22. Народ дюже обеднял

В ту пору* народ дюже обеднял, да и лошадок на Ряснике осталося совсем мало, их же на фронт забирали... Да нет, копать лопатками тогда еще и понятия не имели, на лошадях землю обрабатывали. И к нам раньше дед Ляксай с Масловки приезжал на своей старой лошадке. Бывало и вспашить, и картошку убрать поможить, но он же помер недавно, так мамка всё беспокоилася, весна, мол, скоро, а кто ж теперича вспашить-то?

Но тут опять стали прибывать солдаты в нашу деревню. Поставили и к нам, а у них лошади были, вот и вспахали они наш огород, и картошку посадили. Да и вообще, легче нам стало с ними жить, дров привязуть, напилють, накалють. Тепло в хате! И еда от них перепадала, то гороха какого, то овсяца, а мы сейчас овес этот в ступе истолкём, шелуху сдуем и кашу сварим. Жить можно было, но только сидеть дома уже никому не давали и гнали на работу. Пришли за подругами моими и за мной, отвели на фабрику, где раньше работали. Бывало поедуть хозяева новые по мелким фабрикам, порышшуть там, найдуть пеньку заваляшшую, вот и бородим ее. Ведь конопли-то совсем не стало. Что ж, мужики зазря сеять стануть? Раньше-то как было: мужики вырашшывали, фабриканты перерабатывали, а купцы продавали. Так машина и крутилася, так-то она и была налажена, а теперича что? Тех, кто вырашшывал, на фронт поугнали, кто перерабатывал и покупал, разорили, вот машина и разладилася вконец. 
            
Еще тебе о солдатах? Да рядом с фабрикой нашей квартировали солдаты-латыши. Высокие, стройные ребяты были, в мундирчиках ходили. И как-то познакомился с нами их повар, Станиславом звали, вот и начал: как что останется у него на кухне, так и нясёть нам. Помню, очень вкусный кулеш пшенный он готовил с мясными галушками, только крепко ж много перцу туда сыпал! Сначала очень рот жгло, а потом ничаво, привыкли, и так-то хорошо нам с этим поваром было! Нальёть ведро кулеша и крикнить через забор: «Девочки, возьмите!» Мы и панствуем весь день. Похлебаем, похлебаем и опять за работу, если находилося что делать.

Потом латыши эти всё так-то поговаривать стали: Деникин*, мол, со своей армией приближается, Деникин… А вскорости и вправду занял он Орёл и прошел до самого Нарышкина*, что тут-то, недалеко от Карачева, только там наши латыши знакомые его и остановили. А когда вступал Деникин в Орёл, как же во все колокола звонили! С хоругвями его встречали, иконы выносили... Да это потом двоюродная сестра Маруська рассказала, как раз перед этим ездила она туда к тетке своей. Так вот, и магазины сразу в Орле пооткрывалися с продуктами разными, с одеждой, ситцами, она даже себе на платье привезла, и мы всё-ё  завидовали ей. Мы-то с Динкой платья из клочков шили… Да я ж тебе говорила, что она их с работы приносила. Там же вешши старые пороли и из них что-то шили, а она и таскала клочки оттудова, а мы себе одёжу из них шили. И ничаво, что рукава разные по цвету! Лишь бы тепло было. И платья себе из них же шили, на сходбишша в них бегали, и наши платья даже такими модными казалися! Бывало попришьем на них обирок разных, украшений… Ну, можить, при хорошем свете они и не так бы смотрелися, а под урушечкой... Зажжем керосиновую лампу, и танцуем.

Нет, о латышах и о Деникине ничего тебе больше не расскажу, а вот о начальниках наших… Когда Деникин то Орел занял, так наладилися они уходить. Большевиками ж были, а тогда всё-ё говорили, что Деникин большевиков первым делом вешаить. Ну, наладилися уходить, а нам и говорять: уезжайте и вы, а то повесють. Но одна женшына умная, что с нами работала, растолковала нам: никуда, мол, уезжать вам не надо, вы же еще девчонки, расходитесь по домам, да и всё. Но мы с подругами все ж надумали дождаться своего начальника, а вдруг объявится и за работу что дасть? Разложили свои папуши, легли на них и заснули. Долго ли спали, коротко ли, но сильно озябли, подхватилися… Начальника нигде нетути, и пошли домой.  За всю дорогу я так и не согрелася, а на другой день и заболела.

На работу в эту зиму уже не пошла, так, бывало, заберемся с девчонками на печку, да и спим себе, сколько захочется. Хорошо было! Тут я и прочитала кое-что, хоть и по слогам, но подучилася. Но все ж чувствовала себя неважно, нашла на меня маята какая-то. Собярутся вечером подруги, ребяты с гармошкой придуть, все танцують, а мне и не хочется. Вот мамка и спохватилася:
- Да что с тобой? То с печки-то соскочишь, щеки розовые, а сейчас? Во, бледная, как смерть.
А тут еще недавно похоронили подругу мою, с которой мы тогда на папушах уснули. Она-то как пришла тогда домой, так и слегла. И умерла вскорости. Что ж, она круглой сиротой была, позаботиться о ней было некому, а моя мамка всполошилася:
-Пойдем-ка скореича к доктору!
Вот и пошли. Поглядел он меня, послушал, да говорить:
- У нее легкие больные.
Мамка - в слезы:
- Что ж мне теперича с ней делать? Чем же лечить-то буду?
- А как вы живете? - спрашиваить.
Рассказала мамка, а он:
- Но вы всё ж наблюдайте за ней.
- А чем же я наблюдать ее буду? Ну, есть у меня три курицы, порежу их, а дальше что?
- Вы хоть парочку яичек в день ей давайте. А еще я могу ей уколы делать.

И стала я к нему ходить на уколы. Но как ходить то? Нельзя ж было, чтоб об этом в деревне узнали! Замуж никто не возьмёть девку такую. И пришлося бегать к доктору через луг, по заречью. А тут еще соседка наша такая смутьянка была! Обязательно ей надо было знать всё про всех. Ушла я так-то раз, а она и начала у мамки выпытывать:
- А куда это Манька твоя каждый день ходить?
- Да работу себе ишшыть, - мамка, ей: - Там-то пообешшають, там-то, а все никак не возьмуть, только за нос водють.
А доктор тогда еще сказал, что на пеньку мне ходить больше нельзя, она ж пыльная и от неё еще хуже легкие могли разболеться. И пошла я к лету на другую работу. Сколько мне тогда было? Да должно, шестнадцатый шёл.

А работа такая была. Неподалеку от Рясников, к Мальтино, за железной дорогой торф рыть начали. Мужики этот торф лопатками разрывали, рубили, а мы, девчонки, сносили. Как только нароють, мы его на носилки и по-обежали. Принесем, сложим кучичками, что б воздух между гаргылками* проходил, и опять... Лето в тот год выдалося солнечное, жаркое, и там, где этот торф рыли, такие просторные луга были! Бывало, прибягишь на работу, а кругом птицы поють, из лесу соснами нясёть и так-то хорошо дышалося! Но плохо, что вода в болотах всё лето хо-олодная стояла, а мы ж всё босиком бегали. Но летом ишшо ничаво, можно было бегать, а вот когда осень подошла… Во когда лихо стало. Побягим туда, а вода уже ледочком подернулася и как ступишь на лужу, а лед тра-та-та! И ломается. Ноги ну так замерзнуть, так замерзнуть!.. аж посинеють. Присядешь так-то на кочичку, как курица, отогреешь чуток и опять побежал.

Но к зиме торф рыть перестали и пошла я работать на военную базу. Паёк там давали хороший, но работа была тяжелая, яшшыки со снарядами носить. Сейчас, как придёть вагон, так сразу и надо его выгружать. Набросють на тебя лямку, положуть на нее яшшык и неси. Сначала я управлялася, только пуда по три, по четыре яшшыки были, а потом как пришли пудов по семь! Положили мне такой на лямку, а я так и села. И с места не стронуся. Сижу, реву… И прогнали меня... иди, мол, еще подрасти.

Послали на чистку снарядов. Должны мы были разбивать яшшыки и проверять, есть ли на каком пятно ржавое? И если было, то счишшать керосином. А все ж это под небом, без навеса. Если мороз ударить, всеодно бяри снаряд этот голыми руками и счишшай тряпкой. Раз стою так-то, плачу, а тут командир проходить:
- Какого чёрта ревешь? – ко мне-то: - Ящики носить не можешь, снаряды чистить тоже...
Молчу я. А тут прораб-еврейчик мимо пробегал, набирал себе девчонок дорогу строить, и говорить мне: пойдем ко мне. Ну, я и пошла за ним.

Стали мы с девками снег расчишшать для укладки шпал, Раз пришли на воскресник… А выходных тогда почти не было. То субботник, то воскресник затеюить, и как нагонють народу из Карачева, из деревень!.. Так вот, пришли мы, повел нас прораб в лес. Шли мы, шли… Пришли. Начали расчишшать снег и деревья обделывать, чтоб видно было, какое рубить, а тут метель закружила, снег повалил. Потом и вовси такая вьюга закрутила! А прораб куда-то провалился, одни в лесу осталися. Что делать? Да подхватилися и бежать. Но куда? Дороги-то не знаем. И заблудилися, никак не выйдем. Блудили-блудили... из сил выбилися. Сбилися в кучу, присели. А одна девчонка, что повзрослее была, и начала нас тормошить:
- Девки, идти надо. Нельзя сидеть. Замерзнем.
А мы посвернулися в комочки прямо в снегу и си-идим. Тогда она сообразила:
- Что ж сидите-то? А если волки нападуть?
А там-то, в лесу этом, и вправду волки водилися, как раз перед этим сторожа съели... того самого, о котором я тебе рассказывала, как он рояль-то себе в хату заташшыл… как раз в этом-то лесу волки и съели этого Азара, только лапти от него осталися да ступни. И вот когда эта девчонка его вспомнила, как взял нас страх! Снова бяжать. Лезли-лезли по сугробам, и хорошо поезд услышали! Бросилися к железной дороге и выбралися.

Пришли к проходным, зашли в будку, а там как раз печка топилася. Отогрелися чуть, отдышалися и пошли домой. А до дому дойтить надо было ишшо километра четыре, так что пришли уже ночью. Рассказала я мамке, что с нами приключилося, а она и запричитала:
- Да провалися она пропадом эта работа! Проживём как-нибудь. Слава Богу, что волки вас не съели!
Но волков тогда я не видела, а девчонка, которая нас ташшыла, говорила потом, что волчьи глаза светилися, но она не сказала нам, чтоб вовсе не перепугалися.
И опять я после этого простудилася и заболела, ведь у нас тогда даже штанов не было! И хоть платья длинные носили, но как сиганешь в сугроб, так сейчас и почувствуешь, как на лодыжках снег таить. Вот и слегла опять, но перехворала сколько-то и поднялася. Видать, молодость своё взяла.

*1918 год.
*Антон Деникин (1872-1947) - Один из главных руководителей Белого движения в России во время Гражданской войны в России (1917-1922 год).
*Нарышкино - Посёлок городского типа в Орловской области.
*ГаргЫлки – большие комки, куски.