14. И началася война

Летом началася война*. Помню, прибежали мы на работу, а там уже суматоха: война, мол, война с немцем! И уже на другой день на лошадях едуть, по мостовой пушки здоровенные вязуть, по булыжникам гремять, улицы сразу народом набилися, солдатами. Стала с каждым днем таить и наша фабрика, мужиков на войну забирали. Поташшыли их и из деревень. Помню, вышли мы за ворота, стоим, смотрим, а по дороге идёть баба деревенская и в голос убивается:
- Милый ты мой сыно-очек! Голубчик ты мой ненаглядный!
А этот ненаглядный ташшытся по дороге и рубаха-то у него холщёвая дли-инная, и штаны-то ши-ирокие! А баба всё причитаить:
- Туды-то идешь ты цельный, а оттудова возвярнесси размялю-южжанный*!
Топчить за сыном... А как раз напротив судья мировой жил, и вот вышел на крыльцо да к ней:
- Ну что ты страдаешь, по ком плачешь-то? Во, чучело огородное… в лаптях, лохматый.
Баба посмотрела на него тах-то и ничего не сказала, а он опять:
- Вот я проводил сына! Красавец, умный, образованный!
А мамка слышить это да как вскинется:
- Твой красавец, значить. И тебе он жалок, значить. А этот-то... что лохматый так и не жалок? Что ж, не так она его рожала чтолича, как твоя? Не так он у нее сиську сосал, как твой? Да чтоб тебя за эти слова!..
И пошла его песочить, и пошла! А острая на язык была! Что ж на него только ни обрушила! Постоял он, постоял, посмотрел так-то на неё, да повернулся и ушел. А наш хозяин Владимир Иванович слышал все это да как начал хохотать:
- Дуняш, это ж мировой судья! Что ж ты так с мировым-то?..
- Да черт с ним, что мировой! Такие слова обидные матери выпалить!
Никак не успокоится, а Владимир Иванович все смеется:
- Ну, молодец! Ну, отутюжила мирового!

Прошла неделя, может, и две... Как-то прибегають девки и кричать:
- Раненых на вокзал привезли!
Как пустилися мы к железной дороге!.. А там и вправду их из вагонов выгружають. И кто побогаче, уже подарки нясуть, гостинцы разные.
А через месяц уж столько их привозить стали, что хоть цельный день встречай.

Взяли на фронт и нашего хозяина. Пришли на фабрику какие-то мужики, на палатки, где пенька хранилася, навесили большие замки, печати нашлёпали, а нас домой отправили. Пришла я, рассказала всё мамке, а она и говорить:
- Ладно, проживем как-нибудь. Вон, бараки для солдат строють, шшепок оттудова с Динкой навозите, так больше барыша будить.
И начали мы топливом запасаться. Бывало подъедешь к баракам, как навалишь этих шшепок!.. А если плотник добрый попадется, как отрубить тебе шшепку здо-оровенную!.. а мы ее - на санки и домой. Съездим раз, другой, третий... цельный двор этих шшепок натаскали. Во благодать-то! Кинешь в печку, а она как вспыхнить, как затрешшыть!

Но мы их по чём зря не жгли, больше кылками топилися, из сосонника по-омногу их натаскивали. Как только начнуть ёлки осыпаться, вот тут и лови момент. Граблями наскребешь кылок, в постилку натаскаешь, завяжешь, ляжешь на спину, голову подсунешь под узел и катаешься по земле, пока ни поднимисся Ну, наконец, бочком приноровишься и встал, и-и побежал. Да наперегонки друг с другом, чтоб еще успеть сходить, подруга-то вон сколько постилок принесла, надо и мне.

А за Рясником буркала* был глу-убокий, должно с дом пятиэтажный, и к нему мужики на ночлег лошадей гоняли. За лето он просыхал и так, что бывало идешь возле, а трава под ногами аж хрустить. И вот мужики-то сидять там ночами, цыгарки курють, да видать и бросють какую, буркала этот и загорись. Зашумять по деревне: буркала горять, тушить надо! А кому? Да собяруть нас таких-то... девчонок, ребят, мы и носим воду, заливаем. Увидишь где огонек пробивается и плеснешь на него... Да нет, тогда мы еще не знали, что это торф и что им топиться можно, это только потом обызрели, стали в печках жечь.

А о бараках вот еще что помню. Выстроили их тогда на Ряснике неподалёку от нас и сразу стали в них солдат пригонять. Сначала они вольные были, в любой конец входи-выходи и мы бегали туда за бельём, выстираешь кое-что солдату, а он заплатить. Но случалось и так: выстираешь, принесешь, а солдат уже на фронт угнали. И еще ходили мы туда по помои, свинью ими кормили. Тогда же столовых еще не было, и солдаты на кухню с котелками бегали. Поедять, понясуть его к ручью мыть, а мы уже с ведрами стоим, ждем. Возьмешь у него котелок, остатки себе выльешь, а котелок помоешь. И еда у солдат вначале хорошая была, даже куски мяса попадалися, а потом стало хуже, хуже и дело до гороха и чечевицы дошло.

К зиме обнесли эти бараки проволкой и нас туда уже не пускали, но солдаты все равно выносили нам свои котелки, ведь где зря выливать им остатки не разрешали. Дисциплина становилася круче, круче, натянули еще один ряд проволки и даже розги стали применять. Бывало как прибягим утром и видим: нясуть эти розги и ставють в бочку с водой вымачивать. Этими розгами одного даже насмерть засекли и дело так было. Назначили его на фронт, а он и ушел ночью к родным попрощаться, деревня-то его недалеко была. Вот за это и засекли. И даже после революции* памятник ему поставили, написали, что, мол, розгами был засечен за то-то и то-то.

Ну, в начале войны благодать была, даже пироги мы вволю ели и мясца перепадало. Ведь всё тогда купцы распродавали, боялися, как бы немец не пришел и не отнял. А потом голодно стало и что ж мы приладился делать. От нас недалеко бойня стояла, где скот для фронта забивали, так мы пойдем туда, наберем печенки, легких и едим. Но и это вскорости кончилося, да еще в деревне почти у всех скотину поотняли. И сначала отымали у кого три коровы, потом у кого две, а потом оставляли на два двора одну. Да и лошадей поугнали, нечем стало огороды пахать. Правда, к нам по-прежнему приезжал дедушка Ляксей с Масловки, хоть и совсем старенький стал, задыхался аж, но и вспашить, и посадить. Лошадь-то у него старая была, вот ее на войну и не взяли.

Работать в поле стало некому и стали нанимали пленных немцев, австрияков. Попадалися и трудяги, прямо как хорошие хозяева работали, у нашей соседки такой жил. Сама-то она молодая, красивая была, вот про нее и говорили, что она с этим австрияком... А попадалися и лентяи несусветные, Писаренковым раз такого выписали. Бывало, только и ждёть, когда в колокол зазвонять. А церквей-то в Карачеве было двенадцать или тринадцать, и вот как только зазвонють в какой, а он:
- Матка-а, дон-дон! Никс работать.
- Да этот дон-дон, - объясняють ему: - не праздник.  Можить, хоронить кого понесли.
Тогда-то, если хоронили, так обязательно певчих нанимали и покойника звоном на тот свет переводили, а немец этот: не-е, мол, мой не работать. А сколько раз этот дон-дон услышишь? Другой раз и до вечера. Ну что ж, держать такого работничка чтолича будуть? Да свёз его дед назад и обменял.

Много, много пленных тогда работали. И даже на бахше три австрияка пахали, сеяли, косили, на лошадях навоз возили и такими трудягами были! Понятное дело, чем ему там, в лагере сидеть, так лучше - здеся... И сыт будить, и обут-одет, обмыт. Потом, когда война кончилася, обмен на них сделали и наши мужики, которых на войне не побило, возвярнулися. Соседки нашей Нади муж вернулся, Петя Кулабов, Полчка сын. И никаких притеснений им, что в плену побывали не было, как после второй*. Пришел да пришел, и слава Богу.

*1914 год. Россия вступила в первую империалистическую войну.
*РазмелЮжжить – Разбить, измельчить, изранить.
*БуркАла – Глубокий овраг, заросший травой.
* Революция – Переворот 1917 года.
*«После второй» - После Великой Отечественной. 1941-1945.

Фото: Такими могли быть мои предки.