21. И по деревням, и по вагонам...

Ездили мы на Украину должно и в году двадцатом, мне уже почти семнадцать было. А вот зачем. Сестра тогда уже работала на военной базе и туда привозили шинели, гимнастерки с убитых, простыни старые, а девчонки всё это пороли и кто помастеровитее, чинили. Бабка-то какая положить заплатку на штаны, так сразу та и видна, а эти мастера вырежуть ее каким-нибудь манером, настрочуть машинкой, потом смотришь, вроде, как и заплатка, а по-другому смотритчя. Ну, а когда Динка порола, так клочки какие и спрячить под одежду, под юбку. Навешаить, принесёть домой, а мамка из них и сошьёть что-нибудь… Да нет, машинки у нас не было, всё на руках стягали, а потом отвозили на Украину, на хлеб меняли. Наменяем, а как назад везти? Отбирали ж, если банды наскочуть, вот и прятали возле себя. Сунешь туда-то фунтик муки, туда-то горсточку, прицепишься к товарняку и едешь. Если где ссадють, так и не возмущаесся даже, будто так и надо. А ведь обязательно за дорогу раза три, четыре сгонють, вот тогда и сидим, ждем, когда опять случай подвярнёцца. И все бы ничаво, но крепко ж ко мне стали приставать и солдаты, и блатные! Так что?.. подойду к паровозу, мазута горсть зацеплю, да и разукрашу лицо. А раз так-то мажусь, солдат проходить. Остановился, посмотрел на меня, посмотрел да и говорить:
- Ну что ты мажешься? Такая ты еще и лучше.

А как-то увязалася с нами на Украину сестра двоюродная Дуняшка, и собралися возле мамки три девки… как квакуха с цыплятами. Ну, подходить товарняк, а она:
- Девки, цепляйтеся!   
Всцарапалися мы кое-как, закрылися двери, тронулся поезд. Осмотрелися… а вагон солдат полный! Вот и полезли к нам. Как начали шшыпать, как начали! Мы кричать, мы реветь! Ничаво не помогаить! Так спасибо командиру... Как выхватил наган да как гаркнить:
- Если еще кто-нибудь их тронет!.. Застрелю!
А сам побледнел, трясётся! Солдаты чуть и поутихли. А поезд-то всё мчить себе да мчить. Ну, наконец, остановился. Только дверь отворилася, а мы ка-ак сыпанули оттудова кубарем! А ночь уже, темно. Куда деваться? И тут опять командир тот выпрыгнул из вагона да к мамке:   
- Куда ж ты их везешь? Есть у тебя толк-то?
А мы стоим, глаза вылупили. Посмотрел он на нас, посмотрел, да говорить:
- Ну, ладно. Пошли в вокзал.
По-отоптали мы за ним. А в вокзале этом народу разного! В покат ляжать, ступить некуда. Но все ж приткнул он нас в уголок, где посветлее и там-то отсиделися до утра, а утром снова прицепилися к товарняку и поехали.

И согнали нас уже возле Константиновки. Пошли по насыпи. А насыпь эта такая высокая была, должно, с дом пятиэтажный. Идём мы по ней, идем и вдруг видим: внизу едить обоз, а на него банда наскакиваить. Грабють эти бандиты обоз, а один заметил нас и ну карабкаться к нам по насыпи! Как пустилися мы кубарем на другую сторону, да вниз, вниз! Скатилися, чуть опомнилися, а тут бабы гуртом идуть. Рассказали им про бандитов этих, а они:
- Ишь какие смелые! Да разве можно ходить одним по железной дороге? Мы, когда на базар идем, то цельной когортой сбиваемся. Да и мужики артелью ходють.
Во как, милая. Ели б ни обоз, попали мы в руки к бандитам.

Ездили на Украину и по соль до станции Бахмут, туда как раз пульмановские вагоны ходили. Бывало, как дождёмся их в этом Бахмуте, так и наменяем соли, а чтоб ее не отняли, вот что приладилися делать. Возьмём два куска холстины, прошьём полосками длинными, а когда наменяем соли, набьём их, обвяжемся под грудь, вокруг рук, ног, вот и едем с этой поклажей суток пять. Если наскочуть и начнуть отбирать, то ташшуть-то мешки, а мы им зачем? Тормошить нас надо, развязывать, а зачем это грабителям?.. А Сенька, мой будушшый муж, в кузне тогда работал и вот что приладилися с ребятами делать. Наденуть шинели военные, поедуть, набяруть соли кусками, а когда наскочуть грабители, то говорять: «Осторожно, это не соль. Это квасцы для пайки железа». Бандиты и отстануть. Прохитренные ж были!

А раз соседка наша говорить:
- Ну что вы так далеко ездите? Я за три дня управляюся. Хотите со мной?
Мы, конечно, подозревали, что она как-то нечестно это обделываить, но все ж поехали. Доехали до станции Змеевка... за Орлом сразу, а она:
- Дальше не поедем, здеся ждать будем.
А приехали с вечера. Ну, ночь кой-как пересидели, а как только зорька занялася, вотон, идёть поезд. Остановился. И сейчас же наскочил на него отряд этот, который всё отбирал... Кто такие? А кто ж их знаить! Бандиты, должно. Разве ж хорошие люди стануть грабить? Но больше в моряцких формах, с винтовками.

И вот вскочили они в вагон, да как стали сумки у баб и мужиков хватать! Плач, крики, выстрелы! Дети рявуть, бягуть куда попало. Одну бабу ка-ак шматанули, так она со своими узлами и вылетела из вагона, растянулася. Жиьа ли осталася?.. Ну, а соседка наша шепчить: пойдемте, мол, пора. Видать, самый момент настал. Забежали мы с другой стороны, а она хвать мешок из тех, что отряды отобрали! В суматохе-то кому ж до неё дело? А мамка и с места не стронулася. Как же хватать  после того, что видела? Да говорить нам:
- Дети, поехали назад. Не хочу. Пускай хватають те, кто можить, а нам соль такая и в глотку не полезить.
А тут как раз товарняк приостановился в нашу сторону. Попрыгали в него и поехали назад. Ну а соседка приехала следом и говорить:
- Так вам и надо, дуракам. Они ж все равно отбирають, промотряды эти.
Во, видишь, и вспомнила… Говоришь, не промотряды, а продотряды*? Им советская власть по деревням велела? Ну, значить, и по деревням, и по вагонам.
 
*1918-й год. Военный коммунизм. Начинается голод. Власть вводит продразверстку и продотряды (вооружённые группы, состоявшие из рабочих, солдат и матросов) должны отбирать излишки хлеба у крестьян. Люди пытаются прокормиться торговлей, едут по деревням, покупают или выменивают хлеб, а их называют «мешочниками», преследуют как «спекулянтов», устраиваю облавы.