20. И опять - на Украину

Ездили мы на Украину еще не раз, там же посытнеича было, чем у нас. Как-то приехали, нанялися работать к одному хохлу и договорилися на тридцать пудов пшеницы за лето. Хозяин попался хороший, кормил нас вволю и хлебом, и молоком, но проработали мы у него только с неделю… А вот почему. Раз так-то к вечеру как наскочила банда на хутор, как завязался бой! Хозяин и кричить нам: скореича, мол, на чердак лезьте, там пули не достануть. Вот и отсиделися там, живы осталися, а у хозяина лошадь убило, да и мать чуть ни шлёпнули. Она ж глухая была, как печка, и когда бой шел, то вышла на улицу, да бродить себе как ни в чём не бывало. Но слава Богу, не задело её пулей, привели потом в хату.

На другой день пошли мы в Константиновку за своим барахлом, пришли, рассказали все дяде, который нас приютил, а он и говорить:
- Заработать-то пшеницы вы, конечно, заработаете, а вот вывезти её вам не удастся, банды отнимут. Нанимайтесь-ка лучше поближе, чтобы заработанное можно было на себе перенести.
Подумали мы, подумали... И вправду, сколько ж банд-то шатается! И нанялися километра за три от Константиновки свеклу полоть. Но мамка недолго проработала. Тогда ж жарко было, как раз засуха начиналася, все горело без дождя, а мамка крепко жары боялася. Как солнце вспячёть, а с ней и плохо. Да и Динка еще мала была, вот и пришлося мне одной работать.

И заработала я за лето три мешка пшаницы. Осенью взяли мы пуда три на плечи, поехали домой и опять повстречалися с махновцами. 
И так дело было. Ехали мы на поезде, ехали и вдруг взрыв... как бомба всеодно разорвалася. Остановился поезд, началася стрельба и приходить начальник поезда, говорить:
- Мы будем стоять здесь долго, пути разобраны. До следующей станции пять верст. Кто не хочет попасть под махновские пули, может уйти пешком.
И просить записку снести начальнику станции… помню, станция та называлася Панутино. А уже вечерело, но некоторые всё ж собралися идти к этому Панутино, да и мамка всхватилася:
- Девки, пойдемте!
А я против:
- Никуда я ночью не пойду!
Динка тоже... Ну, поругалася она, покричала на нас, да и всё, осталися мы. Всю ночь стреляли, но к поезду махновцы так и не подобралися, а на утро... А на утро привезли на дрезине тех, кто пошел к станции. Всех порубал проклятый Махно!

Когда дорогу справили, поехали мы дальше, но проехали станции три, а на четвертой нас и ссадили. Что делать? Ночь уже, куда ж идти-то? Да легли прямо на землю, подложили свои сумки под головы и заснули. А утром проснулися… Крепко ж есть хоцца! Только в голове и крутится, что б такое проглотить? И опять пошли побираться, только на этот раз мамка не просто просила, а гадать стала. И столько нагадала! Даже сало подавали, яйца. Поели мы, а к ночи прицепилися к товарняку и на пятый день добралися до Орла, а там и до Карачева.

Побыли дома с недельку и опять поехали на Украину за нашим хлебом. Приехали, а там и хозяин воить, и хозяйка, хлеб, двух коров, поросенка, кур… всё повымели отряды какие-то! Но все ж дал нам хозяин немного кукурузы, с тем-то и наладилися домой. Доехали до Константиновки, попросились переночевать к одним, а рядом с ними евреи жили. И стали эти евреи нас просить:
- Оставайтесь у нас. Ничего с вас брать не будем!
Принесли нам подушки, одеяла, простыни:
- Только, когда будут стучаться, открывайте дверь и говорите: мы тут живем, мы одни.
И потому должны так говорить, что если банда какая налетала, так сразу убивали коммунистов и евреев, а раз мы русские…

Уговорили они нас, согласилися мы. Чего ж не пожить-то даром? Вот только топлива совсем не было, но все ходили к терриконам*, в них же мелкие кусочки угля попадалися. Бывало сидять люди вокруг этого террикона и разрывають его, как куры, кто ведро наищщыть, кто два. А на базаре шшепочки продавалися, да и в терриконах их можно было найти. В шахтах-то, когда уголь роють, то ставють подставки деревянные, а когда они ломаются, их с породой и выкидывають. И вот копаешься, копаешься, глядь... чурбак и найдешь. Потом откулупнешь от него шшепочку, положишь в печку и сидишь, раздуваешь, пока уголь ни загорится.

И прожили мы у этих евреев должно недели три. Но уже и на Украине с едой плохо становилося. Пойдем на базар, а там как завидють хохлас с хурбой... вязёть продавать что-то, как накинутся на него! И хохла не видать, и телеги, пишшыть где-то там… И расташшуть всё, размятуть за минуту. Раз и мы так кинулися, но куда там! Мамку чуть не задавили. Да и в деревнях плохо стало. Тогда ж банд разных ну столько развелося, так грабили стали, что и высунуться из дома не давали. Вот и собралися мы домой.

Приехали на Масловку к дяде, а там как раз картошку рыли, и год урожайный был. Нанялися к одним, и столько картошки заработали! Потом наносили кылок из сосонника, привяли коровку с Масловки... Да это, когда стояли солдаты в нашей деревне, то у нас хохол жил по фамилии Грицайка. Пожилой был и нас очень любил, а когда уезжал, то и говорить мамке:
- Уж очень детей твоих жалко. Зачахнуть* без молочка. Есть у меня деньжата, а на что мне они? Будем за бандами гоняться, убьють… Пойдем-ка с тобой на ярмарку... - А как раз ярмарка была на Неутолимую. – Купим телушечку, выходишь, вот и будуть детки с молочком, а меня добрым словом помянете.
И пошли они на ярмарку, привели тёлушку. Ну, а когда тифом мы болели и за нею некому было ухаживать, забрал ее к себе наш дядя, а теперя, когда с Украины мы вернулися, у нас и коровка с молочком. Так рады были! Привели её домой, заготовили сенца, да и дядя цельный воз дал за то, что теленок у них остался, вот зимой и пошло... Нальёть мамка молока в бутылки, понесёть к военным, продасть, купить хлебца, а иной раз и булочек, мы и сыты. Так что зиму хорошо прожили, только… Крепко ж по братцу скучали, и мамка часто плакала.

И ездили мы на Украину до самого голода, что там случился...Что о нём знаю?
А был он кажется в тридцать втором, тридцать третьем, когда я уже замужем была и жили мы в Боровке. Соседка наша тогда прислугой служила у начальника, так она-то и рассказывала. Как-то присылаить ей племянник письмо с Украины: «Тетушка, пришли ты нам, пожалуйста, хоть шулупаечек!*» Ну, насбирала она кой-чего, поехала. Идеть по деревне, а ни-икого нетути. Пустая деревня. Пришла к своим, а у них соседки сидять, да как схватили её узлы, как начали их трепать! И глаза-то у них, как у ненормальных! Вот и порасташшыли всё, что привезла. Племянник уже помер, да и у соседей двое маленьких… Так что ж они? Мальчонку разрубили и съели. А у соседки нашей осталася в живых только племянница, её-то и привезла она оттудова. Когда ехали мимо одной станции, так возле в буртах свёкла сахарная лежала, и была уже гнилая, но люди всеодно в ней копалися, таскали и ели.

И ещё знакомая рассказывала. Как раз в то время голодное муж у неё помер, осталася она с двумя дочками маленькими. И подошло такое, что помирають с голоду! А тогда детей беспризорных собирали в вагоны и увозили куда-то, вот некоторые даже бросали своих, авось подбяруть и выживуть они. Так и она надумала. Посадила своих девок на станции и говорить: сидите, мол, а я пойду поишшу что поесть. Пошла по рельсам, а у самой ну так тяжко на сердце, так тяжко, что сил нетути! Отошла с километр... паровоз навстречу пыхтить. И решила: брошусь под колёса! Помолилася Богу, что б девок её сохранил, перекрестилася и-и под него! А её ка-ак швырнуло назад!.. Опомнилася. Ляжить в кювете, поезда не видно, никого нетути. Да вернулася к своим девкам, а они как сидели на лавке, так и сидять, плачуть. Бросилися к ней: «Мамочка, что ты принесла?» Да взяла их и пошли побираться. Где дадуть, где откажуть, а за день всё-ё кой-чего да насбирають. Весной мало подавали, а к осени полегче стало, кто огород убрал, кто пшеницу скосил. Так-то, милая, видать Бог по-другому за неё рассудил, когда она его просила. Ведь неизвестно, подобрали б её девок в вагоны? А если б и подобрали, выжили б, нет ли? А так спасла дочек, выходила, вырастила и слава Богу!

*ТеррикОны – Горы шлака около угольных шахт.
*Чахнуть - Становиться чахлым, хилеть.
*ШулупАйки – Очистки от картошки.