1. Как ведьмою я стала

Предисловие
Наезжая в родной КарАчев, несколько лет записывала в тетрадь, а иногда и на репортёрский магнитофон короткие рассказики мамы о её жизни, и делала это для своих детей. Но спустя несколько лет подумала: а не «сшить» ли из этих эпизодов «лоскутное одеяло», которое послужит не только моим детям, но и тем, кто захочет узнать, как жилось простому человеку при социализме? Ведь мама была ровесницей (1903-1994) этого периода жизни России. Конечно, из её рассказов могла бы своими словами написать повесть, но потом решила, что надо попробовать сохранить интонации, местный выговор, слова, произносимые зачастую не литературно.

Составляла узор повествования, избрав вроде бы простой ход, - хронологический, - но ведь в него надо было вплести свои отступления, усиливающие или поясняющие эпизоды, так что ход то и дело сбивался с ритма, да и сам процесс «сшивания» оказался сложен, - подбирать «нитки» (свои слова, выражения), чтобы они не были заметны и не проявлялось вдруг и не к месту лицо автора, - моё лицо. Но спустя несколько лет появилась книга, которую за свой счет издам в местном издательстве под названием «Свет негасимый», а позже переименую на «Ведьма из Карачева», - маму в нашем городке окрестили ведьмой, - и в этом слове корень «вед» означает ведающая.
В повести 59 глав и приведу из неё мамины заключительные слова: «Читать будете, так знайте, вранья здесь нет, всё честно и благородно рассказано, только одна правда».

Глава 1. Как ведьмою стала
Спрашиваешь, как ведьмой стала?.. Ну, слушай.
Как-то выхожу рано утром... А дождик как раз прошёл, песок весь на дорогах поразмыло. Гляжу, и соседка выходить, Бариниха, а за ней какая-то старуха топчить. Ну, посмотрела я так-то на них, да и пошла себе. Пошла, да только думаю: и что это Бариниха связалася с этой бабкой? Я-то знала ее, мне про нее Вера с Рясников рассказывала: «Ой, Манечка, и сволочь же она какая! Я все болею, нервничаю, вот и начали мы с Тихоном моим ругаться. А тут еще и с коровой чтой-то... Пригласила я эту бабку к себе, можить, что посоветуить? Пошли мы с ней в сарай, а она смотрить по стенам да все приговариваить: «Ох, страшно тут у тебя, страшно! Нечистой силы сколько!» Гляжу так-то, а она одной рукой вытаскиваить из рукава какую-то вяревку лохматую да в ясли ее... а другой - из ясель, и показываить мне: «Гляди, гляди-ка что тебе сюда насовали! Видишь, как подделали?»  Да-а, отвечаю, вижу. И будто ничего не заметила, отвечаю: «Ну, ладно, спасибо тебе, спасибо», да скореича выпроваживать. И вот теперя эта самая бабка вместе с Баринихой за мной плятутся. Да оглянулася так-то, а они следы мои с дороги выбирають. Я ж босиком шла, и они на песке пропечаталися. Думаю: «Должно совсем Бариниха рехнулася, раз с этой бабкой связалася». И аж жалко мне её стало.

Ну, мне-то жалко, а она как начала агитацию наводить, как начала! Каждого встречаить и рассказываить, что я ведьма. Там-то бабоньки стали судачить, там-то, а потом и небылицы плести начали... А вот такие. Помню, привезли как-то соседи картошки, а ссыпать с машины не успели, темно уже стало. И вот Нинка после всем рассказывала, будто сидить она на картошке на этой, сторожить и вдруг видить: я иду... и вся - в белом! Подхожу к машине и лезу на нее. Вскочила она, закричала, да кубарем в хату. Во, видишь... меня, значить, узнала.

А как-то пошла в овраг травы накосить, а навстречу ребятишки идуть, галдять. Да прошли мимо и вдруг что-то затихли. Обернулася, а они стоять, и шиши мне в спину показывають.
- Дети, - спрашиваю: - зачем вы это делаете?
- Да про вас, тетя, говорять, что вы ведьма и ночами коров чужих доите.
И вот, значить, надо мне в спину шиши показать, и если оглянуся, то и вправду ведьма.
- Дурачки... - засмеялася: – Ведь я же услышала, что вы вдруг затихли, вот и подумала: значить, замышляють чтой-то. Как было не оглянуться?
Стала им говорить, что все это выдумки, что все это злые люди сочиняють, но послушали они нешто?

А как-то навстречу сын Баринова Колька попался, ему лет восемь было, да увидал меня и так испугался! Аж побелел весь, а я и говорю:
- Что ты, бедненький? Это потому испугался, что твоя матка про меня наговорила? Голубчик мой, да иди, не бойся.
Так проскочил возле, да скореича на горку, а я и спродивилася, стою и не знаю, что делать?

Но всё это только цветочки были. Вот что раз соседки мои удумали. Собралися Варя Доманова, Бариниха, Валя... Это Валя теперя всё Мария Тихоновна да Мария Тихоновна, а тогда тоже верила, что я ведьма. И вот собралися и решили точно узнать: ведьма я или нет? А как? Да надоумил их кто-то, что за шесть недель до Великого поста надо головешки собирать. Как только вытопится печка, одну выхватить, водой залить да оставить, в другой раз - опять... Насбирать головешек, а под Велик день сложить под угол моей хаты, запалить, и если я ведьма, то выскочу, закричу, а если не ведьма, то сгорю. Ну, Собакина и передала мне всё это: так, мол, и так соседки соображають, и уже головешек насбирали. Бросилась я к Варе:
- Варь, ну забесилися вы чтолича? Хотите хату мою спалить? Да разве ж я сутерплю не выскочить? - Распалилася аж вся! -  Ну, если сделаете это, всех вас посажаю. Принесете головешки под угол, а я выскочу и закричу, да так закричу, что в милиции услышуть, а тебя, дуру, за подол так держать буду, что не вырвешься. Так что ж вам, поджигателям? Влупють по десятке и всё.
Так она не стала отрицать.

***
А родилася я в тысяча девятьсот третьем году. Как говорила моя мать, голова у меня была ясная, так что помнить начала рано. Нябось, годика три мне было как отец привел к нам в хату молодого учителя, и звали его Ваней. Стал он у нас жить, и я сразу к нему привязалася. Полюбил и он меня. Бывало, залезем с ним на печку, и начнёть мне книжки читать. А во интересно! Слушаю-слушаю, да и засну. А еще помню, у него над кроватью иконочка висела, и горел перед ней негасимый лампадк, а иногда всеодно как и затухал. Тогда забиралася я на кровать, палочкой скапывала нагар с фитилька, лампадик опять и загорался ярко-ярко так! И свет в хате сразу радостный, торжественный становился! Как в раю божьем.

Потом Ваня стал часто куда-то уходить, я очень скучала по нём, а когда возвращался, мамка качала головой и всё-ё так-то говорила:
- Погибнешь ты, Ваня.
Мне за него становилося страшно и тогда спрашивала:
- А чего ты погибнешь?
- Хожу я, Манечка, поздно по улице, - он-то: - а там темно, вот мамка твоя и боится за меня.
И вот раз пришел домой да и потушил лампадик, а икону снял. Мамка заплакала да к нему:
- Что ж ты сделал! Антихристу предался?
А я так напугалася! Ведь картинки для детей тогда такие страшные рисовали! Ад кромешный и черти в нем кубуряются. Как посмотришь, так сразу мурашки по зашкурью и продяруть. И показался теперича мне Ваня таким страшным, что больше к нему не подошла. Зовёть, бывало, а я всё-ё убегаю.

Вечерами так же уходил куда-то, потом уезжать стал и на день, и на два, на неделю, а когда приезжал, усаживалися они с папашкой за стол и подолгу разговаривали. Я, конечно, не понимала их разговору, а вот только помню, как Ваня так-то и скажить:
- Мне на вашей станции садиться нельзя, тут жандармерия*.
И отец запрягал лошадь, вёз его до другой станции, километров за тридцать та от нас была. И вот раз уехал этот Ваня и больше не возвярнулся. Но письмо потом прислал, пишить, мол, вам Ванька Крымкин. Это они с папашкой так условилися, если жандармы его схватють, то он так о себе дасть знать. И больше никогда мы его не видели и ничего о нём не слышали.

*Повидимому, находился под слежкой как революционер или террорист.