Апельсиновая Элька

     ***

     Город прижимался к земле и взмётывался в небо. Весь изрезанный магистралями, он пАхнул свежестью только в скверах, в других же местах вонял выхлопом, кошачьей мочой и плесенью подвалов. Он ходил под себя, в громадные резервуары, эти коллекторы отходов испорченного пищеварения. В электричках его ветвистого метро, словно в кишках, витал неумолимый запах сплющенных тел, запах недовольства.
     Таким Петраков видел город, но если бы вдруг спросили, не колеблясь ответил бы, что любит его. Он не знал иных мест, вообще не знал иного, чем видел перед собой ежедневно, не знал и иных чувств.
     В этот день он почему-то думал о Судьбе. О том, что ей нелегко приходится в городе, где почти каждый едет одним и тем же маршрутом, в одно и то же время и в одно и то же место, встречая всё тех же людей, выполняя всё те же задачи. Только изменение в рутине давало Судьбе возможность проявить себя...

     Человеческий поток сильно уменьшился, в какой-то момент даже удалось сесть – и сев, Петраков узрел перед собой девичий зад. Не заднюю часть девушки, а буквально попку, почти наполовину оголённую краем джинсовых шортиков. Лохмотья джинсЫ, чуть колеблемые движением вагона, словно бы оглаживали её. Петраков прильнул взглядом к этому зрелищу.
     В его мыслях не было ничего пошлого, он лишь любовался округлой, нежной и загорелой плотью, как любовался бы картиной...
     - Что?
     Бросив ему свой вопрос, девушка отвернулась, а Петраков обнаружил себя в перекрестье взглядов. Там были насмешка и осуждение, а под ними просматривались низменные помыслы, и радость от того, что кто-то другой пойман с поличным.
     Он понурился было, но все уже отвлеклись на бомжа, который проснулся в углу и теперь картаво, слюняво матерился.

     Немного взбудораженный происшествием, дома на кухне Петраков ущипнул жену за половинку - и ощутил, как мышца напрягается под пальцами. Жена была в хорошей форме, сдержанного нрава, чему он обычно был только рад, но тут противоречивые мысли завладели им вдруг. Он попробовал примерить эту попку на ту – и не смог. Даже в его фантазии здесь не хватало юной дерзости, способности войти в таком виде в вагон, выставить себя на всеобщее обозрение и бросить «что?» зевакам вроде него.

     Происшествие не забывалось, мысли шли непривычным путём. Чтобы это прекратить, в субботу Петраков предложил жене погулять в сквере, но жена была вся в хозяйстве и выпроводила его одного.
     Через два дома, за перекрестьем улочек, начинался сквер. Современный такой. Деревья шли по периметру, под ними проезжали авто, а скамейки для людей стояли по центру, отделённые от деревьев обширным газоном. Теперь было принято на газонах вольно отдыхать, от клещей траву срезали по самое никуда, она казалась скорее стернёй сжатого поля и не манила к себе.
     Из парка пыхало жаром, поэтому Петраков пошёл по теневым сторонам улиц, радуясь тому, что квартал старый и дома стоят впритык. У одного перед подъездами даже было по скамейке, старых, удобных. Он уселся на первую попавшуюся и уставил взгляд на кусты. Давно не стриженые, они выглядели прекрасно...

     - Ну вот ещё новости!
     Тогдашняя девушка остановилась перед Петраковым и подняла на него тёмные очки. Теперь на ней было короткое платьице. Даже без подсветки солнцем тело под ним обрисовывалось достаточно.
     - Эмм... – смешался Петраков.
     - Вы что, и домой за мной пойдёте? Вот возьму и сдам вас! Как маньяка.
     - Что вы, я нет... я гулял. Я живу тут рядом. Жена отправила!
     - Ужасная мерзкая жена?
     - Нет, почему! Нормальная...
     - Хм. А зовут вас как, гуляка?
     Петраков смешался ещё больше. Был он Геннадий и имя своё ненавидел. В школе был Гендосом, в институте Гендоном, а теперь Генычем. Он издал невнятный звук.
     - Что? Забыли конспиративное имя?
     - Геша, - сказал Петраков.
     - Геша?!!
     - Ну... я не люблю своё имя!
     Девушка принялась смеяться. Потом села рядом, сбросила шлёпанец и поставила ногу на скамью, открыв пухлый треугольник стрингов, уходящих между округлостями половинок зада. Петраков, мужчина далеко не старый, положил ногу на ногу.
     Пару минут длилась пауза.
     - Хотите соку? – вдруг спросила девушка. – Свежего. У меня полно апельсинов.
     Тон её внезапно стал простым и дружеским, он никак не гармонировал с этой провокационной позой.
     - Хочу, - сказал Петраков, и это была чистая правда.

     В стандартной хрущёвской квартире первым в глаза бросился сетчатый мешок с апельсинами, аккуратно заклиненный между вешалкой и ящиком для обуви. Здесь явно ступала мужская нога.
     - Знакомый приволок, - небрежно сказала девушка, запирая дверь. – Я вообще-то проверить хотела, пойдёте ли вы со мной.
     - А что? – глупо спросил он.
     - Ну, вы живёте «тут рядом». Если намерения нечистые, вы бы озирались. – Она снова засмеялась. – Меня зовут Элька. И давай на «ты». Если больше не увидимся, будет не важно, а если да, будет просто.
     Легкомысленное имя очень ей шло. Тем глупее казался «Геша».

     Они пили сок на балконе, на плетёных стульях, прикрытых зелёными «сиделками». Когда Элька меняла позу, видно было, как под платьем движутся её небольшие округлые груди. Ноги она сразу положила на столик, и были они загорелые и словно бы мраморные в своей упругости.
     Петраков чувствовал себя очень странно. На работе у него женщины давно уже не смущались ветхозаветной моралью и показывали себя напористо, доминантно – то, чего он терпеть не мог. Элька... она словно и не видела его, просто жила, глотая свежий сладкий сок, давая ветерку лезть под платье и за вырез. Её руки откровенно раскрывались, закинутые за голову, показывая подмышки и нежные складочки возле них, а глаза при этом смотрели так, что невозможно было потянуться и потрогать.
     Балкон выходил на теневую сторону и был частично застеклён – словно по заказу, чтобы не спалиться. Петраков задвинул эту мысль. Он ничего такого Судьбе не заказывал.
     Где-то полчаса они сидели, неспешно перебирая имена, которыми можно заменить «Гешу». За всё это время Петраков допустил только один, совсем неожиданный промах, спросив:
     - Почему ты такая вольная?
     - Нипочему! – отрезала девушка, и глаза её сильно потемнели, словно в них до предела расширились зрачки.
     Петраков, уже начавший растягивать губы в улыбке, снова их сжал. «А тут всё непросто», подумал он с новым интересом и прикинул, хорошо это или плохо. Проблем не хотелось. А вот победы, пожалуй, да.

     В семье Петракова никто не приставал к другим с вопросами типа «где ты был?». Во времена, когда изменять стало можно не выходя из дому, доверие или умирало совсем, или философски растягивалось до бесконечности. Петраковы взаимно выбрали второй вариант, поэтому жена только спросила, как он прошёлся, и кивнула в ответ на: «В тени».


     ***

     После третьей встречи с Элькой Петраков призадумался.
     Между ними так и длилась дружеская непринуждённость. Они не сблизились ни на йоту. А между тем Петраков уже испытывал вполне внятные желания. Как видно, он что-то делал не так. Как глупо с его стороны было не пользоваться вседозволенностью эпохи!
     В очередной раз заруливая к знакомому подъезду, он совсем было решил сразу за дверью накинуться с поцелуями. Но не сделал этого – не позволила интуиция. Когда, с некоторой угрюмостью на душе, он сидел на знакомом балконе, она сработала снова, и Петраков заговорил об отце.
     О том, как однажды сказал: «Пап, я тебя люблю!» и получил отлуп. Это девочки любят, а мальчики отцов уважают. Не хватало ещё, чтобы из него вырос нюня! И как после этого что-то в нём сломалось...
     Не то чтобы это не было правдой, но не имело большого значения. До сегодняшнего дня. Потому что Элька вдруг встала, помедлила – и легко, как птица, уселась Петракову на колени. Её рот благоухал апельсиновым соком, и на губах была сладость спелого апельсина.


     ***

     Прошло несколько апельсиновых месяцев.
     Не прошло – пролетело. Стремглав. Петраков познал то, о чем раньше в постели только мечтал, и острый запах юной женской ненасытности, и свою готовность, свою охотку, которую Чехов бесспорно назвал бы «цветами запоздалыми». Этот пир плоти был изумителен...
     Надо сказать, что жена Петракова находилась в это время на долгосрочной стажировке. Подруга семьи намекнула, что она там не скучает, так что можно было с лёгким сердцем позволить себе порцию радостей жизни.

     Перемены наступили не сразу, но были так разительны, что однажды, словно от какого-то внешнего толчка, Петраков заново увидел девушку, с которой встречался. Из Эльки исчезло всё провокативное. Она и одеваться стала иначе, скромнее, и мягче стала её речь. Это неприятно поразило его. Он любил юное Элькино тело, но не хотел её в долгосрочные подруги, он вовсе не ждал получить вместо дерзости нежность.
     Но было уже и ожидание в её мимолётном взгляде, и временами забота, без которой он вырос и по которой не страдал. Он вдруг заскучал по сдержанности жены, по семейному сексу, где не надо выкладываться...

     И как это часто бывает, Петраков решил оборвать всё разом. Честно. По-мужски. Эти клише немного смущали его, но слова потому и бывают заезжены, что ими часто пользуются, а значит, они верны. Разве не так?
     Однако ж он не сумел собрать в себе достаточно мужества для личной встречи. Ограничился письмом.
     В этот день он долго бродил по улицам, перебирая мелочи, не находя в себе вины, поздравляя себя с тем, что успел вовремя, настраиваясь на скорый приезд жены. Но это последнее оказалось излишним. Дом встретил уютными звуками и приятными запахами. От неожиданности Петраков застыл на пороге, потом бросился на кухню и прижал к себе жену со значением, которое, сам того не желая, вложил в объятие.
     - Вот ты и вернулся, - сказала она и, после короткой паузы, добавила. – Ну а я вернулась немного раньше.
     Всё между ними было сказано, и с этой минуты время в доме Петраковых сдвинулось с мёртвой точки.

     А вот в тёмной квартире на совсем другой улице время взяло паузу.
     Элька перебирала в руках мобильник, как будто он был что-то сложное, а не простой прямоугольник из пластмассы. Пальцы её двигались автоматически, словно сами по себе что-то искали.
     - Жила-была девочка...
     Жила-была девочка, в самом-то деле.
     Однажды красивый мальчик ответил на её обожание, позвал в гости и поделился ею с двумя своими друзьями. Такой вот у неё вышел самый первый раз.
     И потом была клятва «никогда больше, никогда!», была вольная воля, в которой никто уже не мог обидеть её за наглухо закрытой дверью сердца – до тех пор, пока не явился человек с несуразным именем Геша и отомкнул дверь простым рассказом о том, как его любовь тоже когда-то предали.
     Ненавидеть его, проклинать его не было смысла. Когда ты надломлен и жизнь строится вокруг надлома, рано или поздно приходит сирена – сладкоголосое существо, которое знает самые правильные песни, умеет перебирать струны так, чтобы мелодия откликнулась в сердце. А когда сердце начинает звучать в ответ в полную силу, сирена уходит, и выбор весь твой: забыть про прежний надлом и жить острой, холодной, закалённой сталью - или умереть окончательно. Это дар Судьбы. Жестокий, но дар. Потому что Судьба всегда пытается нас спасти – как умеет.
     Боль уже отхлынула. Апатия понемногу топила в себе и давний, так и не забытый, жгучий стыд, и теперешнее горе, и мало-помалу начинала вытекать через все поры вместе с сердцем.


     ***

     Это случилось незадолго до Нового Года, и вскоре Новый Год наступил прямо на горло человечеству. Пока топтался на нём, прошла весна. Отхрипела, отхаркала, отбесилась самоизоляция, жизнь потихоньку возвращалась в наезженную колею. Вернулся и транспорт.
     Поначалу Петраков озирался в ожидании нежданной встречи, засады, каких-то упрёков. Но потом решительно заглянул на «ту самую улицу». На дверном звонке было совсем другое имя.
     Вот теперь можно было не опасаться.
     Он зашёл в ближайший магазин, купил апельсин и пошёл бездумно, поигрывая оранжевой покупкой.
     «Апельсиновая Элька». Так он называл её про себя, вспоминая. Это была интересная история, необычная девушка, и вспомнить бывало приятно.

     В переулке за стройплощадкой Петраков споткнулся. Апельсин выпал, отлетел от толчка ноги и приземлился в мелкую лужу. В самую середину. С его бока стекали весёлые, искрящиеся солнцем капли.
     Следующий миг был самым долгим промежутком времени в жизни Петракова.
     Совершенно дикая, едва выносимая боль полоснула его через все внутренности и словно завязла, зависла там. А потом ушла, оставив воспоминание в каждой клеточке, которой коснулась. И Петраков понял, что это было – эквивалент того, что он натворил. Он оказался не там и не тогда, случайно приручил не того, кого можно приручить и потом кинуть, он стронул какие-то шестерёнки в системе вещей и был только что наказан знанием этого.

     Он услышал себя иного - целикового, безграничного и беспредельного, каким мог бы стать, но никогда даже не пытался - и вобрал в себя на миг все вихри, в которые так и не окунулся и от которых ловил только жалкие песчинки, и все волны, от которых знал только мелочь брызг. Но прежде чем он спросил у безграничного себя, как вообще возможно быть человеком в мире, где и человечком-то оставаться сложно, апельсин стал растворяться в луже.
     Непроизвольно открыв рот, Петраков следил, как он тает. Потом осторожно приблизился.

     Ну конечно же, апельсин не растворился. Он лишь погрузился в густой ил, которым была заполнена впадина под мелким слоем отстоявшейся воды.