета акций твоих шахт в Гвинее. Твоей «Альтеры», Вольдемар.

Г о д и н.  (приглашая к журнальному столику).  Давай-ка мы присядем, Гюнтер.
   
К ё л е р.  Да. Пункт восемь б.
 
Г о д и н.  (проглядев текст пункта).  Согласен, Гюнтер, но за это я попросил бы тебя выйти из уранового тендера.
 
К ё л е р.  Прости, но — нет… нет, Вольдемар, это я не могу, никак не могу. Мы столько уже в него вложили. Но я готов поделиться долей в любом другом проекте. Если хочешь, мы подпишем ещё одно соглашение.

Г о д и н.  Не надо этого. Просто твоё слово.
 
К ё л е р.  Да. Моё слово, я даю.
 
Г о д и н.  Итак, зовём наших крючкотворов? (подходя к селектору).  Прошу заходить.
 
Входят Москалёв и Бергер, садятся, просматривают листки; Годин, что-то объясняя, подводит Кёлера к подрамнику с изображением некоего комплекса. Визируют, подписывают, заходит Наташа с подносом – виски, содовая, кофе. Ставит поднос на журнальный столик. Идёт, слегка подтанцовывая, к двери, Кёлер восхищенно, Годин снисходительно улыбается вслед, Москалёв наливает в стаканы по чуть-чуть виски.

Г о д и н.  За разрешение коллизии?
 
К ё л е р.  Да. Я бы добавил, Вольдемар — за наше сотрудничество.
    
Чокаются, пьют.

Г о д и н.  Ужинать идём в «Ваниль»?

К ё л е р.   Боюсь, «Ваниль» не получается. Очень рано надо вылетать. Ты когда приедешь в Мюнхен?

Г о д и н.  В следующем месяце — наверняка.

К ё л е р.  Да. Когда приедешь, позвони мне первому.

Г о д и н.  Кому же ещё? Конечно, тебе, Гюнтер.
Кёлер и Бергер уходят.    
Годин и Москалёв возвращаются к монитору, Годин нажимает на сенсор. Экран в глубине, дублируя монитор, показывает светящуюся точку, движущуюся по контурам центра Москвы.
 
М о с к а л ё в.  Значит, он не отказался от уранового тендера.

Г о д и н.  Нет, конечно.
 
М о с к а л ё в.  (указывая на монитор).  Наверное, будет лучше, если от чипа пока отключиться?

Г о д и н.  (не глядя на Москалёва).  В шесть утра они вылетают.

М о с к а л ё в.  Он успеет, Владимир Маркович.
 
Годин кивает, Москалёв идёт к двери, Годин остаётся у монитора, смотрит несколько секунд на движущуюся точку, решительным движением давит на кнопку, монитор и экран гаснут.
 
Г о д и н.  (в селектор).  Ты сейчас свободна?

Наташа входит, идёт к столу, вопросительно смотрит на Година, тот кивает; Наташа нагибается, ставит локти на стол, слегка раздвигает ноги. Годин подходит сзади, свет гаснет, по экрану бегут биржевые индексы, сопровождаемые лёгким свистом на мотив «не кочегары мы не плотники». Свет загорается, Наташа поправляет юбку.
 
Г о д и н.  (глядя на стаканы и чашки).  А почему на столе посуда?
 
Н а т а ш а.  (кокетливо). Я была немного занята, Владимир Маркович.
      
Г о д и н.  (рассеянно) Всё же надо успевать (Наташа наклоняется за посудой). Пригласи собраться членов правления (глядит на часы) через пятнадцать минут.   

В глубине сцены виднеется помятый бок автомобиля и открытая задняя дверь «Скорой», ближе — пара носилок с телами.
 
С е р ж а н т.  (капитану полиции).  Двое погибших, товарищ капитан! Шофёр и который рядом — обои были пристёгнуты. Щас маленько не в себе.

К а п и т а н.  (мыкающемуся поблизости Бергеру).  Вы кто здесь ходите?
   
Б е р г е р.  Я есть юрист компании.
 
К а п и т а н.  Какой?

Б е р г е р.  Главный!
   
К а п и т а н.  (не выспавшись или с похмелья).  Что за компания-то?

Б е р г е р.  Компания «Транком» (указывает на носилки) господина Кёлера.

К а п и т а н.  А! Этого.
 
Б е р г е р.  Представляете (взмахивает руками перед лицом капитана), машина подскочила, потом перевернулась. На всём ходу! Ехали прямо. Дорога очень гладкий. Погиб господин Кёлер и охранник господин Кёлер. А водитель не может ничего объяснять!

Капитан, сопровождаемый Бергером, подходит к носилкам, врач накрывает простынями лица Кёлера и охранника. Скрип тормозов, хлопает дверца машины, к капитану и Бергеру идёт Елена Витальевна, мимоходом показывает ксиву капитану.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Спасибо, что сразу меня нашли, господин Бергер.
   
Б е р г е р.  Вам спасибо, Елена Витальевна. Страховщик уже документы докончил… вы берёте машину к вам?

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Берём машину. Да! До вечера.   


Интернат, холл, суета. Слышен стук мячей, проходит врач, уборщица, ворча, протирает шваброй пол и т.д.; герои ближе к авансцене.
Самарин искоса взглядывает на идущую навстречу Веру, та — в белом халате.
 
В е р а.  (останавливаясь, улыбается).  Привет!
 
С а м а р и н.  (останавливаясь).  Привет.

В е р а.  Идёшь на баскетбол?

С а м а р и н.  Ну да, хотел поглядеть малёк. У нас решающая встреча с тульским «Авангардом»… или с коломенским.

В е р а.  А книжка для чего тебе?

С а м а р и н.  Да не знаю, так, взял.

В е р а.  С виду как «Война и мир»… вообще-то меня зовут Вера.
 
С а м а р и н.  Я знаю, ты из лазарета… а меня — Паша, можно просто Паш. Вот, нарыл в библиотеке — Марио Льоса, «Война конца света». «Войну и мир» я в четырнадцать лет прочел. И ты знаешь…

В е р а.  А я в тринадцать. Тебе привет от Елены Витальевны.
 
С а м а р и н.  Она звонила?
   
В е р а.  Нет, она мне приснилась! Иди к воротам, прямо сейчас. Увидишь «Рено», синего цвета. Аркадий Степаныч уже спускается.
   
Самарин провожает Веру потерянным взглядом. Стук мячей. Свет гаснет. Наваливается уличный шум с вкраплениями попсы и чего-то блатного. 

Внутренность ангара, на заднем плане – помятый бок автомобиля.
 
К р и м и н а л и с т.  (поднимаясь от стола навстречу Елене Витальевне, радостно).  Елена Витальевна! Кто-то их вёл! На заднем номере чип приляпали, глядите, вот он-он, красавец (показывает зажатую в пинцет фитюльку), но отключился он не от удара, похоже, вырубили заранее.
   
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.   (с чувством).  Вот он-он чип (рассматривает). Это что же, это всё? Может, там заклинило где-то или что тут, я не знаю.
 
К р и м и н а л и с т.  Да всё облазили, обнюхали — нету ничего.
 
Входят Аркадий Степанович и Самарин.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Паша! Наконец-то! Как доехал? Тебя не укачивало? (показывая чип Аркадию Степановичу) Машину кто-то вёл, Аркадий, на заднем номере чип приляпан. Вдруг подскочила на полном ходу и перевернулась! Как, почему, сие одному лешему известно! И никто не может ничего объяснить!
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (оглядев машину).  Елена Витальевна.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Да, что?

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Не знаю, чего вам ещё надобно.
   
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Мне надобно. Что, Аркадий?

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (указывая на колесо).  Видите эту каляку-маляку? Вот она – на колесе. Это же пространство выгнулось под ним.
   
Елена Витальевна и криминалист переглядываются.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (строго).  Кто под кем выгнулся?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (терпеливо).  Эта каляка-маляка — она по виду как бы руна, ну, типа иероглифа такого. Но по сути руна эта — модифицирована. Если к такой каляке-маляке добавить заклинание, она любую машину перевернёт.
 
К р и м и н а л и с т.  (уважительно).  Во дают!

Елена Витальевна и Аркадий Степанович рассматривают, криминалист фотографирует руну.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Ты, Паша, тоже погляди. Руна — это такая, знаешь…

С а м а р и н.  Да знаю я (глядит на руну).

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Что-нибудь почувствовал?

С а м а р и н.  Обычная слабость, Елена Витальевна. И голова сильней гудит.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Гудит. Ты, Паша, походи вокруг машины.

Самарин ходит.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Походил. Присядь за руль.

Самарин садится.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (просительно).  Ну как там, Паш?

С а м а р и н  (разваливаясь).  Да нормально.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Ты что-нибудь почувствовал?

С а м а р и н.   Ничего я не чувствую, Елена Витальевна! (вылезает).

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (приобняв его).  Ну-ну, на нет и суда нет, а сейчас езжай домой, ты у нас лежать должен (выходят).

Там же.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а  (входя).  Поколдовали, Аркадий Степанович?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (отходя от машины) Поколдовал, наколдовал – аж голова кругом идёт.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Что-нибудь-то разглядели? Что за каляка такая, с малякой.
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Каляка эта в общем-то обыкновенное клеймо – для фиксации команды. Всё дело в заклинании. А след его почти разрушился. Однако ж я по нему пошел и вдруг читаю, вижу — Голем. Но тут, понимаете, будто стена. Гляжу туда-сюда, оглядываюсь, а она окружает и словно везде. Что-то очень сильное там. Еле, знаете ли, выкарабкался.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Значит, Голем… Голем. Поеду я к себе, наверное, хоть в картотеке покопаюсь.
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Не будет его ни в какой картотеке.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Что же прикажешь — сидеть и ждать? Пускай он всех подбрасывает?
       
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Думаю, да. Я в смысле — ждать. А я касаемо стены попробую пощупать. Вдруг он дырочку какую-то оставил в ней.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Всё-таки поеду я (выходит).
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (возвращается к машине, выделывает замысловатую петлю, присаживается, медленно кладёт ладонь на колесо).  Нуте-с, Голем, откройте личико.   

Комната в интернате. Самарин читает, полулежа на койке.
   
В е р а.  (внося поднос с едой).  Привет.
 
С а м а р и н.  (откладывая книжку).  Привет! Что ты, Вер… сюда-то зачем же?
   
В е р а.  Лучше тебе пока не выходить. Что-то в тебе начинается, кажется. Томограф тоже показал спонтанные всплески активности нейромедиаторов.
 
С а м а р и н.  Самой-то зачем беспокоиться, Вер? Да мне и есть-то неохота.
 
В е р а.  А ты просто садись и поешь.

С а м а р и н.  А если мне читать охота?
 
В е р а.  Ты погляди, что дают-то: салат из помидор, судак, яблочный пирог, клубника.

С а м а р и н.  А может мне полезно не есть, может мне читать полезно?
 
В е р а.  Кончай-ка балаган (пристально глядя ему в глаза). Вот так, гляди сюда, внимательней… ты проголодался, Паш.
   
С а м а р и н.  (замирает, хлопает ресницами, садится к столику, с аппетитом жуёт). А, правда, надо ж – вкусно.
       
В е р а.  Так что из комнаты не выходи, разве в туалет и в ванную.
 
С а м а р и н.  (восторженно).  Хоть туалет не запрещают.
 
В е р а.  Потому что никто в целом мире не знает, что с тобой может произойти! Айфон включен? Не выключай. Если почувствуешь – что-то не то, звони немедленно… немедленно!
 
С а м а р и н.  (продолжая жевать).  Совсем порешили закупорить, значит.
          
В е р а.  Ничего, недельку вытерпишь. Скоро поскачешь куда хочешь.

С а м а р и н.  (доедая клубнику).  Не очень что-то пока слышно – насчет скаканья.
      
В е р а.  Ничего, Паш — поскачешь. Теперь — часок-другой поспи.
      
С а м а р и н.  Какой спать, Вер? (хватает книжку). Такие дела заворачиваются…  как же Льоса пишет мощно (другой рукой берёт её за руку).
 
В е р а.  Пациент! (отбирает руку).

С а м а р и н.  Извини, я… не нарочно.

В е р а.  Дай погляжу (пытается взять книжку), а ты поспи.

С а м а р и н.  Последнее, да, отнять хотите?
 
В е р а.  А я её как раз прочитаю. И мы тогда обсудим.
 
С а м а р и н.  Прочитаешь? За час?
 
В е р а.  Легко.
 
С а м а р и н.  Всё равно ж не усну.

В е р а.  Уснёшь как миленький. А книжку после почитаешь.

С а м а р и н.  Ну… на (выпуская книжку, удерживает её ладонь) а как тебе Салман Рушди?
          
В е р а.  А ну-ка — живо, сию же минуту… (легонько давит ладонью ему на грудь, глядит пристально) на самом деле, Паша, ты устал… ведь ты устал… ты должен спать… ты действительно этого хочешь.
 
Самарин зевает, у него начинают слипаться глаза, он недовольно бормочет, укладывается и засыпает, удерживая её ладонь.
   
В е р а.  (сидит, глядя перед собой).  Сколько ж теперь над тобой может сойтись всего (тревожно оглядывается).    

Там же.

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  В последние полгода, Паш, мы стали привлекать к работе довольно-таки тонкие технологии.
    
С а м а р и н.  (покровительственно).  Да знаю, нанотехнологии.
      
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Тоньше, Паша, причем настолько… самим гадать приходится, за счет чего пришел результат – при помощи наших технических тонкостей или это — помощь наших, ну, скажем так, подшефных. Или тех и других вместе. А иногда вообще отказываемся от традиционных методов в пользу нетрадиционных. Не побоюсь сказать — экзотичных. Представь, от этого методики начинают размножаться — как будто сами по себе.
 
С а м а р и н.  (оглядываясь).  Методики размножаются?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Ты главное усвой, Паш, тогда легче будет карабкаться дальше: есть на свете вещи, которые работают, независимо от того, верим мы в них или не верим, понимаем или нет. Тебя наблюдают второй месяц. Короче…
    
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (врываясь, бодро). Лежим?

С а м а р и н.  (бодро).  Лежим, товарищ начальник. Стараемся! Голова опять гудит.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Гудит. А слух, Паша? Зрение?
   
С а м а р и н.  Никак нет! Зрение в норме. Хотя… утром показалось, как будто голоса шуршат на каком-то языке. Ну что, пошуршали да и отвалили.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (обрадовано).  Если снова зашуршат, бегом к Аркадию Степанычу и сразу, сразу — в лазарет!

С а м а р и н.  За что лазарет, Елена Витальевна!? И так никуда не выхожу.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Самарин!

С а м а р и н.  Чего?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Твоё дело лежать, понял? И бежать в лазарет.

С а м а р и н.  (истово).  Виноват, начальник! Моё дело бежать в лазарет!

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Ты, Самарин не очень тут…

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Это он так шутит.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  А-а.

С а м а р и н.  (вкрадчиво)  А может, нету ничего?

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Нету. Любите вы придуряться, скрытые гении. Щипцами из вас тащить приходится.
 
С а м а р и н.  (закрывая низ живота книгой).  Не надо щипцами!
 
За дверью что-то звучно плюхается на пол.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Что такое, Аркадий Степаныч?

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (выглянув в коридор, скучно отмахивается).  Да Гарибян… борца сумо случайно опрокинул.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (оживляясь).  На какой дистанции?

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч  (опять выглядывая).  Метров с двенадцати.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (бодро).  Гарибяна сегодня без ужина! И без планшета!
 
Пару секунд смотрит на Самарина без выражения.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Дам тебе один совет, Паш. Девять десятых ребят в интернате — это просто мальчики и девочки со спортивными талантами. Но есть такие же, как ты. Ну, или почти такие. А есть — совсем другие. Словом, если вдруг увидишь что-то непонятное — поворачивайся и беги, и не оглядывайся. А то с твоей комплекцией грехов не оберёшься – можешь очухаться уже в лазарете.
   
С а м а р и н.  Елена Витальевна, у меня с каждым днём всё сильней голова гудит. Может, мне в больницу пора?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Не раньше, Паша, чем начнётся цианопсия.

С а м а р и н.  Цианопсия?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Это когда видишь всё в голубом цвете.
 
С а м а р и н  (заинтересованно).  Все станут голубыми?

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (радостно). Все!

А к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Ты только не волнуйся, Паш, это дня на два-три. Кроме прочих прелестей, цианопсия означает, что у тебя начинает выстраиваться своё собственное защитное поле. К тому же чем дольше мы прячем тебя среди других своих ребят, верней — за треском их биополей, тем меньше шансов, что тебя выявят.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (строго).  Те, кому это не положено!

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Тебя и в интернат забрали из-за этого. Упрятали, можно сказать, в интернат.
   
С а м а р и н.  А я родителей гнобил… так папа с мамой тоже знали?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Конечно, знали, но не всё. Даже далеко не всё.
   
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Видишь ли, Паша, цианопсия предвещает острый кризис, поэтому от нас потребуется чего-то в нём не проморгать.
       
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (поднимая палец вверх).  Процесс цианопсии будет! Так что, Паша, ты лежи уж и не подводи нас (выходят с Аркадием Степановичем).

С а м а р и н.  Ещё хрень царя небесного… цианопсия!

 
Сквер. Годин и Федор Капитонович прохаживаются, затем присаживаются на скамейку.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Никак не выспались, Владимир Маркович?
 
Г о д и н.  Не дали, Фёдор Капитонович. Наш заклятый партнёр обзавёлся неким ведуном. Или экстрасенсом, чудодеем, чертом лысым, и шлейф от ведуна ведёт к некоей Ромченко Елене Витальевне. Из вашего доблестного учреждения.
    
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (чуть хорохорясь).  Знаю Ленку! Баба — с яйцами. Один голосок чего стоит.

Г о д и н.  Отрадно, но эта самая Ленка уже по нам работает. Даже кое за что зацепилась. Нельзя её как-то… гм… использовать у нас?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч. По женской части – несомненно. Хм… огорчу, Владимир Маркович, не выйдет, Лена — ортодокс. К тому же она в обойме Богданыча. А чьи интересы курирует здесь Григорий Богданович, объяснять не надо. Я извиняюсь, а сведения ваши?
      
Г о д и н.  От Голема, откуда ж. Он почувствовал, кто-то пытается нащупать его и пошел навстречу. По счастью, тот не успел закрыться. Аркадий Таран, кандидат наук. Он и руну увидал. Даже след от заклинания. След он, конечно, взять не успел: за два часа, пока они чухались, след почти разрушился.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Вы смелый человек. Да-да. Зная, чьим партнером являлся этот Кёлер… ступенечки, ой куда ведут…
    
Г о д и н.  Да знаю, знаю, всё равно: Тарана этого надо срочно нейтрализовать. И сделать это быстро, Федор Капитонович. Пока по нашим ступенечкам не прошелся.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Виноват! Тарана этого ведёт Григорий Богданович — лично. Не в ваших интересах сталкивать…
   
Г о д и н.  Да полно вам! Кто же сталкивает? Просто отвлеките прикрытие Тарана на полчаса.
   
Ф е д о р   К а п и т о н о в и ч.  (брезгливо).  Наследят бандюки. Тогда – что?
      
Г о д и н.  Наследят, так уберут, Федор Капитонович, включая исполнителя. Значит, завтра — на Пехотной. Когда пойдёт с работы. Так?

Ф е д о р   К а п и т о н о в и ч.  Ну это… это лучше отвечает нашим скромным возможностям.
   
Г о д и н.  Поведайте при случае о вашей скромности моему бухгалтеру.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Так с работы это… вечером (широким хозяйским жестом). Ладно, будет вам Таран. Весь, какой он есть будет.
   
Г о д и н.  Кстати, мы подстраховались — что-то вроде алиби: за день до аварии заключили с Кёлером соглашение о разделе интересов. Вопросов с этой стороны вроде бы как не предвидится. А значит, несчастный случай с Тараном тоже к нам не выведет. Зато урановый тендер теперь — наш: у Гюнтера всё строилось только на личных связях, так что теперь…
 
Чуть покровительственно хлопает партнера ладонью по коленке, встаёт и уходит.

Ф ё д о р  К а п и т о н о в и ч.  (глядя вниз перед собой).  Так-то вот, Григорий Богданович. Так что извини, брат… подвинься (встаёт, уходит). 


Кабинет врача

В е р а.  (говорит в айфон).  Елена Витальевна! Начинается! Да, циано… да… да! Сказал на зелёную звёздочку — синяя. Я подтасовала карточки, вынула с зелёной тройкой, в этот раз он сказал — зелёная, но…
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (в айфон).  Зелёная! Верочка, милая, еду я! Он где сейчас?

В е р а.  Он в лазарете. Аркадий Степаныч его сканировал…
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  А томографом его?

В е р а.  Томограф тоже! Самарин прогрессирует с невероятной скоростью, просто чудовищной! Такого не бывает, кризис может начаться сегодня!

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Вера, прости за дурацкий вопрос… (мнётся).

В е р а.  Он будет видеть!

Бокс в лазарете

Самарин садится на койке и хлопает глазами. Предметы окрашиваются в голубоватые тона. Он встаёт, подходит к столику. Садится в профиль к залу. Быстро пишет на листке. Дублируя запись, по экрану столбиком плывут, удаляясь, строки.
 
Таран Аркадий Степанович.
Кандидат наук.
Курчатовский институт.
Колледж-интернат.
Дата: завтра девятнадцать двадцать.
Место: Пехотная улица.
Категория объекта: жертва. 
Исход: смертельный.
Способ: Вольво.
Заказчик: Годин Владимир Маркович.
Посредник: Барон, вор в законе.
Посредник: Клепов Игорь Ильич, полковник МВД.
Посредник: Шаповалов Сергей, он же Шапа, бригадир братков. 
Исполнитель: Шилейко Михаил, водитель.

В конце списка до края листка — одно и то же слово: Альтера, Альтера, Альтера, Альтера…

Самарин недоверчиво рассматривает листок, предметы окрашиваются в синий цвет, его начинает колотить, пульс и дыхание идут в динамики. Он с усилием встаёт, доходит до двери и оседает на пол.

Диагностический кабинет.

У койки стоит небольшой аппарат, на голову Самарина надето подобие легкого шлема, врач втыкает в розетку шнур, аппарат гудит.

В р а ч.  Закройте глаза, Самарин. Не открывайте. Да перестаньте вы ворочаться. Всё, можете открыть глаза.
 
Елена Витальевна с Верой глядят на монитор, с экрана на сцену изливается пучок разноцветных синусоид.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (испуганно).  Это — оно, да, оно?

В е р а.  Началось, скорей, скорее!

Е л е н а  В и т а л ь е в н а  (выглядывая в дверь).  Каталку, ироды! Где каталка?

С а м а р и н.  Да я дойду, Елена Витальевна, не помираю ведь.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Ведь. Тебе, Паша, мой родной, не ходить сегодня.
 
В е р а.  (выглядывая в дверь).  Да скорее, скорей! Плетётесь, как дистрофики!

В палату входят два вальяжных санитара, осторожно переносят Самарина на кресло-каталку. Один идёт впереди, другой катит каталку следом. Над дверью в соседний блок гудками ревёт сирена, вспыхивает и гаснет зловещая красная надпись: «Не входить! Проводится спецмероприятие!». Санитары, недоуменно таращась, переглядываются
.   
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Да завозите, завозите!  (Самарину)  Сейчас, сейчас, Пашенька. Спецмероприятие — это мы! Всё у нас готово с тобой. Видишь, даже табло успели включить! (и любовно) И сирену!
   
С а м а р и н.  (мужественно усмехаясь).  Главное — успеть включить сирену.

К шлему на его голове и к телу ловко пришпиливают с десяток проводов с датчиками, в обе вены втыкают иглы от капельниц. На экране видно: по лицу Самарина разливается покой. Проходит несколько секунд. Лицо искажается мучительной гримасой. Свет меркнет. Под потолком пролетает голографический ангел, чуть касаясь крылом Самарина.


Второе действие

Г о д и н.  (входя, говорит в айфон).  Приветствую вас.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (развалившись за столом, в телефон). А, Владимир Маркович! Приветствую вас стоя!

Г о д и н.  Вольно, Федор Капитонович. Голос бодрый… я не рано вас…

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Можете давать отмашку.

Г о д и н.  Я ваш должник.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Проценты пошли.

Г о д и н.  Люблю, когда вы шутите. Это вселяет уверенность и осторожный оптимизм.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Предпочел бы ответственность и аккуратность.
 
Г о д и н.  Безответственные у нас, Федор Капитонович, не приживаются, вы знаете.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Наслышаны-наслышаны… нам ещё до вас расти.

Палата в больнице. Самарин в койке, пластиковая трубка от пузыря спускается к правому локтевому сгибу.
 
С а м а р и н.  (блаженно потягиваясь в простынях). Не могу понять, отчего мне здесь так хорошо.
   
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (сияя лицом).  Паша, голубчик! Ты прорвался! Позвольте, коллега, пожать вашу симпатичную жилистую руку. Трансформация извилин и ;; без отклонений!
    
Самарин, начиная садиться, обнаруживает капельницу.
   
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.   Стой-стой-стой! Не надо, Паш. Ты пока приляг, ляг. Тут дилемма одна, касаемая… ничего такого значимого… в общем, понимаешь ли, защитное поле твоё слабовато. Но это — ненадолго, поле — дело наживное. Наверно это даже и лучше — что-то в тебе продолжит выстраиваться. А с полем обойдётся. Оглянуться не успеешь! Ты пока осваивайся в нём, ощупывайся.
      
С а м а р и н.  Только и делаю весь месяц, что лежу да ощупываюсь неизвестно в чем.
    
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  И замечательно… ощупывайся (берётся за снимки). Уже завтра приступим к тестам. Обязан известить тебя заранее: во время тестов обнаружится, что результаты твои нестабильны. Мы, конечно, забьём тревогу, набегут комиссии, доктора наук. А дней через десять в деле твоём появится такая запись: кандидат не оправдал. Тебе пожелают успехов на жизненном пути, и дело отдадут в архив. Только твой куратор и его начальник будут знать, что ты – детектор, и каковы твои возможности. Кроме них — только Вера и я.
 
С а м а р и н.  Мне же учиться, Аркадий Степанович. Потом специальность получать?
   
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Специальность ты получишь, Паш, работа будет замечательная. Притом окажется возможным отлучаться на день, на два, когда и на неделю. Не воображай, что будешь ловить следы биополей террористов или киллеров и размахивать руками в высоких кабинетах. Будет много прозаичней. Допустим, однажды тебя наберёт куратор и назовёт такой-то адрес. Ты немедленно отправишься, пройдёшь по нужной улице и почувствуешь убитого. Ты отвернёшься, ускоришь шаги. Затем отправишь с номера, который нигде никогда не значился, кто заказал, и кто посредник. Конечно, будут попадаться и довольно интересные, необъяснимые дела.
 
С а м а р и н.  Вы тоже это проходили?
         
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Я-то? Проходил, конечно… правда, не по этой ведомости.
   
С а м а р и н.  Она тоже в том архиве?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Возможно, и в соседнем… (поднимая палец вверх) тайна сия — велика есть!
 
За дверью что-то звучно плюхается на пол.
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч  (выглянув, озабоченно).  Гарибяна повезли.
 
С а м а р и н.  Опять кого-то уронил?
   
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Да Нинка! Медсестра… опять на поле его облокотилась!
 
С а м а р и н.   Вы там начали про ведомость.
    
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (выключая монитор).  Была такая, Паш, гипотеза: Вселенная, как гипермозг. Причем заключенная в нём информация по идее проявляется в виде проекций на нашем пространстве. Целая кипа таких проекций, в том числе случайность, вечность, сознание… необходимость. У тибетских лам считается: у добра – своя проекция, а у зла – своя. У нас, ты знаешь, по-видимому, она зовётся воплощением.
 
С а м а р и н.  Если зло, то – порождение. Я тут читал у Рене Генона…

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  (останавливая ладонью).  Порождения, проекции… так вот, по проекциям можно судить о свойствах гипермозга  и, не без участия некоторой фантазии, о его намерениях. При одном условии: если между ним и нами не остается лишних звеньев — медиаторов. Если есть, то мы можем судить лишь о свойствах медиаторов. Лет пять назад меня направили в один тибетский монастырь.
   
(Ходит по палате). Древние пагоды, тихие ламы, чтение старинных мантр… явилась смелая идея — научиться читать криптограммы без всяких ключей и компьютеров, обходясь своими силами, но вслушиваясь в высшие. Порой они неравнодушны к тем, кто ищет бескорыстно. Так за три года я прошел две ступени посвящения.
    
С а м а р и н.  Сияние не появлялось? Возле головы.

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Не стоит поминать сияние в контексте посвящения, тем более — второй ступени: рискуешь оказаться в неловком положении… (задумчиво) не совсем пока понятно взаимодействие случайности с медиаторами вечности в облачке возможностей… (пауза, с некоторым недоумением смотрят друг на друга) короче, шагнул я на третью ступень, и мне на ней деликатно врезали: во время погружения какие-то не отрекомендовавшиеся силы начали со мной беседу. В какой-то момент беседа эта перешла в дискуссию. Меня спросили, я ответил, мне резковато возразили, я продолжал настаивать: такова, дескать, моя точка зрения. Там, по-видимому, тоже не все готовы слушать… или не всёслушать. Словом, когда меня откопали, речь о третьей ступени уже не шла. Теперь, как видишь, пробавляюсь прикладными дисциплинами. Заодно оберегаю приличных олигархов от не слишком, скажем так, вменяемых.
               
С а м а р и н.  Да, а с погружением-то… магией вы там не баловались?

А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  С тибетскими ламами? Разве можно. С нашей стороны все ступени опыта были корректны, подчеркнуто вежливы, не побоюсь сказать — почтительны… но кто возьмётся утверждать, что на той, так сказать, стороне будут делать то же самое?

С а м а р и н.  Вот козлы! А ламы что?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Ламы-то, Паша? Ламы сказали: возможно, это связано как-то со свободой воли.
 
С а м а р и н.  Вашей?
 
А р к а д и й  С т е п а н о в и ч.  Или той реальности, которой я не угодил (пожимает плечами, выходит).
 
С а м а р и н.  Там тоже всем не угодишь?

Там же. Вера стоит подле койки, не слишком настойчиво вытягивая руку из Пашиной ладони.
 
В е р а. Извлекать привилегии из беспомощности это, больной, не очень-то по-рыцарски.

С а м а р и н.  Сама ж говорила Елене Витальевне — нужны сеансы терапии. Интенсивной.

В е р а.  (улыбаясь).  Есть методы поэффективнее.

С а м а р и н.  О них я даже ещё не мечтал.
   
Вера вытягивает руку из его ладони.

С а м а р и н.  Погоди, не уходи!

В е р а.  Я не ухожу (садится рядом на стул).

С а м а р и н.   А ты давно прошла сквозь кризис?
 
В е р а.  Где-то года полтора уже.

С а м а р и н.  (садясь в койке, опять завладевает её рукой).  Почему ж ты тогда до сих пор здесь?
               
В е р а.  Где-то оступилась, Паш. Тогда всё только начиналось. Аркадий Степаныч вернулся с Тибета, был временами не в себе — терял ориентацию, что-то бормотал под нос. Он и до сих пор, заметил? такой немножко очарованный. Так вот, лингвисты послушали, послушали его и говорят: так, вероятно, звучал санскрит пять тысяч лет назад. А вскоре вышла другая оказия. Он начал видеть повреждения в спиралях ДНК. Это такие двойные спирали с генетическими кодами…

С а м а р и н.  Да знаю я. Не пальцем делан.
   
В е р а.  (вытаскивая руку).  Больной!
   
С а м а р и н.  Чего?

В е р а.  Здесь дамы, вообще-то.
 
С а м а р и н.  (преданно глядя на Веру).  Ну, Вер!             
В е р а.  Ну, что?
 
С а м а р и н.  Ты ж не можешь прервать терапию, пока остается опасность осложнения.

В е р а. (покорно давая руку). Аркадий стал диагностировать по онкологии, по сердцу. И всё подтверждалось — спустя полгода. Потом этот дар стал пропадать.  Пропадёт, опять появится. И вдруг объявил, что во мне формируется ещё какая-то третья спираль – типа информационной. И кодирует по-своему потоки информации — порой не очень понятного свойства и происхождения.
      
С а м а р и н.  И происхождения?
   
В е р а.  Да. С передачей по наследству. Я и вправду стала чувствовать – что-то во мне проявляется, не пойми откуда. Словно вливается что-то родное, насыщает лёгкой силой, освобождает постромки, пригибавшие к земле. Я даже летать начала во сне. Высоко-высоко, выше, чем в детстве. А потом как водится: кто-то что-то не успел, или упустил. В общем, Пашка, во время кризиса моя спиралька обломилась.
               
С а м а р и н.  Что за гадство, Вер? А звенья?

В е р а.  Звенья, Пашечка, остались.
      
С а м а р и н.  И могут что-то видеть, слышать?
               
В е р а.  Только то же самое, что сохранилось в них самих (встаёт, подходит к окну, стискивает пальцами виски). Об этом рано говорить… похоже, в тебе начинает проклёвываться похожая спираль. Быть тебе, Паша, не просто детектором, не только их детектором… (оборачивается, вымучено улыбаясь) зато я кой-какие фокусы проделывать могу.
         
С а м а р и н.  Надо мной проделай, Вер? В порядке терапии.
      
Она ведёт над ним рукой. Ничего не происходит.
 
В е р а.  Ах так! Сопротивляться!?

Она опять ведёт рукой, Самарин чуть улыбается, его тело в тазе выгибается над койкой.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (вваливаясь в палату, трагическим голосом).

Вера, ты… ему ж нельзя!
 
С а м а р и н.  Терапия сустава, Елена Витальевна!
    
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Сустава! (держится за сердце) Ох, доведёте вы меня! (несколько возбуждена, это связано с некоторым амбре, от которого Вера слегка отстраняется). Завтра, Паша, опыт сделаем! Ой, да! Забыла я! Ты ж ещё не знаешь, Паш. Мы будем вершить такие дела! Приступ твой, мой содержательный, вывел на такой гадюшник! Бизнес врос в криминал, по яйца! А тот — рулит силовиками! Мы ещё разроем, Паша. Ты сам-то помнишь, чего писал?
   
Самарин застывает, звук учащенного пульса, по экрану проскакивает: Альтера, Альтера, Альтера, Альтера…
 
В е р а.  А Вольво?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Вольво. А Вольво въехал в дерево! Водителя допрашивают, Аркадий Степаныч его прощупывает. (Вере) Едем с тобой, тоже послушаем. А ты уж, Паша, полежи. Через неделю тоже щупать будешь! (подтягивает двумя руками рывком юбку сзади, выходит вместе с Верой).
   
С а м а р и н.  Полежи. Во попал! Потом — ходи тут, щупай их.
 
 
Темноту на сцене прорезает свет движущихся фар, звуки трассы, характерный удар от столкновения, скрежет металла. Суета, говор, полуразборчивые возгласы. Словно из каких-то ям выскакивают корреспонденты, снимают, передают. Вой сирен полиции и «Скорой». Пролетает голографический ангел, зависает над сценой, что-то отстукивает на планшете, крестится и летит дальше.   

Спальня Година.
 
Г о д и н.   (в айфон, сонно).  Да, я слушаю.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (в айфон).  Вы что творите, Владимир Маркович?

Г о д и н.  Вы что себе… где вы?

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Вы понимаете, что вы сделали? Все ваше прикрытия – к чертовой матери!

Г о д и н.  Да объяснитесь… что такое?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Новости включите.

На экране бегущая строка, сопровождаемая диктором: видный российский предприниматель… кошмарное ДТП… мировые агентства… на Можайском шоссе… на полном ходу… по версии журнала Форбс… меценат…
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Ау… Владимир Маркович?
 
Г о д и н.  Ни сном, ни духом. Богом клянусь!

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Почерк – абсолютно тот же.
   
Г о д и н.   Голем третий день не выходит на контакт.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Как же вы будете дела без него делать? Абсолютно не понимаю.
 
Г о д и н.  Не ко времени вы юродствуете. Было бы весьма желательно…

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Что было бы вам желательно на этот раз?
   
Г о д и н.  Прислать его прикрытие, майора Заметаева, ко мне сюда. И чем скорей, тем лучше (ходит, трогает комод, настольную лампу, занавеску).

В весьма высоком кабинете.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Разрешите войти, Григорий Богданович?

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Заходите. Заходи! (пристав из-за стола, полноватый пожилой господин в дорогом сером костюме и чуть съехавшем на сторону галстуке протягивает руку и уютно пожимает ей ладошку). Садись, садись, рассказывай, что?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Что. Бронированный «Ауди» подскочил и опрокинулся — да прямо на встречку. А тут как раз — самосвал в него. Водитель убит, хозяин и охранник в коме, теперь уже в реанимации. Я брала с собой Аркадия, он походил и говорит: руна на нём накалякана, но на этот раз невидимая. В тот смысле, что для всех невидимая, но для него всё-таки видимая!
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч. Тише! Что ты, Лена. Весь этаж разбудишь. И что узрел сей следопыт?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Узрел. Пошел по следу заклинания, через пять минут напрягся, весь побелел и сел на траву! Врач из «Скорой помощи» говорит — инфаркт у него.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Осознаёшь, кто в «Хаммере» ехал?

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Очень ценный человек.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Человек этот, Лена, захаживал в самый толстый кабинет на неделе раза два-три.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  На неделе. Аркадий, как в случае с Кёлером, заметил след от магии. Это Голем, Григорий Богданович. А у нас — инфаркт!
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (барабаня пальцами по столу).  Инфаркт-инфаркт-инфаркт… (прищуриваясь) а если нацелить на это Верочку?
    
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Вера вообще не по этой части.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Попробуй Гарибяна.

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Да Гарибян со своим-то полем управиться пока не может.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч. Тогда мы вот что, вот что, вот… попробуй-ка ты подключить Самарина. Нам бы с тобой хоть какую зацепку.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  У Пашки поле не окрепшее. Нам бы неделю, недельку ещё. Ведь это ж, если такая сильная магия…
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (с чуть плюсованной досадой).  Помешались вы все там на этой магии (глаза загораются, он, хотя и не встаёт, вырастает над столом).  Время не терпит, Елена Витальевна. Вы что, не понимаете? Эта зона ответственности — на мне. Вдруг он наведёт каляку, да ещё невидимую, на кого-то того — кто!
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Кто. А есть такие опасения?

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Такие опасения поступают сразу же после удачных покушений.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Есть же прослушки… информаторы. Может, вы б… у Капитоныча?
         
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (молниеносным движением включает приёмник на столе, добавляет громкость, оттуда голос Высоцкого: «Пусть нам лешие попляшут, попою-ют! А не то, я матерь вашу, все-ех сгною!»).  Про Капитон… ты это… (отпихивает от себя воздух над столом, косится на телефоны, прикручивает звук). Ей Богу. Ну! Сообразила.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Не сомневаюсь, это — Голем.
         
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Уже не знают, кого тут можно, замиряться не хотят… а ты изволь расхлёбывать! Ты чего уставилась?

Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Если он нащупает и запечатает Самарина…

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Самарина, Самарина… этот твой Аркадий тоже…
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Тогда всё сначала, Григорий Богданович. Но только неизвестно с кем уже.
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Ну ладно, ладно, мне понятно… не разводи, пожалуйста. Приступай… включайтесь в поиск!
   
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (вставая, опираясь ладонями о стол).  Грех берёте на душу. Перед Пашей, перед собой!

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (холодно).  С грехом я как-нибудь решу уж… а ты кончай… ты как стоишь?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (наклоняясь ниже к нему).  Скрипкой гвозди заколачивать, это мы — запросто! Это — по-нашенски!

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Вы, полковник, бросьте, вы… выполняйте, как положено.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (выпрямляясь, делая руки по швам).  Мне бы, Григорий Богданович, распоряженьице, по форме.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  По фор…? Вы это прекратите (срываясь). Вы… отставить демагогию!
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  (весело).  А вы рявкните-ка — Смирна! Кругом! Марш!

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (поднимаясь).  Идите! (и — полу разборчиво в сторону) В п…

Елена Витальевна четко разворачивается и, чуть гарцуя, слегка печатая шаг, идёт к двери.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Прекрати паясничать! Дура, ёб…

Дверь закрывается, Григорий Богданович садится, постукивает пальцами по столу, берёт служебный телефон, давит на кнопки, раздаётся гудок.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (размеренно). Здравия желаю (слушает). Знаю (слушает). Раньше не можешь? Ну, ладно, ладно, в час так в час.
 
Рассеянно включает приёмник, оттуда голос Высоцкого: «А не то я, матерь вашу, все-ех сгною! Стра-ашно, аж жуть!». Выключает.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (постукивая пальцами по столу).  Самарин, Самарин, Самарин… (нажимает на сенсор селектора).
 
М у ж с к о й  г о л о с.  Да, Григорий Богданович! (пауза) Слушаю вас?
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Нет, Юра, ничего… не на ту нажал (выключает селектор, сидит, глядя перед собой).
   
Интернат, кабинет.
 
В е р а.  Да как же так, Елена Витальевна? В нём начинает выстраиваться та же спираль, что тогда во мне. Трудно даже сказать пока, чем он будет наделён. Надо ж это всё фиксировать. Иначе как же идти дальше?
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Ой, Верусь! Хоть ты-то не надо. Тут такое обстоятельство… (поясняя) обстоятельство такое.
    
В е р а.  Да какое ж такое, Елена Витальевна? Что для нас важней, чем это?
    
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Не для нас — для Пашки. Такое обстоятельство… голова кругом идёт у меня. Доигралась я, кажется, с этими опытами. Понеслась докладывать — впереди паровоза. Ведь не собиралась даже. Словно нечистый меня попутал. Ты же знаешь, благими намерениями, куда дорога вымощена. Надо Пашку спрятать где-то.
 
В е р а.  Не терпит, стало быть, нисколечко?
    
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Не терпит, Верочка, нисколько. Вчера надо было прятать его. Я сейчас вернусь к себе, покручусь перед начальством, а ты бери машину… есть один у меня знакомец — в Иосифо-Волоцком монастыре. За Волоколамском это, поедете, найдёте там. Я тебе сейчас скажу, а ты всё точно передай. 

Веранда ресторана, день, за столом двое, официант уносит поднос с посудой, на столе остаются кофе и коньяк в бокалах.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (укоризненно).  Мешаешь служебное чувство с личным.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Когда он мне не нравится.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Чем же так?
   
 Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (чуть глотнув из бокала, сосредоточенно).  Да сука он.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Так что ж теперь…

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (зло).  Тем, что рассовал бабки по Багамам! Тем, что по-иному не знает и не будет!

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  На Багамах поди никто не оттяпает.
    
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.   А здесь, с его прикрытием?

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Я, собственно, чего хотел, поступило пожелание… чтобы Година — к политике.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  С его-то шлейфом, что ты Федя?

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Об этом тоже думаем.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  И насколько высоко?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Высоко, Богданыч… очен-но. Не можешь тоже позондировать – насчет?
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Поспрашивать могу, конечно…

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Поспрашивай, а мы тогда додумаем.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  В принципе, Федя, хорошая мысль имеет один единственный путь. Эту вы додумывайте… пока же, вот что я прошу тебя: уйми ты этого своего Голема.
      
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (поначалу жестко).  Он не мой и за мной не значился! Был Година, теперь — ничейный. После аварии с Кёлером он просто растворился. Осадка не оставил, черт… косматый. Куратор его, майор Заметаев, пришел вчера со службы, сел поужинать и умер. Сдаётся мне, Голем рубит концы.
    
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (полу утвердительно). Захотел освободиться?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (почти просительно).  Может, это — просто бизнес?
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Бизнес, Федя. Конечно же, бизнес… не диверсанты же с масонами.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (делая глоток коньяка).  Годин ему бонус выписал, на Кипре.
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Бонусы он будет теперь выписывать себе сам.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Это понятно… это-то мне понятно.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Ты знал его?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (дёргая рукой — как бы крестясь).  Видал один разок, у Година.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Будете пробовать договориться?

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (пожимает плечами, пауза).  Вот так, выявляешь, пестуешь их…
       
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Обратно не загонишь (смакуя коньяк). Да, Арманьяк есть Арманьяк. У зла есть одна не симпатичная, но полезная особенность: тому оно даёт морковку, тому — морковку с бантиком…
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Не об этом нам сейчас…

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (не слушая) …и ничего ты с ним не сделаешь: пока не слопает само себя, а за компанию — создателей своих.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (не слушая)  Кому-то он себя предложит ведь.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Нет, Капитоныч, не предложит — скорей уж в партнеры выберет.
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Это — да, вот только против кого…
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Это мы увидим.

Допивает коньяк большим глотком.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Опять по новостям?
 
Вбегает человек в синей футболке и с оранжевым шарфом на шее, несколько безутешного вида.

Ч е л о в е к.  Прам! Прам! Прам! (озирается). Мы не видим себя! Да! Нет никакого списка Гениса! Да и не было нигде! (подавшись к Григорию Богдановичу, душевно). Прам есть! (убегает).
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Прам?

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.   Ну да. Да, пускай себе (отмахивается).

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Не туда мы гребём, не туда… осознаёшь?
       
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Всё расползается, запутывается.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Уж хотя бы промеж собой замириться попытались.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (не слушая).  У Кати моей, понимаешь ли, вчера второй инсульт случился. Сейчас поеду на Пехотный (поднимаются).
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Ты привет ей передай, от Лизаветы моей тоже.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч. Спасибо тебе. Она недавно вспоминала. Ты Лизе тоже передай.
   

В глубине виднеется угол загородного дома. Годин сидит в купальном халате на скамейке около увитой плющом арки. Входит Наташа в купальнике, ставит на столик рядом с ним вазочку с фруктами и высокий стакан с напитком и трубочкой.

Г о д и н.  Уже и обзвонить успела?

Н а т а ш а.  Конечно, а как же! Всех пятерых, Владимир Маркович.
 
Г о д и н.  Подтвердили все?
 
Н а т а ш а.  А то как же. Правда, Федор Капитонович сказал, что чуть задержится. С женой что-то у него стряслось.
   
Г о д и н.  Тогда, Наташ, ты свободна. Но приезжай не позже двух. Да, если хочешь, бери «Туарега».
   
Н а т а ш а.  Да спасибо, Владимир Маркович. А что-то случится, не дай Господь? И на ночь причалить его негде.
   
Г о д и н.  Так ты у нас без гаража…
 
Н а т а ш а.  Двадцать штучек, Владимир Маркович. А если под домом — то все сорок.

Г о д и н.  Бандиты, слушай… сорок тыщ! За бетонную коробку! Напомни мне в понедельник утром.

Н а т а ш а.  Уж это обязательно! Пока! (поворачивается, акцентировано поведя задом, уходит).
 
Годин провожает её взглядом, задумывается, беспокойно оборачивается, встаёт, опять оборачивается, садится. Сверху начинает наваливаться темнота, свет меркнет, тишина, всё сильней стрекочут кузнечики. Под потолком пролетает голографический ангел с бесшумным пистолетом наизготовку. 
 
Звучит траурная музыка. Федор Капитонович, люди с гладкими чиновными, а также с несколько бандитскими лицами монолитным строем шествуют за каталкой с гробом и венками. На экране мелькают фотографии, некрологи Година на полосах и сайтах. Перехлёстываясь, негромко, но вдохновенно звучат казённые слова прощания — о безвременно ушедшем от нас, но оставившем нам… нелепый случай вырвал из наших рядов… безвременно… столько не успел… нелепый случай…

Перед воротами монастыря, поздний вечер. Горит, покачиваясь, фонарь, звякает колокол, слышится глуховатое не очень стройное пение.

С а м а р и н.  Ни хрена мы с тобой заехали, Вер.
 
В е р а.  (кладёт ладонь ему на грудь).  Всего неделю, обещай мне. Здесь ты будешь среди людей, обращающихся к Богу. Надёжней, чем молитвами тебя никто не укроет.

Самарин робко берёт её за плечи.
 
В е р а.  Ты меня слушаешь?
 
С а м а р и н.  Да. И чувствую.
 
В е р а.  Дурачок. Смотри ж — замкнись и не высовывайся никуда. Никаких экспериментов. От слова — вообще, понятно?

С а м а р и н.  Мне кажется, Вер, что что-то во мне уже меня не слушается. Как будто-то приходит в меня, не спросясь. Аж иногда заплакать хочется. Потом вдруг уходит. А то ещё начнёт казаться: мы с тобой блуждаем, тычемся в чьём-то несуразном сне, а подлинными – только делаемся. Ведь мы же сделаемся, Вер?

В е р а.  Мы сделаемся. Сделаемся. Только ты… не надо вслушиваться. Даже не пытайся, понял? Скажи — не буду. Поклянись! Всего неделю. Слышишь ты! (стукает его кулачком в грудь). Я к тебе приеду, слышишь!
   
   
Зала закрытого клуба, два джентльмена играют в шахматы за столиком. Экран дублирует.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Дожили… дожили мы, Федя (делает ход). Так и не нашёл ты, кто Година определил?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  В собственном, заметь, бассейне (делает ход). К черту его.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Да, конечно, его к черту… что-то ещё?
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Да что дышать он перестал ещё до того, как упал в воду.
         
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Да ну? Подумайте – взял, перестал (делает ход). Царствие небесное! Ты, Федя, объяснил бы там (показывает вверх). И как-то подоходчивей: у наших элитариев, теперь иное что-то грядет — более опасное, чем рейдеры, наезды, чем разборки, чем народ. Их собственные порождения.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Думаешь, не адаптируем? (делает ход).
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Кто? Мы? Да ни за что. Или закопаем (делает ход, сосредоточенно)… или придётся их любить. И праму нашему тоже это внушить придётся.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч. Ну, с прамом-то проблем не будет.
 
Вверху начинает сгущаться темнота. Федор Капитонович оглядывается, привстает, опять оглядывается, садится, глядит в направлении окна. Темнота, повисев, отступает.
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Что ты, Федя? Ещё кофейку?

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.   Н-нет… не надо, ничего (опять оглядывается), вдруг показалось (берётся пальцами за горло)… да нет, ничего, ерунда какая-то.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.   Душно сегодня (подзывая официанта), окошко, будь любезен, дружок, открой-ка нам пошире.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Правда, что-то душно.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Я пятый день не могу выспаться.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (опять оглядываясь).  Дома, с Лизой — всё нормально?
         
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Да слава Богу, вроде — да. Сон у меня поломался, видишь ли. Вечером засну, нормально — около двенадцати, потом проснусь перед пятью и ворочаюсь, ворочаюсь… и мысли, мысли… лезут, вертятся — то по работе вспомню, то ерунда прицепится какая-то (делает ход, забирает фигуру). О душе я начал думать.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.   Ну, о душе…

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.   Тоска на меня, понимаешь, накатывает.
             
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Ну, накатит, да и откатит.
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Что же это есть такое под поверхностью действительности? Люди, которые слышат его. Пытаются работать с ним.
      
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Вот и пусть себе работают.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  (не слушая). Вдруг мне и там записано играть в наши игры? До скончания времён?
    
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  (делая ход, размеренно).  Доведёт тебя колледж этот твой.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Лежу, твержу как заклинание: ну, что ты, не дёргайся, спи уже, что подобрали, то и достроили, особо не замаран, в общем-то. Тревожно мне, Федя – там расползётся, здесь чего-то не срослось. А наверху рассчитывают огородиться от всего медиапургой. Да — нами ещё.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  А иначе мы здесь с тобой сегодня не сидели бы.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Аж голова гудит от мыслей. Хоть кто-то унял бы их, остудил? Повязал какой-то этикой.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Расшатал тебя Голем…
            
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Не Голем! Не только. Внучка моя уж и название этой этике придумала — техническая.
    
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Та, что в вашем колледже?
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Ты и это знаешь.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Ну как же.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Хотел забрать от греха оттуда. Упёрлась, хоть души её. Зять её берёт по пятницам аж за квартал от колледжа — не дай Бог увидит кто-то, как она в джип залазит!
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Ишь ты, фокусы… откуда вдруг?

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Такие, Федя, фокусы (делает ход).
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Да перебесится, поймёт. Сколько ей, пятнадцать?
   
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Почти.
 
Молчат, глядя на доску.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Так говоришь — техническая (делает ход, забирает фигуру). Это надо понимать — отсекать таких, как Годин?
    
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Типа этого (делает ход, забирает ферзя, взвешивает на ладони, ставит рядом с доской, опрокидывает пальцем, опять ставит). И вообще прореживать.
 
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч. Эк тебя… разобрало-то. Кому теперь чего доказывать? Ведь ворьё и есть ворьё. Ты знай, Богданыч, ведай: распатронят тебя на старости лет (делает ход).

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Я, Федя, не один.

Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Я же в курсе.
 
Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  Есть ещё такое мнение: пока не испугаемся, самих себя не остановим, будут нам Големы, будут родимые. И внукам нашим завещаем.
   
Ф е д о р  К а п и т о н о в и ч.  Меня — уволь. Не подпишусь я.

Г р и г о р и й  Б о г д а н о в и ч.  А жаль (делает ход).
 

Виднеется стена внутри монастыря, ночь, наверху истошно орёт котёнок. Самарин по лесенке взбирается на хозяйственную постройку, с неё – на стену и тянется рукой – нащупать на обратном скате стены котёнка. Звёздное небо покрывается тенью, тень густеет. Самарин тянется, скользит и срывается вниз наружу. Глухой удар. Тень компактно сгущается над стеной. Тишина.
 
 
Палата в больнице. На голове Самарина надет лёгкий шлем, рука и обе ноги на растяжке — в гипсе, у кровати — штатив с капельницей и аппарат, соединенный проводами со шлемом, аппарат гудит. Самарин без сознания, абсолютно неподвижен, лицо выражает глубокий покой.
Рядом стоят Елена Витальевна и Вера, сидит на стуле Аркадий Степанович. Вера кладёт ладонь на лоб Самарину, непроизвольно гладит волосы и резко отдёргивает руку. На экране монитора что-то вспыхивает. Все глядят на монитор. На потолке проявляется звёздное небо, оно начинает невнятно шуршать, на экране в глубине сцены бешено пляшут, извиваясь и выплёскиваясь на сцену и в зал клочья разноцветных синусоид.
 
Е л е н а  В и т а л ь е в н а.  Что он хочет нам сказать?