6. Снег под босыми ногами

Прошло с полгода, как осталися мы без папашки. Наше хозяйство разваливалося. Одну лошадь мать продала еще на похороны, а вскорости и другую. А лошадь эта горячая была, норовистая! Бывало, поведёть её отец к колодцу поить, так кре-епко за узду держить, а то если вырвется, лови тогда! Вот дедушка Илья и не мог с ней сладить, а мать подавно. Осталася последняя. Как-то поехал дед в луга пасти её, да и заснул. Старенький же был. Ну, лошадь возьми да забреди на барский луг, а там караульшык как раз был такой свирепый! Наскочил на дедушку и избил его. Приехал тот домой, да и захаркал кровью. А тут же и по сыну всё скорбел… И зачах, и помер вскорости.

Через несколько месяцев помер и наш маленький братик. Пришлося продать и последнюю лошадь. Но пока запасцы были, жили мы неплохо, а когда закончилися, то пошла мамка работать на пенькотрепальную фабрику. Бывало, уйдёть утром, а мы одни на цельный день и останемся. Выскочим с Динкой так-то на улицу и кажется: сейчас вернёмся, только к подруге сбегаем, а та куда-нибудь и позовёть. И подались по заречью, в рошшу. Как завихримся! Где-нибудь и вспомним: а Коля-то, братец наш... как он там? Он же совсем маленький был. Да как пустимся домой! Прибягим, а он или заснул, или сидить на дороге в песке играить, или вовси куда уплёлся. Вот хата наша и стоить раскрытая. А сколько нишшых пройдёть за день? Нябось зайдуть, увидють что никого нетути, да и сташшуть что-нибудь. Мамка другой раз схватится: и того нетути, и того. Ругать нас начнёть:
- Дети, надо ж закрывать хату. Не оставляйте дверь настеж!
Плачем, обешшаем, а уйдёть на работу, мы опять...

Раз так-то испекла она утром хлеб и ушла. А у нас еще свинья оставалася. Набегалися мы, прибежали домой, даем этой свинье травы, а она и в рот не бярёть, ляжить себе да похрюкиваить. Мы - молочка ей, а она и молока не хочить, так...  мырзнула чуть. Сидим над ней, убиваемся. Глядим, мамка идёть. Мы – к ней:.
- Мам, свинья-то наша заболела!
- Ох, да что ж такое? - она-то.
Подходить, толкаить ее... Да нет, не похоже. Свинья как заболеить, так сразу розовая сделается, а эта подняла морду, похрюкала, поохала, да и всё. Входим в дом, глядь, а наши коврижки хлеба под лавкой валяются, и мякиш-то из них повыеден, а корки чемоданами и ляжать. А-а, так вот она чего! В хату забралась, нажралася хлеба и спить себе.

Да что свинья, соседи тоже помогали разоряться, не у всех же совесть была. Оставалася у нас сбруя лошадиная, мамка и спрятала ее на потолок. Раз прибегаем мы с улицы и слышим: ктой-то по потолку ходить! Что делать? И сообразили, взяли да убрали лестницу. Смотрим, голова с потолка свисаить:
- Девки, поставьте лестницу назад.
- А что ты там, дядя, делаешь?
- Да я тут… кое-что выбирал.
- Положи, дядя, на место, а то мамка нас побьёть.
- Да я немного, я чуть-чуть...
А мы – своё. И лестницу не ставим. Ну, он то просил нас, то умолял, а потом и матом крыть начал.

И продержали мы его там, пока мамка не пришла. Начала его совестить:
- Бесстыжие твои глаза! На сиротское позарился.
Ну, поругала его, поругала, с тем-то он и ушел. Не удалось ему, значить.  А другие половчее были и расташшыли всё, что оставалося. Даже подушки поразволокли, только одну мамка у соседки обнаружила, а та:
- Да я на огороде её нашла.
Можить, и на огороде. Можить, мы туда её и заташшыли.

Так-то и докатилися до того, что и прикрыться стало нечем, и обуться не во что. Как папашка помер, так и не помню, что б у меня обувка какая была. Опорки мамкины старые есть, ну и ладно… или чуни одни на всех. Надвинешь их, да и выскочишь на улицу, а то и вовсе босиком. Напротив нас соседи жили, семеро детей у них было, и вот зимой как соскочишь с печки да как лупанёшь к ним через дорогу босиком! И сразу на печку. А она у них бо-ольшая была. Разогреешься, наиграешься с подругами и-и домой. Бяжишь босиком, а снег под ногами!.. Когда обутый то идешь, ведь не так он хрустить, а вот босиком... Во когда неприятно! Как-то по-другому он хрустить и колить. Правда были тогда лапти. В каждом дворе их пляли. Трыковка, Верховка, Мокрое… это все лапотниками звалися, ну и Рясники… И мне дед лапоточки сплёл. Но раз десять нябось упала, пока ни научилася в них ходить. Они ж ши-ирокими показалися, цепляются друг за дружку!

Для морозной зимы лапти крепко хороши были! Легкие, удобные. Бывало, если в лес мужик едить, так чтолича валенки обувать будить? Не-е, лапти обязательно. Пенькой их подплятёть, онучи* одни, другие накрутить и по-ошел. Но как оттепели начнутся, в них плохо было… А потому, что ноги все-егда мокрые. Вода ж по онучам, как по фитилям поднималася. И лапти больше для взрослых пляли, это ж онучи надо уметь наворачивать, а мы, дети, зиму в кой-чём перебивалися, а как снежок сойдёть и по-ошли босиком. Бегаем всю весну, лето, так ноги аж черными стануть... как лакированные всёодно, цыпки завядутся. Другой раз нагреить мамка воды, начнёть их нам мыть, а мы плачем, кричим! Больно ж... Но потом смажить маслицем конопляным, а во приятно!

Когда подрастать стала, подарил мне солдат, что стоял у нас на квартире, ботинки свои старые. Вот радость-то была! Ботинки большие, крепкие, так что я? Стельки туда суну, портянки наверну одни, другие, и как придешь в них на работу, ноги-то горять прямо! И в ботинках этих ходила года четыре, пока свататься ни стали. И тогда купила мне мамка туфельки востроно-осенькие такие! Как же я их берегла, как чистила!.. Ну да, на фотокарточке в них сижу. И думаешь, что в них сниматься шла? Не-е, туда я их несла, и только обулася, когда пришли с подругой к Мендюку-фотографу… Любил он над деревенскими посмеяться, вот и сунул мне в руки эту книгу, а она нябось полпуда весила. Сижу с этой книгою, а он смеется:
- Ну на что вам фотокарточки?
- Нужно, - отвечаю.
А нужно вот на что. Когда отец помер, так ни одной фотокарточки от него не осталося! Поэтому мать всё-ё так-то скажить да скажить:
- Была бы фотокарточка моего Тишечки, так хоть взглянула б на него!

А здоровье у меня плохое было, всё ноги болели. Сейчас заболять, затрусются, не устоишь прямо, вот мать и хотела... А тут как раз подруга пошла к Мендюку сниматься, мамка и попросила взять меня с собой. Как раз тогда-то она мне и платье первое сшила из альпаги... Да была такая материя и стояла, как рочег*, в этом-то платье из альпаги я и снялася. И было мне тогда уже пятнадцать лет.

Во, видишь, до пятнадцати и ходила кой в чем. Если мамка сгондобить* что из своего старого платья, то и ладно. Или смертное носила. Я же в детстве ча-асто болела, а как заболею, так и сготовють мне платье смертное. Помню, сшила раз мамка розовенькое, красивое, а я и выздоровела. И повели меня в нем к обедне. Стою, слушаю, как певчие поють... А жарко было, раскраснелася я, и вдруг подходить ко мне дьякон:
- Ах, какая девочка хорошенькая! Глазки черненькие, щечки и платьице розовенькие! Ну всёодно, как ангелочек.
Вот тут-то я и подумала: видать, и вправду я хорошенькая раз дьякон говорить, а то от бабки своей нет-нет да слышала:
- Тебе, Машенька, лучше б помереть. Крепко ж ты у нас страшная! И кому такая нужна будешь?
А дед Ляксей и вскинется:
- И что ты плятёшь, старая! Да Машенька у нас королевной будить! Смотри, какие глазки у нее красивые!
Вот и поспорють так-то.

*ОнУчи – Длинные, узкие полотнища, вытканные из замашки, чтобы обвертывать ногу.
*РОчег – Шест, жердь.
*СгондобИть – Сделать, сшить из кой-чего.

Фото сделано Мендюком. Маме 15 лет.