Филипп Иваныч

 
Снег пеленой валит за окном. Уже без надежды и даже без злобы — за столиком, придвинутым торцом к столу начальника, я тереблю подборку справок и слежу за выражением его немного выпуклых стихийно мутных тёмных глаз. Их застилает торжество: начальник перечитывает шифровку от посла.
 
Снежинки петляют в открытой фрамуге и, безрассудно влетая в неё, таят заодно с надеждой отбиться от его раздумий вслух, от назиданий, указаний. Говоря высоким стилем – ужин с Гришей и Серёгой накрывается ушатом. Не говоря о встрече с Леночкой.
 
А на настенных часах кабинета благовестит семь сорок пять. Это означает: на стол в «Пекине» подали три порции пельменей, и одну из этих порций, не допуская остывания и даже опадания пара над пельменями, сейчас разделят пополам. Надо ж было свалиться шифровке, а мне от двери развернуться и пойти – уже в дублёнке! – на верещавший телефон.

Во рту распространяется вкус пекинского пельменя, раскидистого, сочного, с букетом двух десятков трав, оседающем на слизистой. Обедал я в районе двух, а какую сплёл легенду! Жена ждала не раньше часа!
 
В верхней свободной от текста части долбаной шифровки как скрижаль завета сияет напечатанная крупным красным шрифтом резолюция министра: «Прошу Ваших предложений. Срок два дня».
 
Начальник дочитал шифровку и прикрыл глаза. Мечтательно дрогнув губами, бровями, вновь открыл их и сказал: — Ну вот, посол теперь торопит, — и протянул шифровку мне. Ничего особо нового: посол торопит с подписанием. Встало понимание: ни пельменей, ни букета, не говоря о встрече с Леночкой.
 
— Срочно готовь записку в ЦК, — он поглядел на ежедневник: — десять утра у меня не занято. И проект решения – с учетом выводов посла, перепиши отсюда вот. Да, и постановления.
 
 В ту пору любой мало-мальски заслуживающий внимания вопрос решался на одной шестой обитаемого шарика посредством коротких записок в ЦК с прилагаемыми к ним проектами решений, постановлений правительства и обязательными визами всех, кто будет исполнять. Поэтому теперь мы будем именовать её Запиской, а его – Решением (и Постановлением).

Перекинув на листок заклинания посла, добавляю слово в слово для Решения ЦК: «Предоставить кредит Турции на расширение Искендерунского металлургического завода с рассрочкой платежа на двенадцать лет».
 
 — Филипп Иваныча встряхни, — начальник на пол тона, но возвышает голос: — успеете?    
 — Должны успеть, — дёрнув веками у глаза, ближнего к начальнику, добавляю к пантомиме налёт тревоги в голосе. Знаю – это не укроется от чутких глаз начальника, его натасканных ушей, и расчет как раз на это: не всё так просто в этом мире.

В его парящем мутном взоре на мгновение мелькает что-то близкое к сочувствию.
 
Почему ж не поиграть с ним? Текст Записки я слепил ещё позавчера, шифровка, в общем, ожидалась: был зондаж, другие признаки, что турки, наконец, обратятся за кредитом. Тогда же он и отпечатан, но за поздним вечером пребывает за стальными дверями Первого отдела. Извлечь его оттуда вечером? Естественнее застрелиться. 

Мы вздрагиваем оба: робкий цокот ноготков по дверному косяку. В дверь тычется головка Лены с тёмными глазами, немного виноватыми: — У афганцев что-то срочное... на пять минут, Георгий Яковлевич? — и скользит как бы случайно по моим глазам: в «Пекин» успеем? Нет? А после «Пекина»?
 
Начальник изумлённо вскидывается: — Я вас не понимаю, Лена, у нас же Записка в ЦК по Турции, проект Решения ЦК и Постановления! Какие тут у вас афганцы?

Лена округляет тёмненькие глазки: — Владимир Власович и Герман.
 
— Да что у них опять там... сегодня не соединяйте!
   
Головка Лены тонет в сумраке междверного пространства – ни кивка, ни вздоха, – и с робким щелком дверь захлопывается.
   
— Справки ты оставь, — говорит начальник, — постараюсь проглядеть. Да, — поддев из пиджака длинный ключ с двумя бородками, переходит к сейфу. Достаёт оттуда папку, полистав какой-то текст, жизнерадостно кивает на листки в серёдке: — Мой доклад на партактиве, впиши в Записку весь абзац, вот, гляди — отсюда и, я думаю, досюда.
 
Росту в нём под метр семьдесят, размер примерно сорок пять. С подъёмом пройдя по страничке глазами, рафинированным ногтем водит по любезному абзацу выступления, там значится: «Реализация шагов на расширение сотрудничества и солидарности народов. Учитывая эволюцию воззрений наших оппонентов, решительнее пользоваться расслоением элит в буржуазном лагере».
   
— На, возьми, впиши в Записку. Кому-то эта фраза показалась смелой, помнишь? А посол как раз подчеркивает. А как ты думаешь, концовку, — он подушечками пальцев чешет атакующую макушку и затылок плешь, перекрытую неважными посеребрёнными волосиками. Я стою, смотрю на это, но уже он чешет в ухе, изучает кончик ногтя: — концовку мы должны включить, вот это: «ради дела мира»?
   
Ну, мать твою учителку. Пельмени всё дальше уходят в прошлое. Не видать мне Леночки – ни в «Пекине», ни потом в комнатке её в Трехпрудном:
 
— Мне кажется, Георгий Яковлевич, — в признательном, польщенном голосе я обозначаю и некоторую растерянность, но во взгляд впускаю – не акцентируя, слегка – намёк на восхищение: — тут прерогатива самого ЦК.

Конечно, безопасней сосредоточиться, напыжиться, бровями, взглядом подтвердив, насколько это всё всерьёз. Начальник кидает пристальный взгляд. Поздно, я уже напыжился.

— Слу-ушай, – говорит начальник и замолкает на минуту, а может быть, на полторы, — но мы же должны давать предложения!
          
В дверь тычется головка Лены, тёмные глаза её не то, чтобы испуганы, но напряжены: — Звонит Брызгалов из ЦК, по Афганистану.
 
Начальник на цыпочках пятится к креслу, обреченно поникает в нём. Закатив совсем под веки свои тушёные глаза, слабым голосом взывает: — Что-то я вас, Лена, не понимаю в последнее время... но вы сказали, что он занят?
 
– Сказала, что у нас начались переговоры.
– Не спросил, какие?
   
– Да, Георгий Яковлевич, но я ему ответила, что уходила ксерить.
   
– Слу-ушай! Молодец! Скажи, к нему пришел посол Египта. Но мы ему перезвоним.
 
Головка Лены тонет в сумраке междверного пространства, начальник возрождается, бумаги убирает в сейф, проникновенно заключает: – Я тебя прошу – душу вложи!
 
Неужели занавес? Леночка в предбаннике нахлобучивает траур. Разбрасываю руки в стороны: – Лен, ну, что я сделаю, ну одолели вороги.
 
Сокамерникам объявляю, возвратившись в комнату: – Вроде по домам, ребята. Борь, с утра впиши в Записку абзац из выступления, а я займусь Решением и Постановлением. Аркаш, впихни вот эту хрень в возможные вопросы для переговоров.

– И невозможные ответы, – улыбается Аркадий угольками цепких глаз, – Записку не показывал?

– Час ещё сидеть, шлифовать формулировки? Справульки пусть пока зубрит.
 
Аркаша, в общем, из конторы, но пашет наравне со всеми. Турки это тоже видят и держат, вроде бы, за «чистого». Пригодится, когда поедет в страну.

– Пускай зубрит, – Боря мстительно кивает лысоватой головой гуманоида из мультика.
   
А время – полдевятого. Люди жадно поедают последние пельмени, наверно кто-то повторит, а водочка ещё прохладна, а говорят о кризисе в московском «Спартаке», об очередной замене Главного Портрета... сижу, пишу проект Решения (и Постановления, поскольку текст один и тот же).
 
Дома на кухонном столике лежит записка от жены: «Если ты пришел пораньше, то значит, прочитаешь. Ужин не готовила, так как ты задерживался. Ушла проведать деда, пиво в холодильнике, пельмени в морозилке, расслабляйся, не скучай, буду около одиннадцати».
 
Пельмени от «Останкино», но пиво «Жигули», ура. На остаток вечера есть «Вьеварум» Эйдельмана. Почитать, согреть постель, запустить жену с метели...

С утра несу в перепечатку. Минуты убегают, а я стою, не отхожу от окошка машбюро. Наконец, спасительный, чуть истеричный выкрик: – Исполни-итель! – готов проект Решения (и Постановления).

Время девять двадцать две. На пороге возникает Аркадий с кипою листков: – Справочки, справулечки, справи-ищи!
 
Пробегаем вместе с ним по диагонали. Время – полдесятого, Борис несёт Записку: – В полторы странички втиснулась.
 
– По тексту удалось пройти?
   
– С текстом всё путём, но вот тут одна хреновина, – Боря тычет пальцем в конец четвертого абзаца. Я читаю весь абзац: «По информации посла военные круги, близкие к правительству», а дальше вместо: «чинят препятствия», вижу: «шлют приветствия».

Решение приходит сразу: – Карандашиком пометь, пускай начальник развлечется. Я побёг к Филипп Иванычу.
       
До десяти – минут пятнадцать. Филипп Иваныч за столом у широкого окна: под шапкою седых волос – благообразная картофелина с умеренными выступами носа, лба и подбородка. Рука Филипп Иваныча крепко держит пальцами перьевую ручку «Паркер». Вместе с локтем и предплечьем «Паркер» упирается в белый лист бумаги, удерживая торс хозяина близко к вертикали. Шепчутся завистники: чернила, дескать, в этом «Паркере» никогда не сохнут, хотя не обновляются, поскольку не расходуются.
   
Впрочем, не совсем он чист этот белый лист бумаги, и брешут злопыхатели: вверху начертан заголовок: «в ЦК КПСС» – размашисто. Удивляться нечему: Филипп Иваныч утро начинает с написания чего-то очень сильного. Берёт заслуженный тайм-аут. Без одной минуты шесть листок непоправимо, поскольку тщательно, сминается и бросается в корзинку, бросание сопровождается кряхтением и мирным вздохом.
 
Сейчас его глаза опущены к заголовку на листке и полуприкрыты. Но я не виноват. Здороваюсь чуть громче, чем положено с начальством. Да, Филипп Иваныч – зам начальника отдела и курирует меня и Афганистан.

Голова почти мгновенно ориентируется в комнате, глаза Филипп Иваныча поднимаются ко мне и глядят со стариковской виноватой теплотой: — Ну что, э-э... значить... главный э-э, турок, кровь с утра кипит, да? — хотя, какой он нам старик, шестьдесят три года в прошлом месяце отметили — пацан в сравнении с министром.
 
На вступление нет времени: — Вы вчера, когда отъехали, шифровка от посла пришла – по расширению завода.
 
— Шифровка, э-э… по метзаводу? А мне начальник утром, э-э, значить... позвонил.

— Записку в ЦК мы слепили с ребятами, и проект Решения.
 
С некоторым испугом Филипп Иваныч уточняет: — Значить, как же, э-э... Записку и, значить, э-э... Решение?

Кладу перед Филипп Иванычем экземпляр Записки: — Может быть, у вас поправки или, может, дополнения? — и бездушно объявляю: — начальник назначил на десять часов.
 
– На десять? Это, значить, э-э... мы давай, э-э... тогда посмотрим.
 
Говорит неторопливо, на последнем слове фразы – веско, с весомым ударением. Глядит на первую страницу в некоторой тревоге, но доброжелательно и переворачивает. Я деликатно возвращаю и тычу ногтем безымянного в конец четвертого абзаца: — Глядите, вот, Филипп Иванович, видите написано — «турки шлют приветствия»?
 
Филипп Иваныч приосанивается: – Ну, посол тут, э-э... значить... засадил!

– Да нет, тут машинистка.

– Машинистка, э-э... какая?

– Да наша, тут же опечатка.

– А я ещё подумал, э-э... как же турки шлют приветствия? Но ты её поправишь, значить?

– Обязательно поправлю, другие экземпляры тоже.
 
– Ну, ладно, значить, хорошо, э-э... я её тогда попозже почитаю, — он встаёт, сосредотачиваясь, – а то начальник будет, э-э... значить, э-э... волноваться.
 
Выгнув спину, Леночка запрокинула головку, а глаза, немного выпучив, обратила как бы вдаль. Это означало: начальник в настроении, повелевает стоя. Внимательная девочка, на то и секретарша. Провожает нас с Филиппом сочувственной гримаской. Фигурка тоже, Боже ж мой.
   
За столиком, придвинутым торцом к столу начальника, за которым я вчера упивался указаниями, сидит, слегка откинувшись, но не акцентируя, Ковальский Виктор Казимирович. Он представляет «Тяжпромэкспорт», который ждёт отмашки, чтобы подмахнуть контракт. Дело в госкредите: согласится ли ЦК с нашим предложением – предоставить туркам рассрочку платежей. 
 
С болезненной мутью в набухших глазах начальник гонит в телефон: – Это ж целый завод получается! Кто же без кредита? Реализация шагов на солидарность и сотрудничество. Да причем тут деньги? Я вас, между прочим, не понимаю в последнее время. Да, эволюция воззрений, нет, посол настаивает, нет, воззрений эволюция... – и трубка, заполняемая нервными гудками, плюхается на рычаг: – Говорит, не завизирует! Но Жаров – это не весь Минфин!
 
Так, начальника послали, мелочь, но приятно. Жаль, при всех, кого-то выберет разбавить раздражение. Быстрей бросаю в топку первое, что приходит в голову: – Илиодор с его начальником недавно из Египта прибыли.
   
Илиодор как замминистра курирует и наш отдел.
   
– Без тебя не знают! – но с мысли я его срываю. А он срывает трубку прямого телефона: – Илиодор Анатольевич! Мы, да... мы, нет... как вы велели... да-да, Записка на столе. Но этот Жаров, из Минфина, да, Жаров... не визирует. Может, вы бы... да, на Кононова! Вы в Каире только что...
   
Задумчиво поглядывает на моё лицо: – Кононову позвонит, – и вперяется в Филиппа:
– Записку посмотрели?
 
– Э-э... да, там, значить, э-э... опечатка.
   
– Виктор Казимирович, – начальник чуть кивает лобиком в сторону Ковальского, – пройдите и вы по Записке, пожалуйста.

Передаю листки Ковальскому.
 
– Ну а вы, Филипп Иванович, с Госпланом переговорили?
 
Филипп Иваныч приосанивается: – Как вы, значить, поручили, утром, э-э... Гиоргий Яковлевич, я, значить, э-э... звонил в Госплан, э-э, насчет ресурсов... там, значить, э-э... поддержат. 

Взгляд начальника скользит по исполненному значимости лицу Филипп Иваныча, копается в его морщинах, крепких и широких, постепенно наполняясь несказанной мукой. Решил меня не дёргать, кажется. Конечно, я ему нужней, пока Записка не отправлена.

Перелистывает пальцем какую-то справчонку: – А почему тут не указано количество монтажников? В вашей справке по заводу! – перст начальника выбрасывается прямо в грудь Филипп Иваныча, – сколько там у нас монтажников?

Филипп Иваныч изумлённо и беспомощно откидывается – как если бы в грудь вонзилась стрела и пригвоздила к спинке стула: – Дак ведь кто же, это, значить, может знать, э-э... Гиоргий Яковлевич?
   
Букву «Г» он выговаривает опасно близко к букве «Х», возможно – бессознательно.

Начальник вдохновляется: — Вы, Филипп Иванович! — перст летит стремительней, стрела втыкается по локоть: — и постоянно мне об этом докладывать! — взгляд, изнывая от отчаяния, перелетает на Ковальского: — Прочитать успели, Виктор Казимирович?

— Да, всё правильно, пойдёт, — кивает тот серьёзным, уважительным лицом.
   
Взор начальника стремительно, а главное – не омрачаясь, пробегает по Записке, достигает вставленного из выступления абзаца, теплея, останавливается и, внезапно содрогнувшись, вперяется уже в меня: – Слу-ушай! Как тут напечатали «турки шлют приветствия»! – призывая нас с Ковальским мелким жиденьким смешком порадоваться вместе с ним. Тут же хмуро обрывает: – А вот этот абзац мы давайте-ка выпятим, – чертит стрелку вверх и вправо, – вот сюда! Понятно? Видишь, как всё теперь заиграло!

Я задумчиво киваю. Он косится на Филиппа: – Я вас, между прочим, не понимаю в последнее время, Филипп Иванович. Какой-то вы равнодушный стали, ко всему безразличный. Вы же с виду вроде бы интеллигентный человек.
   
Замолкает, всё, антракт? Нет, кроткого Филипп Иваныча едва не опрокидывает вместе со стрелой и стулом вспышкою сверхновой: – Это же неуважение! Вы всё провалили Филипп Иванович. Пахать надо, Филипп Иванович, а не бороновать!
       
Турки называют начальника шахин (сокол) – за мелковатость и порывистость, ещё – за юркий острый носик. Выжимая будто тряпку, прячу отвращение из глаз и мускулов лица в заветную баночку под диафрагмой. Заказать очки с затемнёнными диоптриями? Начальнику нравится видеть глаза.
 
Жаль старика не только мне: Виктор Казимирович осторожно намекает: — Хорошо, что с Госпланом согласовали.
    
О, пылкий Виктор Казимирович, зачем же брызгать спиртом на огонь в глазах начальника:

— Допустим, Виктор Казимирович, но это не значит, что мы не можем его критиковать! 
 
Филипп прибегает к отчаянной, довольно решительной форме протеста: дрожащим баритоном он вставляет «значить» перед каждым словом, а «э-э» растягивает так, что глаза начальника начинают чуть вращаться: — А, между прочим... значить, э-э... боронование, э-э... Хиоргий Яковлевич, это, значить, э-э-э... тоже, значить... э-э... операция.
      
Начальник ужасно доволен отпором – тот даёт ему возможность завести зрачки под веки и мрачно усмехнуться: – Какой-то вы формалист, по-моему. Вы же в известной степени интеллигентный человек. Но можете здо-орово нас подвести когда-нибудь!

Филипп, обиженно посапывая: – А мне пойти, э-э... к Илиодору?
 
Начальник режет по живому: – Да мы уж сами, Филипп Иванович, идите, занимайтесь вещами.
   
Пропустив вперёд начальника, выходя в предбанник, я слегка придерживаю Филиппа за рукав. Глаза его влажнеют и поблескивают жалобно: – Какими, значить, э-э... вещами?
         
Наклоняюсь ниже к доброму старческому уху, к подавленной его фигуре – при ширине примерно метр росту в ней под метр семьдесят:
 
– Филипп Иванович, вы ж понимаете, вот вы Госплан утрамбовали, а его Минфин послал. Должен же он доказать всем – всё один своею грудью закрываю здесь. Ну, что вы, право, так расстраиваетесь.
 
Филипп Иванович кивает: – Как же не расстраиваться? А иначе ему будет, э-э... значить, э-э... не так интересно.   

Надо же, Филипп Иванович. А вы – система Станиславского, как вам такое вхождение в образ!
 
Широкий длинный кабинет, в его конце под яркой люстрой с круглыми плафонами – массивный стол Илиодора. Четкие кипы бумаг на столе – по срочности решения. Сам Илиодор – крепкий и внушительный, узловато-хрящеватый, в чуть протертом на локтях сереньком пуловере. Немного всё-таки сутулится – семьдесят один, не шутка. Сильный лысоватый череп, взгляд стальных и цепких глаз. Здесь никто не расслабляется.
   
За длинным приставным столом сидят понурые афганцы – Герман и Володя Власыч.

Илиодор, ссутулившись, молча слушает «кремлёвку», противно морщится, отставив от раскидистого уха трубку сантиметра на три. Слышно, как из трубки выламывают руки: – Вы что, не понимаете? Революция в опасности!
 
Володя Власыч краем рта шепчет вбок начальнику: – По проволоке прессуют, со Старой площади, Брызгалов.
 
Взор начальника уносится куда-то сквозь гардину вдаль, ничего не выражая.

Илиодор бросает в трубку: – Этого я не завизирую!
 
То-то афганцы вчера забегали. Опять всплыла поставка колючей проволоки Кабулу плюс устройство лагерей нашими спецами. С вечера прессуют – «Детский мир», теперь ЦК. А начальник как не в курсе. Интуиция, однако же. Как фокусник из воздуха выхватил предвестника надвигающейся бяки.

Пересохшим дискантом Илиодор бросает в трубку: — А вы меня не пугайте! Я – пужаный! — и трубку, точно жабу, бросает на рычаг.
   
Начальник в изумлении, отчасти непритворном: — Вы с ЦК так говорили?
 
Усмешка добавляет стальным глазам Илиодора какую-то мужицкую мягкую хитринку: — Это не ЦК, Георгий, это аппарат ЦК. Тихой сапой захотели свою Записку обвизировать и в общей куче в протокол запихнуть, к Политбюро. Только в эти лагеря не хватало влезть. Я вечером звонил вчера... в МИДе тоже пока отбрыкиваются.
      
Начальник бережно подмахивает: – Без мидовской и нашей виз к рассмотрению не примут, – и внезапно вскидываясь с руками, заведёнными в стороны назад: – но это не значит, что мы не можем их критиковать!   
 
Окинув нас помолодевшим посветлевшим взглядом, Илиодор проглядывает и визирует Записку, за ней проект Решения (и Постановления):

– Пойдёт. Так что он, твой Минфин? – и накручивает диск. Минуты две воспоминаний с элегантным переходом: – Валерий Иваныч, Валерий Иваныч, вы же знаете нашу болезнь! Есть куда, но нечем! Портфель заказов у «Тяжа» пустой. А тут, ты понимаешь, турки расширять сподобились. Да даже не кредит – так, рассрочка платежа за наши сраные железки. Эффективность? Дай взгляну...
   
Я рисую на листке: «260 %», сую начальнику и тот, привстав, на полусогнутых передаёт Илиодору.
 
– Двести шестьдесят процентов! – гудит Илиодор в «кремлёвку». Да, Госплан двумя руками. Так мы с утра... в одиннадцать? Всё, пишу одиннадцать. Жарову ты скажешь? Давай, пока, я твой должник.
      
Илиодор вцепляется ненавистным взглядом в начальника потом в меня: — Кто считал проценты?
 
– Мы... с отделом расчетов «Тяжа», – я немного ёрзаю, но волчий взгляд Илиодора более-менее выдерживаю.

– Вы хоть врите одинаково, если кто-то копать надумает!
 
Мы выходим в коридор, вдохновенный тенорок недоучившегося трагика резонирует от стен: – Где Филипп Иваныч? Найди его, Георгий, срочно! И – в Минчермет, бегом, немедленно, а потом – в Госплан. И смотри, Филипп Иваныча ни на шаг не отпускай – он нас может здо-орово подвести когда-нибудь!
    
Быстренько перепечатать первую страницу (где турки шлют приветствия) и с Филипп Иванычем – в Минчермет, потом в Госплан. Бориса и Аркадия оставляем обновлять справки для начальника, для Илиодора, для министра, для ЦК и кого ещё Господь принесёт на наши головы. Вертится маховичок, облегчается бумажками. Соскочить бы, да куда? В Институт Востоковедения? Под диафрагмою рождается шевеление усов родного таракана: давай ещё потерпим, прогонят этого начальника, в верчение придёт уют, маховик-то вертится, да худо-бедно укрывает от заботы о еде, три-четыре года здесь, три-четыре – в Турции, пусть Илиодор пытается воевать с реальностью, на то зарплата у него.

Восемь вечера, сидим у Филипп Иваныча. Ноги и нервы немного гудят от разъездов на метро, очередей за пропусками, беготни по коридорам, толкотни в предбанниках.
Ослабляю маску исполнительного-грамотного-усердного работника: передаю Филипп Иванычу дуэль Илиодора с куратором в ЦК.

Он поднимает брови кверху: – А знаешь ты, сколько подобных идей застряло, э-э... в его кабинете?
   
– Нужным-то тоже не сладко бывало, а, Филипп Иванович? 

Он насупливает брови: – Да кто же это может э-э... знать, когда тут, значить, какая э-э... нужная? Главное, значить, чтобы э-э... как бы что-нибудь не так. Илиодор ещё из тех, которые пытаются... – он опять задумывается и твёрдо заключает: – Вот такая э-э... паровоз.
 
В одиннадцать завтра – Минфин, и в МИД. Сижу, пишу докладную министру. Филипп Иванович устал, глядит, как я добиваю бумагу, уходить домой боится. Наконец, звонок начальника по прямому проводу. Филипп неторопливо тянется к накаляющейся трубке:

– Визы, э-э... Хиоргий Яковлевич? А мы, значить, э-э... занимаемся. Да кто же это может э-э... знать? Докладную, да, э-э... мы ещё не дозакончили. Утром,значить, э-э... постараемся, — и тычет трубку в ухо мне.

Перехватываю трубку, оттуда утомлённый непосильными трудами унылый тенор тянет жилы: – Вы всё провалили, Филипп Иванович, какой-то вы формалист, по-моему, вы нас можете здо-орово подвести когда-нибудь…
 
– Несём в печать, Георгий Яковлевич! – перекрываю я родник.

– Так ты, значить, э-э... занимаешься? – полу утвердительно говорит Филипп, начиная подниматься.
 
– Пять минут, и напечатаем.
– Ну, я тогда, э-э... постепенно...

В вестибюле сталкиваюсь с Виктором Ковальским, оба мельком взглядываем на настенные часы – время близко к девяти.
 
– Ну как, собрали визы? – спрашивает Виктор.         

– Минфин и МИД ещё на завтра.
 
Виктор вроде как бы мнётся: – Что-то я не возьму в толк: начальник ноги вытирает об Филипп Иваныча, но держит, перед руководством закрывает, перед кадрами. Пихали же к нему Аскольда? Вот уж был бы зам так зам.

Виктор Казимирович один из тех, кто не продаст. Осторожно выбираю нужные слова: – Вытирает, верно, но и в обиду не даёт. Начальнику, вы знаете, в апреле стукнет шестьдесят. Но пока Филипп на месте, начальника не стронут – не оголять же направление. И наверх не двинут, так что и Илиодору как-то, знаете, спокойней.
   
Виктор мудро усмехается: – Так он у вас получается ключевая фигура?
   
– Филиппа Иваныча мы бережем.
 
Ведь и мне пока он рядом, кроме как от трагика не перепадает мудрых указаний – как переставлять абзацы. Ради дела мира. 

С утра Филипп Иваныч появляется в колодках на груди на темно синем видавшем виды пиджаке: орден Славы, Красной Звезды, несколько медалей – приготовился к Минфину.
    
Докладная и Записка и проект Решения (и Постановления) со всеми мыслимыми визами сданы на подпись вечером. Гриша провоцирует на пельмени и «сян-гу». Ан маховик-то вертится, мать его, опять сграбастает – с самого утра. Сходимся на Сандунах через пару дней. После парилки у Гриши сговорена ответственная встреча с новым неземным созданием. Не беда, что через месяц или полтора создание окажется фригидным или незатейливым, а то и вообще не очень разбирающимся в живописи. Чтобы вышло что-то вместе, это крайне ненадолго. Однако вера в чудо, которое вот-вот придёт, никак не умирает. От прозы жизни всё равно ведь далеко не убежишь, но стремиться к этому надо. Так говорил Гриша. Мне же попросту отпариться от долбаной Записки.
    
Перед обедом звонят от министра: зайти к его помощнику. Тот глядит, не узнавая, едва кивнув на «добрый день». Понятно, человек такой, он всегда предельно занят. Негромко, но отрывисто бросает: – Сейчас же отправляйте. Министр похвалил Записку, сам звонил Георгию Яковлевичу.
   
Так, начальнику – звонок с драгоценной похвалой, мне – подпись на Записке, виза на Решении (и Постановлении!). Иду к себе, трясу бумажками: – Отправляем, громадяне!
   
Но сперва звонок Ковальскому: – Пакуйте ваши железки к туркам, Виктор Казимирович, – министр подписал Записку!
 
– Так их ещё запроектировать, заказы на изготовление разместить по министерствам. На подписание контракта поехать с нами сможете?

Интересный переход. А что я зря крутился тут: – С вашей делегацией? Спасибо, но вы знаете, прежде чем включать, надо сами понимаете. Если бы ваш председатель звякнул нашему любимому?
 
– Так это же само собой!

Оформляю экземпляры, отношу в отправку. Третий экземпляр оставляю у себя, кладу в портфель и опечатываю. Выдыхаю: – Вроде так.
 
Аркадий вкрадчиво пробрасывает: – Что-то мы вас, Георгий Иванович, не понимаем в последнее время.
 
Борис задумчиво кивает: – Совсем не понимаем. Какой-то вы равнодушный стали, ко всему безразличный.
 
– Он же, по-моему, с виду, – удивляется Аркадий, – интеллигентный человек?
 
Боря горестно вздыхает: – Но это не значит, что мы не можем его критиковать!

Да. Встаю и покаянно выбрасываю руки вверх: – Бегу, ребята, виноват! А афганцев мы охватываем?
 
– Бесперспективно, – Боря взмахивает утомлённой правой кистью, – у них с другого боку опять чего-то засвербело.
 
Меня счастливо озаряет: – Так может, мы Филипп Иваныча?
 
Многознающий Аркадий поматывает головой: – Он нас может здо-орово подвести когда-нибудь. Да нет, шучу я, конечно, зови.
   
– Расскажет, как он Вену, значить, э-э... освобождал, – соглашается Борис. Ребята улыбаются, добивают по рублю.

В магазин за колбасой, беру почти без очереди полкило любительской, пол буханки черного, два плавленых сырка, в другом отделе – две Московской. Теперь на Кадашевский рыночек за квашеной капустой и солёными огурчиками – надо же уважить, пахали же ребята эти дни, как папы Карлы.
 
Вернувшись, перечитываю четвертый деловой экземпляр моей Записки – полюбоваться в тишине проделанной работой, знаете ли.

Дрожь бежит по позвоночнику. Закрыв глаза, считаю очень медленно и страстно: «раз, два, восемь!», кошусь зачем-то на окно, снова перечитываю: в Записке в ЦК заветный абзац из выступления начальника завершается призывом: «Дорогие друзья! Товарищи!». С красной строки, Господи. Перелетело с абзацем доклада при перепечатках? 

Мистика! Двенадцать виз! Даже в МИДе проглядели. Наверно решили – нужный почин? То-то сморчки в ЦК удивятся. Может быть, ещё успею вытряхнуть её из почтового мешка?
         
Лена выпрямила спину, подняла головку, мечтательно взглянула вдаль. Это означало: начальник окрылён работой. Но сейчас не будет. Вслух Леночка добавила: – У него Филипп Иваныч.
    
– Где-то в семь не выберешься? – откликаясь на пожатие смуглых тонких пальцев, спрашиваю я, она бесхитростно кивает.

Не перебивая и без выражения, начальник выслушал, кивнул и ответил неожиданно: – Да ушла и хер с ней.
   
Филипп Иваныч взглядывает на его больные от вечного непонимания и недооценки стихийно-мутные глаза и хранит молчание.
          
Без одной минуты шесть в камере сдвигаются, глуховато звякая, гранёные стаканы, неспешно развивается повествование о Вене, о мостах через Дунай, об элегантных, значить, э-э... венках в весенних туфельках и плащиках.

Филипп Иваныч тянется к моему поникшему от злых предчувствий уху: – Гиоргий, ты, э-э... чего расстраиваешься? А мы заходим, значить, э-э... в Вену...
 
Повествование вздымается, рвёт путы времени, реальности, и с каждым мужественным звяком гранёного стакана из говорка Филипп Иваныча таинственным чудесным образом исчезают «э-э» и «значить».

Глаза Филипп Иваныча молодо поблескивают, он снова тянется ко мне и заговорщически шепчет: – Ты насчет Записки? У них их там по двадцать на день. Каждую теперь читать? Визы все тебе проставили? Значить, не отвертятся. Теперь листок с Решением аккуратно отделят от твоей Записки, зачеркнут вверху «Проект», отнесут перепечатать, проверят опечатки, отнесут на исправление, визы соберут в трёх своих отделах, поднесут на подпись Секретарю ЦК. Потом возьмут Его подписанное, сделают рассылку, пошлют тебе на исполнение. Да кто ж там будет читать Записку?

И с надеждой, чуть таинственно, заглядывает мне в глаза.