На окраине перестройки

Как правило вслед за визитом премьера в важную страну на руководства посольств упадают ранги, звания, случаются медали. Идёт укрепление кадрами, транспортом, зарплатой, но накануне визитов на них, как из тьмы над бездной, налетают пакости.
 
В нашей колонии в Турции перед визитом премьера всё началось с ерунды: Серёжа был застигнут в сидячем положении на стене посольства в пять часов утра. В конце восьмидесятых ни колючей проволоки, ни видеокамер на стене посольства не было. Суреныча засёк ночной дежурный Колымагин, обходивший сад посольства на пять минут позднее графика.
 
Пол дня походив по посольскому дому, «ближние соседи» сумели докопаться: два последних месяца Серёжа через ночь проводит несколько часов у секретарши Лины. Выйдя в сад, взбирается на столетний дуб и, покачавшись на суку, прыгает на стену, а с неё на улицу. Потом немного снисходительно, как взявший главный приз мустанг, трусит домой в торгпредство. Два часа доспать, побриться, кофе с бутербродом, сигарета и — быстрей к бумаженькам.
   
В МИДе издревле бытует поверье: если неожиданность не убить в зародыше, она притянет и другие, не в пример опасней. Гарибяна зацепили за месяц до визита. Замещавший тогда резидента Витька Серёже позавидовал, посулил возврат на родину и «телегу» с аморалкой. Лину Витька пожурил, и вопрос замазали, не доводя до ушей посла. Случись до перестройки, Витька ни за что бы не посмел замазывать: в Шекспира раскрутили бы, а то — в Хичкока.
   
Прошла всего неделя, и у ворот посольства ночью группа злопыхателей поставила муляж — чучело медведя верхом на танке с красным флагом с ракетами под мышкой. Запахло дипскандалом, но турки даже извинились: «Опять афганцы-беженцы, никакого сладу с ними, к годовщине ввода войск».

 Прошла ещё неделя, и грянуло уже ЧП. На нашей стройке в Бандырме, что у Мраморного моря, служила Инна Юрьевна, инженер-представитель завода-изготовителя оборудования. Незамужняя милая женщина лет тридцати девяти с небольшим.
 
Около полуночи под дверью Инны Юрьевны встретились электрик Сёмин и монтажник Селезнёв. В ходе объяснения монтажник свалился в пролёт лестницы. На грохот падения тела соседи вызвали полицию, труп забрали в морг, а Сёмина — в кутузку. Из материалов следствия: от алкоголя в крови монтажника, равно как электрика, запали стрелки алкотестеров в больницах Бандырмы.
 
Прошло ещё четыре дня, и свалилась телеграмма о гастролях в Турции Большого театра СССР и Большого симфонического оркестра СССР же — обычная тактика перед визитом. Тогда посол велел собраться в зале мидакам, «соседям» и до кучи нам, торгпредским.
 
Посла, Алексея Алексеевича, любили даже мидаки. В начале перестройки один энтузиаст, желая дистанцироваться от махровых консерваторов, назвал его (заочно, шепотом) мудрым пленником системы. Представительный, красивый в свои шестьдесят дипломат. С непривычной МИДу внешностью пожилого льва с крепким серым ёжиком.

— Одно дело, товарищи, — начал он, по-волжски окая, — это когда советские специалисты строят крупнейшие в Турции заводы, а наши артисты знакомят турецкую общественность с достижениями советской культуры и искусства, и совсем другое дело, товарищи, когда американские военные поставляют Турции всё новые виды вооружений.
       
Потом — всё ближе, ближе к теме, но мы с Суренычем не слушали: ритуал он и есть ритуал. Отсиживать напряжно, да, но мы же профессионалы, не такое слушали. Но вот на трибуну скакнул Витька, молодой и зоркий:
 
— Прибавить к тому, что сказал Алексей Алексеевич, я могу немного. Наша задача, чтобы в Москву перед визитом премьера вместо Большого Театра не вернулся Малый, а вместо Большого симфонического оркестра — Камерный.
   
Серёжа вёл себя по-рыцарски. Мы заезжали с женой в посольство, Лину забирали якобы в кино или в магазины (как секретаршу посла одну её не выпускали), а Серёжа ждал в отельчике не слишком близко от посольства. Два часа спустя мы Лину отбирали, и краткость восполнялась интенсивностью и нежностью, нерегулярность — предвкушением.

За неделю до визита вернулся из Москвы резидент — Корней Корнеевич: в новом чине генерала, посвежевший после отпуска, с тайным знанием из Центра, полный непростых идей. Посол собрал ближайший круг: посланник, секретарь парткома, военный атташе, советник по внешней политике, генерал от «ближних» (сам Корнеич), полковник от «дальних» и наш торгпред — Владимир Матвеевич.
 
За многие годы работы в Турции нам впервые повезло — святой человек, поработав торгпредом почти четыре года, не накатал телеги ни на одного сотрудника, включая двух бездельников и одного запойного. Корнеич был напротив крут, хотя обличием и смахивал на добродушного важного гнома. Но в зелёно-серых глазках пряталась готовность цапнуть и определить любого зазевавшегося.
    
Так вот, на этом совещании, после доклада Корнеича о настроениях в Центре и полемики на темы: освобождение Сёмина, медведь на танке и гастроли, программа пребывания, координация шагов с турецкой безопасностью, наконец, отправка трупа, посол спросил Матвеича: — А как с подготовкой визита в торгпредстве?
   
Надо отдать Матвеичу должное: он замялся. Но, покосившись на важного гнома и угадав затаённое в нём, принуждённо выдавил: — Предложения мы дали, людей распределяем, но тут, понимаете, что получается, Алексей Алексеевич, наш переводчик, как бы это сказать, и ваша секретарша Лина…
   
— Женат? — понуро спросил посол.
      
— Да нет, отличный парень! — Матвеич начал улыбаться с оттенком солидарности и переправил Корнеичу довольно твердый взгляд.

Ещё пребывая в недавней полемике, в щупальцах визита, в безопасности премьера, посол сложил бумаги стопкой, пальцем подравнял края, пододвинул телеграммы, ладонью припечатал их и, наморщив лоб, воззрился на Матвеича — на его тугие щёки с лиловатым привкусом, предупредительные глазки цвета незабудок, на галстук от «Плейбоя» тоже с незабудками.
   
— Одно дело… — вздохнул посол и умолк, задумавшись. Обвёл глазами карту Турции, полированные шкафики с трудами классиков и вымпелами, горы за окном, притихших подчиненных: — Владимир! — сказал он требовательно, — пусть немножко потрахаются! — и зарылся в телеграммы. Расписав всем поручения, вздохнул и подытожил: — На сегодня всё, товарищи.
   
Так отделался Серёжа спорным прозвищем «жених» с полулегальным статусом. Ни он, ни я тогда не думали, что это предостережение. Да если бы и думали.
 
Гастроли двигались к концу, Большой не превратился в Малый, и «ближние» воспрянули. Но накануне отлёта оркестра — двое суток до визита! — к Корнеичу ворвался Витька: — У меня сигнал, — Витька малость ёрничал (отвечать-то не ему), — ночью из отеля уйдут Фесенко и Пасюта — ударные и контрабас. Турки их запрячут, перекинут в Вену, а под визит начнут раскручивать по «Би-Би-Си» и по «Свободе».

— Ночное дежурство… — вспотел Корнеич.
 
— Уже заделал, не уйдут. С угла и позади отеля поставлю две машины с нашими. А чтобы не светиться, подключу торгпредских — будут меняться у главного входа. Как кто увидит эту парочку, просто выйдет на угол и махнёт ладошкой. Может, подсобит усаживать.
 
Меня менял Серёжа. Потоптавшись два часа около отеля и не продав добродушному гному ни одной живой души, я возрадовался другу: освободил моего таракана от пререканий с совестью. Конечно, он уже не тот, знает — мне его терзания почти по барабану. Перестройка как-никак. Пора и нам попробовать вздохнуть без респиратора! Но таракан прикидывает и, шевеля усами, всё щекочет изнутри: туда, гляди, опасно, могут прищемить, ну, а сюда давай попробуем. От неопределенности кроет всех по матери и — шмыг обратно в конуру. Как он крыл в ту ночь всех этих Корнеичей! Фесенко с Пасютой тоже досталось.
      
Полвторого ночи. Серёжа видит оркестрантов, как они выходят и идут по улице с одним большим футляром и двумя поменьше, удаляясь от него. Он стоит и думает: «Барабаны, что ль уносят? Да как же останавливать? Люди ж, наверное, знают, что делают?». Но вот уже не думает, а они уносят, а он стоит и смотрит: застывшие затылки, спины замазывает теменью. «Будто под прицелом…» мелькает полумысль. Фигуры залезают в припаркованный минибус в соседнем переулке. Не включая фар, минибус заводится и едет. До Суреныча доходит: он их не окликнул, усаживать не подсобил: «Спрятаться б куда» думает он мельком и говорит себе: «мудак». Через час идёт домой и мгновенно засыпает.
   
С утра призвал Матвеич: — Садись — Матвеич переждал, — эти два засранца смылись — примерно с часу до пяти. Дежурил ты, потом Глазков. Если один из вас не расколется, Корнеич настоит, чтобы вас обоих выслали. У Глазкова пацаны, но если это он, тогда…
   
— Это я их пропустил.
      
— Мать твою учителку! Давай, бегом к Корнеичу. Если спросит, что да как, всё выкладывай как есть!
   
Торгпред включил приёмник, и тот лопочет по-турецки манерным женским голоском. Торгпред выводит громкость, пододвигается к Серёже: — Будь предельно осторожен, скажи, что турки отвлекли. Этот супер-спай и в Сирии за просто так сжевал двоих, а под визит… ты понял, всех вокруг разоблачит. Впился в этих двух чудил. Оно, конечно, проще, чем премьера заслонять… но ведь лампасы, мать его. Но ты-то нас подставил — и торгпредство и меня. До перестройки так не геройствовал бы! Да в прежние б года тебя… просто за пособничество — из системы вон, это в самом лучшем случае! Чем ты вообще, интересно, думаешь?
 
Серёжа смотрит, не мигая. Торгпред, напротив, стал косить, жилка возле глаза дёрнулась: — Где вас только таких берут? Где вас таких только находят! Дети с большими х…ми! Идите!
   
Серёжа моргнул и направился к двери.
   
— С послом я повидаюсь, — дослал Матвеич в спину и заметно ниже тоном, — может, и удастся как-то… — Серёжа обернулся, на мгновенье показалось, что глазки-незабудки глядят не на него, а куда-то вглубь Матвеича. Но торгпред махнул рукой и вырубил приёмник.
   
Корнеич не привык размазывать: — Ты про визит слыхал? — и пособил цепному взгляду ёмким непечатным словом.
 
— Слыхал, — сказал Серёжа, — не надо было посылать, — сгустилась, видно, кровь мустанга в сотом поколении от мата резидента, все наставления — на ветер.
   
— А, так ты особенный, — протянул Корнеич, — ну, тогда не знаю. Ты иди пока, трудись.

Тут же вызвал Витьку: — Ты отбирал его на дежурство?

— Фамилии назвал торгпред.
 
— Так и напиши. А этот… Гарибян твой, по-моему, и прежде сотрудничать отказывался?
 
Витька пожевал губами, наконец, кивнул.
 
— Ну что же, — засопел Корнеич, — значит, будем ломать хребет. Обоснуй всё, как учили — чтобы в Москве в сторожа не взяли. Да, контакты со спецслужбами!

Глаза у Витьки замигали: — Не было ж контактов.

— Значит, инициативник! (Термин: человек, начавший искать контакты с чуждыми спецслужбами).

Витька вяло глянул в сторону, Корнеич начал багроветь, но голоса не повышал: — Тебе не ясно что-то? Надо быть принципиальнее. Вспоминаешь, где работаем? Небось папаху ждал с визита?

Витька вытянулся в струнку: — Ясненько, Корней Корнеевич.

Матвеич, выждав до обеда, отправился просить посла: — Жалко, парень-то хороший…
— Знаю, что хороший, знаю. Одно дело, что признался, что не скулил, не мямлил, и совсем другое дело, что у нас визит, Володя. Тебе бы самому прикрыться: то секретарша, то Бандырма, теперь Фесенко и Пасюта.
 
— Эти два не мои, — вдруг жестко сказал Матвеич.
 
Посол включил приемник, склонился в сторону Матвеича: — Знаю, но они напишут по-другому. Тебя, конечно, тоже выслушают. Надо избежать коллизий — только не перед визитом. Давай по Гарибяну вот что… придётся видно отправлять. Пиши нормальную бумагу. Ну, ты знаешь, с работой справлялся, общественник, туда-сюда, не тебя учить. Про Лину и этих артистов не надо.
 
— Соседи напишут, — взгрустнул Матвеич.
 
— Соседи-то напишут, тут я не могу… а ты не пиши.
    
Матвеич вернулся в торгпредство и позвал Сергея: — Из Бандырмы уезжают двоих, парторга, ну, и Сёмина. Выпустили турки, кто-то и у них под визит шуметь не хочет. Корнеич тоже не раскручивает. Ты давай наверно с ними. Бумагу я пошлю хорошую, за это не тревожься, с послом договорились.
   
— Спасибо, Владимир Матвеевич, — и Сергей пошел на выход.
    
Вслед за ним Матвеич пригласил зайти меня и врубил приёмник: — Корнеич будет Серёжку раскручивать. Вздует пену вокруг побега этих обормотов, а Бандырму зашторит. Посол решил не вмешиваться, ему видней, конечно: премьеру пьяный труп подпихивать тоже, в общем, ни к чему. Если хозяин уедет довольный, никто выкапывать проблему уже, наверно, не захочет — очков не заработаешь, спустят всё на низкий уровень, а то вообще на тормозах. Но крайний на сегодня он. Угораздило ж его! А я его предупреждал!
 
— А если не совсем довольный?
 
В ответ Матвеич тихо крякнул, выписав рукой крендель типа «чур, меня» — и, вставая, обронил, будто мимоходом: — Ты сам гляди не попадись, не подпиши им что-нибудь.

После дежурной порции справок — для посла, для Центра — пошли с Серёжкой посидеть в не самый ближний кабачок. Взяли с ним по туборгу, по джаджику, по пиде. Я передал слова Матвеича, не удержался от вопроса: — Очень надо было злить Корнеича?
 
Он нехотя сказал про мат и, пресекая комментарий — остановив меня глазами — отрезал нервно, даже жестко: — Как случилось, так случилось. Выгонят, так выгонят, не расстреляют же теперь?
    
Да уж, унижений Серёжка не купировал. Не послал куда положено и на том спасибо. Я не обиделся, кивнул. От турок мы научились приветливости, и пить чай без сахара. Говорить о будущем мы не рисковали — будущим распорядятся Витька и Корнеич. Взяли на прощанье ещё по кружке туборга, и он пошел вязать коробку.
 
Вечером ко мне домой заявился Витька. Вынул из черного тонкого кейса две странички текста, положил на край стола — как нечто крайне незначительное, так что и глядеть не стоит: — Тут у нас подобраны Серёжкины контакты. Торгпред сказал, что ты, как зам, должен завизировать. Не думай, дальше нас с Корнеичем это не уйдёт.
 
— А то, что он — мой друг…

— Да мы их подошьём и всё. А как визит проводим, сам отдам в нарезку. Визируй спокойно, я ж никому…
 
— Ага, теперь Серёгу вам… — я пошел на Витьку, что-то хрипло бормоча.
   
— Что ты, что ты, — попятился он, выскользнул за дверь и тревожно оглянулся на две соседских двери — отличной звукопроницаемости, — и Витьку вместе с кейсом сдуло вниз по лестнице. С растущим упоением я порвал его листки.
    
— Молодец! — похвалил таракан. Он теперь, оказывается, тоже смелый — не только с пары кружек туборга. Понятно, Витька не Корнеич и вообще мужик не вредный, да и из наших тюркологов в штатском самый даже ничего. Ничего, но служба. Но Матвеич-то? Орёл: «должен завизировать», а?
 
Цепкие грабельки важного гнома с усугубленьем перестройки стали укорачиваться, однако не настолько, чтобы не достать: Серёга года на три с лишним застрял в Институте народных промыслов лаборантом по саням и палехским шкатулкам. Заработанное в Турции поэтапно продавал: видео, дублёнку, телевизор «Филипс», «Сейко». Закончил кожаным пальто. Только джинсы было жалко, уж больно ладно облегали, так и таскал года три до дыр.
 
Он не поддался ни обиде, ни стойкому безденежью, но стал немногословнее. Лишь в начале девяностых, по восстановленным дружеским связям смог вернуться на планету иностранных дел.

А на голову посла за день до визита свалился и другой сюрприз: о встрече один на один вдруг попросил представитель «Известий» — на две минуты максимум. Вадим Александрович начал с сути: — Корней Корнеича подменили.

С посла слетела усталость, накопленная за месяц: — Подменили?

— Это точно.
   
— Как же...
 
— Инопланетяне, — Алесаныч торжествующе поглядывал на посла.
 
«Перенапрягся хлопец с визитом», — вздохнул про себя посол.
 
— Одно дело... — начал он и вдруг подмигнул Алесанычу: — Мы всё проверим... досконально. Вы нам очень помогли, спасибо вам, Вадим Александрович. Это ценная информация, особенно сегодня. Что-нибудь ещё у вас?

Алесаныча вдруг осенило: — А ведь они и вас подменили, а, Алексей Алексеевич?

Посол опять не дрогнул: — Надо же... а впрочем? Спасибо за сигнал! — Встал и пожал Алесанычу руку.

Говорят, Алесаныч вышел из кабинета посла окрылённым. Успели отправить буквально за час до появления в небе премьера.
   
Сам визит прошел успешно, жертвы были не напрасны. В итоге подписали рамочное соглашение о поставках газа, а потом — о расширении завода в Бандырме. Мы особо не вникали. Да кто тогда вникал особо? Алесаныч замахнулся, но и он не сдюжил. А мы помахали рукой делегации и отправились в кебабную освежиться туборгом, во главе с Матвеичем.