16. Народ-то осатанал тогда!

Первое время, как царя не стало*, люди даже и растерялися: как же теперича?.. без царя-то, кто ж народом править будить? Но находилися грамотные и объясняли: а так, мол, как по другим странам, там же выборные правители. Выберуть какого на три года или на четыре, потом – опять, так и у нас будить. И стал вскорости Керенский* править. Деньги, что при царе были, сразу пропали, осталися одни золотые.

Но потом керенки появилися розовенькие, голубенькие и сразу уж очень неустойчивыми стали. Начинались-то с двадцаток, а миллионами кончилися. Бывало, начнешь за что-нибудь расплачиваться да как намотаешь ленту! Прямо узел цельный, хоть за плечи увязывай да неси. Мужики потом даже стены этими керенками оклеивали и всё так-то шутили: во, мол, богач, деньгами хату оклеил, забор разукрасил. И их уже никто не брал, пойдем на работу устраиваться, так и сходимся на том, кто из продуктов что дасть, хлебушка, конопли, пшенца кружечку.

А потом добрался до власти Ленин*. И разное стали про него говорить, одни, что он хороший человек и землю крестьянам пообещал, а другие, что шпион немецкий и что родители у него не русские, а разве не русский сможить быть для нас хорошим? А еще гадали сколько он процарствуить, и цифру шестьсот шестьдесят шесть сочиняли, вроде так было написано где-то или сказано. Но зима прошла спокойно, а летом...

Летом стали буржуев громить. И начали с Кочергина. А он самый крупный промышленник в Карачеве был, масло гнал, складов с мукой у него много стояло. Помню, как вздорожаить хлеб, так он и пустить его подешевле, и собьёть цены. Злилися на него за это купцы, что тоже хлебом торговали, но ничего поделать не могли. А характер у Кочергина был крутой, своенравный, даже говорили, что горничную свою убил. Провинилася та вроде, он и столкнул её со ступенек. Ударилася головой обо что-то и померла сразу. А у нее брат моряком служил, вот теперя-то и приехал в Карачев, и арестовал этого Кочергина. А жена подхватилася да к Ленину… учились они, вроде, с ее мужем вместе. Съездила, привезла бумагу, чтоб освободили мужа, а его уже расстреляли.

А рассказывали про это так. Будто ехали мужики наши на возах зорькою, а их как раз и привезли в рощу расстреливать, и роща эта... Как идешь на Вельяминово, пройдешь мостик и налево сразу стоить какая-то постройка колхозная, а направо сосонник начинается. В этом-то сосоннике их и расстреляли… раздели и расстреляли. Ну, а жена как ахнула, так и померла вскорости. Что ж, она из благородных была и не вынесла горя.

Осталося трое детей, и потом их поограбили, пообчистили. За кусок хлеба кто что мог, тот от них и ташшыл. И судьба у них плохая была. Один уже взрослый был и не знаю, куда его власти дели, а двое других... Мальчика Васей звали, а девочку Маней, ровесница моя, четырнадцатого апреля по старому стилю у нас день ангела был и бывало к Знаменской церкви её в коляске привязуть, а я сама приду... Ну, а когда они осиротели, зима как раз была, мороз, а Маня эта собралася в платьице белое, в одежонку летнюю, да к матери на могилку. Пала там, рыдала-рыдала... Там-то её и нашли. Привезли домой, а у нее воспаление легких. За три дня и готова. А Вася выжил. Бывало, смеются над ним, как над дурачком каким: буржуйский сын, буржуйский сын!

О-о, Господи! Ведь что тогда делалося! Люди прямо осатанели. Всё ж большевики агитировали: буржуи во всем виноваты, буржуи! Вот народ и не давал прохода этому Васе, никто его и не призрел*. Да разве ж он один в то время такой был? Помню, уже в тридцатых годах в Брянске, недалеко от дома, где мы квартиру сымали, был красный забор из досок, около него еще старые вязы бо-ольшие росли, так под ними беспризорные собиралися. Сколько ж их там было! Женшына одна мне особенно запомнилася, сбежала с девочкой из поезда, когда в Сибирь их везли. И девочке этой всего годика три было, голубогла-азенькая такая! Как вспомню ее, так сердце кровью и обольется. Бывало пойду под эти вязы, возьму её, принесу, посажу на лежанку, отогрею, накормлю, а она... Ни-ичегошеньки не скажить! И не заплачить даже, только глазенками лупаить да молчить. А сколь таких было! Нет, не могу больше и вспоминать.

А что тебе еще о буржуях?.. Когда начали громить крупных, то те, кто уцелел, стали разбегаться, разъезжаться, уходить. Они ж грамотные были, дело знали, да и деньги у них водилися. Помню, Васька как-то рассказывал... А был он такой тихий, уважительный, подхалимистый и хозяин, у которого мы работали, любил его за это. Так вот этот самый Васька уже в тридцатые годы поехал как-то в Москву, да и встретил там своего хозяина. Глядить и глазам не верить, а тот:
- Ну, что ты глядишь?
- Да вот я... признаю, вроде...
- Точно ты признаешь, -  стоить тот сытый, ухоженный.
- А мы-то думали...
- Вы думали... – засмеялся: - Как были вы разинями, так и осталися. Обводят вас вокруг пальца, и будут обводить. Ладно, приезжай-ка ты ко мне, будешь таким же верным, как раньше, так дам тебе квартиру и всё, что надо. 
- Да куда мне, - Васька-то: - Язва у меня, жить-то сколько осталося...
- Ничего, приезжай. И язву твою залечим.
Во как, милая. Сумели некоторые приноровиться к новой власти, голову не теряли, а кто не сумел…

Тут-то, под Карачевом помешшик Бломин жил. И была у него до революции крупная ферма породистого скота. Когда его имушшество растаскивали, так кто-то продал нам корову от него красно-бурого цвету и говорили, что Бломина этого в Сибирь упекли. Ну а потом, когда мы уже в Брянске жили, приехала я как-то к своим на Рясники, а свёкор и рассказал. Как-то остановился возле их ворот мужик, на лошаденке дрова вёз. В лапоточках, в полушубке. Остановился и идёть к хате, а свекор как глянул!.. Да к свекрови:
- Настя, глядикося! Это ж Бломин!
Свекровь вышла и видить: стоить старичок худенький, седенький... И оказалося, в соседней деревне этот Бломин живёть помаленьку, вот и дровец как раз вёз на старенькой лошадке. Видать не совсем его ликвидировали, а только раскулачили*.
 
Ну, а про Кочергина вскорости слухи пошли, а Бережанские мужики такое рассказывали...  Ну да, про которого тебе уже говорила, что он мукой торговал и Казанскую церковь электричеством осветил.  И вот рассказывали, будто ехали они раз на зорьке мимо сосонника, в котором его расстреляли, дрова из лесу везли, и кто на возу сидел, кто за возом шел. Едуть, значить, и вдруг видють: из сосонника всёодно как тени выходють. Выйдуть тах-то из-за дерева боком-боком и спрячутся, выйдуть, вроде как помигають и опять растають. И вдруг одна отходить ото всех да прямо к ним! Мужики так и поостолбенели. Узнали Кочергина-то! Он же тучный, здоровый был, вот и идёть теперя к ним в кальсонах белых, в рубахе нижней, и рана на груди... прямо от сердца полоска красная по рубахе стелицца. А лошади-то как шли себе, так и шли… но мужики видели, как дошел он до кювета и остановился. И растаял. Вот потом и пошли слухи: Кочергин объявился, Кочергин объявился! Да и другие поговаривать стали, будто тоже его видели, являлся и бабам каким-то. Врали ль, правду ль говорили? Кто ж их знаить. Но только на рошшу ту и до сих пор указывають.

*Отречение Николая второго от власти в марте 1917года.
*А. Ф. Керенский - Председатель Временного правительства после февральской революции 1917 года, вплоть до большевистского переворота в ноябре того же года.
*Владимир Ленин (1870-1924) - Лидер большевиков, глава советского правительства (1917-1924).
*ПризрЕть – Приютить, пожалеть.
*Раскулачивание – С 1928 года политические репрессии, применявшиеся в административном порядке к крестьянам