Формула танца. Части 1 - 6

Часть 1. Неизвестное за скобками

Танец Феи Драже   
Кирюша вошла в комнату в больших наушниках и поставила на письменный стол поднос со сладостями: хрустальную вазочку с карамельками, несколько шоколадных конфет в пёстрых фантиках и блюдце с ванильным печеньем. Устроилась на любимом месте, привычно поджав под себя ногу.
Под зелёным абажуром настольной лампы лежала раскрытая тетрадь. В стакане стояли остро заточенные карандаши, пахло шоколадом, ванилью и свежевыстиранными занавесками.
Ручка заскользила по бумаге, оставляя аккуратные цепочки формул. Кирюша любила математику за определённость. Если не получалось — значит, где-то ошиблась. Нужно было только вернуться назад, найти ошибку и исправить. Никаких «может быть», «посмотрим» и «когда-нибудь потом».
Конфета медленно таяла во рту. Ветер толкнул форточку. Занавеска вздулась, солнечный прямоугольник на паркете дрогнул и пополз к ножке стола.
Кирюша подняла голову. В дверях стояла мама.
— Кирюш, ну когда ты научишься сидеть как человек?
Кирюша посмотрела на поджатую ногу.
— Угу.
И снова склонилась над тетрадью.
— Вышла бы хоть на балкон. Погода чудесная.
— Сейчас.
Нина Петровна не ушла. Кирюша почувствовала её взгляд и обернулась.
— Что?
— Ничего.
Мама улыбнулась, но как-то невесело.
— Занимайся.
Она уже взялась за дверную ручку, потом будто хотела что-то добавить, но передумала и вышла.
Кирюша ещё немного посидела над задачей. Потом отложила ручку и потёрла онемевшую ногу.
До зеркала она дошла, чуть прихрамывая. Остановилась. Оттуда на неё смотрела девочка с растрепавшимися пепельными волосами, в домашней футболке и шортах. Кирюша выпрямила спину. Подняла подбородок. И девочка в зеркале сразу стала другой. Не комната — балетный класс. Не футболка — ослепительно белое трико. Не паркет под ногами — гладкий пол перед огромным зеркалом.
В голове зазвучал Чайковский. Кирюша поднялась на носочки.
Раз, два, три...
Поворот.
Ещё.
Она раскинула руки и закружилась в своём «Танце Феи Драже». Легко, почти невесомо. Комната исчезла — вместе с письменным столом, формулами и маминым вечным «сиди нормально».
Ещё поворот.
Правая нога подвела первой. Кирюша качнулась, поспешно опустилась на всю стопу и схватилась за край стола. Музыка исчезла.
Она постояла, переводя дыхание, потом посмотрела на себя в зеркало.
— Ну и ладно.
И только тут заметила поднос. От шоколадных конфет остались одни фантики. Карамелек тоже почти не было. Кирюша удивлённо пересчитала их.
— Когда я успела?
Она покосилась на своё отражение и подмигнула:
— Чао-какао, Фея Драже.
За дверью послышались голоса.
Кирюша уже потянулась к тетради, но услышала маму:
— Андрей, но как же мы ей?..
Голос был тихий и совсем не похожий на обычный мамин.
Ответил отчим:
— Потом, Нина. Не сейчас.
Кирюша замерла. О чём они? Она прислушалась, но дальше говорили совсем тихо.
Можно было выйти и спросить. Кирюша посмотрела на дверь. Потом на раскрытую тетрадь. На странице её ждало уравнение с одним неизвестным. С ним было проще. Кирюша села за стол и взялась за ручку.


Условие задачи
Нина Петровна вошла в спальню и прикрыла дверь. Андрей Викторович сидел на краю кровати, просматривая какие-то бумаги. Услышав её, поднял голову.
— Ну как там наша будущая студентка МГУ?
— Занимается. Как всегда.
Нина Петровна подошла к окну, поправила и без того ровную занавеску.
— Андрюш...
Он отложил бумаги.
— Что?
— Давай ты ей скажешь.
Андрей Викторович провёл ладонью по усам.
— Почему я?
— Потому что тебя она послушает. Вы друг друга с полуслова понимаете.
Он усмехнулся, но тут же посерьёзнел.
— Хорошо.
Нина Петровна обернулась.
— И что мы скажем?
— То, о чём договорились. Вьетнам. Контракт на год. Работа в госпитале.
Он произнёс это ровно, как давно заученный текст.
— А мама?
— Предупреди её. Ни слова о настоящей командировке.
Нина Петровна помолчала.
— Андрей... А если Кирюша поймёт?
— Не должна.
— Она же не маленькая.
— Поэтому и надо, чтобы всё звучало просто.
Он поднялся, подошёл к жене и обнял её за плечи.
— Нин. Мы уже всё решили.
Она кивнула, но не прижалась к нему, как обычно.
— Мне всё равно кажется, что мы поступаем неправильно.
Андрей Викторович посмотрел на закрытую дверь.
— Мне тоже.

Через полчаса Кирюша вышла на кухню. На столе стояли её любимые блинчики — тонкие, румяные, с хрустящими краями. Рядом — сметана и варенье.
— Обожаю!
Она уселась за стол, положила себе сразу четыре штуки и щедро намазала верхний вареньем.
Мама кашлянула. Кирюша подняла глаза. Нина Петровна почему-то не ела. Андрей Викторович сидел напротив, сцепив пальцы.
— Чего вы такие?
Мама посмотрела на мужа.
— Кирюш... Тут такое дело...
— Мы с мамой уезжаем, — сказал Андрей Викторович.
Кирюша перестала жевать.
— Куда?
— Во Вьетнам.
Она улыбнулась, ожидая продолжения.
— В смысле?
— Мне предложили контракт. На год. Мама едет со мной. Будем работать в госпитале.
Улыбка исчезла.
— На год?
— На год.
Кирюша положила вилку.
— А когда?
— Через несколько дней.
Она посмотрела сначала на маму, потом снова на Андрея Викторовича.
— Через несколько дней?
Нина Петровна потянулась к ней через стол:
— Кирюшенька...
Кирюша убрала руку.
— А почему вы мне только сейчас это говорите?
Никто не ответил сразу.
— Мы хотели сначала всё решить, — сказал Андрей Викторович.
— Так вы уже решили?
— Да.
— Без меня?
— Кирюш, это работа.
Он начал рассказывать про зарубежный госпиталь, редкую возможность, опыт, который нельзя упускать. Говорил спокойно и убедительно — так же, как объяснял ей когда-то, зачем принимать горькое лекарство или почему нельзя бросать задачу, если она не получается с первого раза.
Только сейчас от его спокойствия становилось хуже.
— А я? — вырвалось у Кирюши.
Андрей Викторович замолчал.
— Поживёшь у бабушки.
— В Подольске?
— Да.
— Год?
— Кирюш, мы будем писать. Звонить...
— Я не хочу в Подольск!
Она отодвинула тарелку.
— Есть ещё один вариант, — сказал Андрей Викторович.
Кирюша насторожилась.
— Какой?
— Интернат.
Она даже не сразу поняла.
— Что?
— Хорошая школа-интернат здесь, в Москве, — быстро вмешалась мама. — С математическим уклоном. Нам очень её хвалили.
Кирюша уставилась на неё.
— Вы меня в интернат хотите отдать?
— Не отдать. Просто...
— Сами ананасы будете лопать, а я — как сирота!
— Кирюша!
Нина Петровна побледнела.
Но остановиться Кира уже не могла.
— Вы меня бросаете!
— Никто тебя не бросает, — жёстче сказал Андрей Викторович.
— А как это называется?
Он выдержал её взгляд.
— Мы должны ехать.
— Почему должны?
— Потому что такой шанс выпадает не каждый день.
— А мне почему нельзя с вами?
Вот теперь Андрей Викторович ответил не сразу.
— Там госпиталь на военно-морской базе. Детей туда не берут.
— Почему?
— Другой климат. Болезни. Малярия.
Кирюша нахмурилась.
— Малярия?
— Её переносят комары.
— Я знаю, что такое малярия.
— Вот и хорошо.
— Ничего не хорошо!
Она схватила вилку и со звоном бросила на стол.
Нина Петровна вздрогнула.
— Кирюш, ну что ты...
— Весной Ромка из армии вернется, — тихо сказала мама.
— Весной!
Голос сорвался.
— А до весны мне что делать?
— Жить у бабушки, ходить в школу, учиться, — ответил Андрей Викторович. — Всё будет нормально.
— Откуда ты знаешь?
Он открыл рот и снова закрыл.
Кирюша всхлипнула и сердито вытерла нос тыльной стороной ладони. Мама тут же протянула ей салфетку.
— Не надо!
Кира достала из кармана свой отглаженный платок.
— Мы тебе из Вьетнама настоящий калькулятор привезём, — осторожно сказала Нина Петровна. — Импортный.
Кирюша медленно повернула к ней голову.
— Калькулятор?
Мама сразу поняла, что сказала что-то не то.
— Я просто подумала...
— Ты правда думаешь, что мне сейчас нужен калькулятор?
— Нет, конечно.
— Тогда зачем ты про него?
Нина Петровна опустила глаза. Андрей Викторович встал из-за стола  и присел перед Кирюшей на корточки.
— Котёнок.
Она отвернулась.
— Посмотри на меня.
Не посмотрела.
— Мы вернёмся.
Кирюша молчала.
— Год пройдёт быстрее, чем тебе сейчас кажется.
— Тебе легко говорить.
— Возможно.
— Я не хочу, чтобы вы ехали.
Теперь он ответил не сразу.
— Знаю.
Кирюша наконец посмотрела на него. Ей хотелось услышать совсем другое.
«Тогда не поедем».
Но Андрей Викторович этого не сказал.
— Ты справишься, — произнёс он. — Я в тебе уверен.
Кирюша вскочила.
— А я не хочу справляться!
Стул с грохотом отлетел назад.
— Не хочу быть сильной! Не хочу к бабушке! И в интернат не хочу!
Она вытерла слёзы.
— Никуда я не поеду.
И выбежала из кухни. На столе остались нетронутые блинчики. Варенье медленно стекало с верхнего на тарелку.

            
Ветка
В Подольске начинался другой день. За мутноватым окном парикмахерской на первом этаже пятиэтажки пахло лаком для волос, дешёвым шампунем и мокрой пылью. Щёлкали ножницы, гудели фены, женщины переговаривались перед зеркалами.
У стены девочка лет четырнадцати мыла пол. Короткие тёмные волосы, длинная чёлка, чужой синий халат — широкий в плечах, с засаленными рукавами. Девочка отжимала тряпку над ведром и тщательно проводила ею вдоль плинтуса.
— Вет! — окликнула её молодая парикмахерша Таня. — Мать-то когда на работу выйдет?
Ветка подняла голову.
Таня, собравшая волосы в небрежный хвост, стояла возле кресла и стряхивала с накидки срезанные пряди.
— Тань, спроси что полегче.
Ветка снова наклонилась к ведру.
Таня проводила клиентку, убрала ножницы и подошла.
— Как она?
— Нормально.
— Вет.
Тряпка замерла в руке.
— Что?
— Пьёт?
Ветка резко выпрямилась.
— Не твоё дело.
  Она швырнула тряпку в ведро. Мутная вода плеснула на плитку.
— Вет, я же не...
Но девочка уже ушла в подсобку.
Там она открыла кран, вылила грязную воду, сполоснула ведро. Потом долго мыла руки — ладони, пальцы, даже под ногтями.
Таня появилась в дверях через несколько минут. Ветка её заметила, но не обернулась.
— Я, между прочим, твоя подруга.
— Знаю.
Таня прислонилась плечом к косяку.
— Покурим?
Ветка наконец посмотрела на неё.
Таня достала из кармана пачку сигарет.
— Давай.
Они вышли к чёрному ходу. Таня чиркнула спичкой. Ветка прикурила, затянулась слишком сильно и сразу закашлялась.
— Тихо ты, — усмехнулась Таня. — Куда торопишься?
— Никуда.
Ветка отвернулась и вытерла выступившие слёзы рукавом. Таня сделала вид, что не заметила.Несколько секунд они молчали. За  стеной загудел фен. Кто-то засмеялся.
Ветка посмотрела на сигарету.
— Всё равно ничего не изменится.
Таня стряхнула пепел.
— Может, и изменится.
— Ага.
— Когда-нибудь.
Ветка усмехнулась.
— Вот «когда-нибудь» пусть и приходит. Тогда поговорим.
Она докурила, затушила окурок о край урны и первой вернулась в парикмахерскую. Ведро всё ещё стояло посреди коридора. Ветка взяла тряпку и снова принялась за пол.
 
     Шепот гаражей
За окном «Волги» мелькали дома, сады, автобусные остановки. Кирюша прислонилась щекой к прохладному стеклу. Вчера она кричала, плакала, бросила вилку. Сегодня было стыдно. Андрей — врач. Его позвали работать в госпиталь. Значит, он нужен там. Всё просто. Почти как в задаче: есть условие, есть обстоятельства, которые нельзя изменить. Значит, надо принять ответ.
Кирюша вздохнула. Год всё равно казался огромным. За год можно вырасти из пальто. Можно забыть, как кто-то смеётся. Можно привыкнуть жить без маминых рук и без Андреева:
«Ну-ка, герой, показывай, где болит».
Она покосилась на отчима. Он вёл машину молча, положив обе руки на руль. А если они там тоже привыкнут без неё?
Кирюша отвернулась к окну. Ну и ладно. Поживёт у бабушки. Зато из Вьетнама привезут настоящий калькулятор. Может, ещё что-нибудь. Обезьянку, например. Нет, обезьянку через границу наверняка нельзя. Она сама не заметила, как улыбнулась.
У перекрёстка машина притормозила. Возле входа в парк стоял магнитофон, а прямо на асфальте двое парней танцевали брейк. Один резко опустился на руки, вскинул ноги, другой завертелся почти у самой земли.
Кирюша тут же прилипла к окну.
— Андрей, смотри!
Он взглянул в сторону парка.
— Вижу.
Один из танцоров вскочил и снова пошёл в движение — легко, нагло, будто человеческое тело вообще ничего не весило.
— Ромка тоже так умел, — сказала Кирюша.
Андрей Викторович посмотрел на неё в зеркало.
Кирюша опустила глаза на свои колени.
— А я никогда не смогу.
— Почему это?
Она даже удивилась.
— Ты же знаешь.
— Знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Зажёгся зелёный. Машина тронулась.
Андрей Викторович немного помолчал.
— После разного танцуют, Кирюш.
Она повернулась к нему.
— После какого разного?
— После всякого.
— Даже после такого?
Кирюша коснулась колена.
Он снова поймал её взгляд в зеркале.
— Не сразу. Не легко. Но танцуют.
— Правда?
— Правда.
— Ты откуда знаешь?
— Я врач.
— Очень убедительный аргумент.
Андрей усмехнулся.
— И потом, я тебя знаю.
— Это ещё хуже.
— А вот это уже хамство.
Кирюша тоже улыбнулась. Совсем немного.
— Значит, смогу?
— Если захочешь.
Она снова посмотрела назад. Парк уже исчез за поворотом.
— Захочу, — тихо сказала Кирюша.

Гаражный переулок разомлел от жары. С одной стороны тянулись деревянные дома с облупившейся краской, с другой стояли кирпичные гаражи. В лопухах пряталась старая голубятня.
Перед распахнутыми воротами одного из гаражей застыл потрёпанный «Запорожец». Из-под машины торчали ноги в застиранных трениках.
По переулку промчался взлохмаченный парнишка.
— Явился — не запылился, — донеслось из-под машины.
Валерка остановился, пытаясь отдышаться.
— Бать, я между прочим торопился.
— Вижу. Полдня.
— Автобус сломался.
Из-под «Запорожца» показалась рука.
— Отвёртку.
Валерка открыл ящик с инструментами.
— Какую?
— Крестообразную.
Валерка подошел к ящику с инструментами, выбрал отвёртку и вложил в протянутую ладонь.
— Небось опять с лоботрясами балду гонял? — спросил отец.
— Бать, ну какие лоботрясы?
Из-под машины послышалось выразительное хмыканье.
— Длинный, Малой. Квасов вон ещё один.
Валерка ухмыльнулся и уселся на корточки. Пахло машинным маслом, нагретым железом и пылью. На крыше гаража ворковал голубь.
— Заводи, — приказал отец.
Валерка метнулся к машине, уселся за руль и повернул ключ.
«Запорожец» кашлянул.
Потом ещё раз.
— Газку!
Валерка нажал педаль. Мотор затарахтел и заглох.
— Всё?
— Какое «всё»? Ещё раз!
Валерка снова повернул ключ. На этот раз двигатель заурчал ровнее.
— О!
Из-под машины никто не ответил.
— Бать!
— Чего орёшь?
— Работает!
— Пока ты не трогаешь — работает.
Валерка высунулся из окна.
— Вот так всегда. Никакого уважения к специалисту.

В это время из конца переулка донёсся свист. Валерка сразу повернул голову. Малой и Длинный стояли возле угла. Малой замахал руками. Длинный показал: иди сюда.
Валерка покосился на торчащие из-под машины ноги отца и приложил палец к губам. Не могу.
Малой снова замахал. Валерка мотнул головой. Длинный что-то сказал приятелю, и оба стали уходить.
— Что там? — раздалось из-под машины.
— Где?
Отец вылез и вытер руки ветошью.
— Чего крутишься?
— Ничего.
— Валерыч.
Валерка вздохнул.
— Мне в школу надо.
Отец посмотрел на него. Потом на небо. Потом снова на сына.
— Летом.
— Ага.
— В школу.
— А что?
— Ничего. Продолжай.
— У нас сбор.
— Какой ещё сбор?
— Классный новый.
— И?
— Собирает.
Отец молчал.
Валерка изобразил самое невинное лицо, на какое был способен.
— Очень надо.
— Когда ты врёшь, у тебя левый глаз щурится.
Валерка тут же раскрыл глаза пошире.
Отец фыркнул.
— Ладно. Катись.
— Правда?
— Пока не передумал. Только завтра с утра здесь.
— Железно!
Валерка уже бежал к углу.
— Валерыч!
Он остановился.
— Чего?
— Завтра!
— Да помню я!
Валерка махнул рукой и исчез за гаражами.

Малой с Длинным ждали его у пятнадцатиэтажки.
— Ну наконец-то, — сказал Длинный.
— Я человек занятой.
— Ага, министр, — фыркнул Малой. — Тут дело есть.
— Какое?
Малой кивнул через двор. У соседнего подъезда стояла чёрная «Волга». Рядом только что остановился грузовик, доверху набитый вещами.
— Новые заселяются, — сказал Малой. — В Юлькин дом.
— И?
— Водила один. Говорит, спину прихватило. Нужны грузчики.
Валерка сразу оживился.
— Платят?
— А мы за спасибо похожи?
— Тогда чего стоим?

Они пошли через двор.
У грузовика мужчина в строгом костюме разговаривал с шофёром. Возле «Волги» стояла девочка. Светлые волосы до плеч. Тонкие ноги. Слишком серьёзное лицо.
Она сделала несколько шагов к подъезду и чуть заметно прихрамывала.
Валерка на секунду задержал на ней взгляд. Что-то показалось знакомым. Совсем чуть-чуть. Как слово, которое вертится на языке, а вспомнить не получается.
— Квас! — окликнул Малой.
— Иду.
Валерка ещё раз оглянулся на девчонку.
Потом догнал друзей.

    
Фотография у моря
Через несколько минут друзья добежали до грузовика у подъезда. Чёрная «Волга» стояла рядом, у борта курил мужчина в строгом костюме.
Андрей Викторович показал на открытый кузов, доверху забитый вещами.
— Ну что, парни, готовы потрудиться? — спросил он, оценивающе оглядев их.
«Работа есть работа», — мелькнуло у Валерки в голове.
  Друзья переглянулись и в один голос бодро ответили:
— Готовы! 
Андрей Викторович показал на открытый борт грузовика, доверху забитый вещами.
— Вован, ты выгружаешь, а Саня принимать будет, — скомандовал Валерка, мгновенно взяв на себя роль бригадира.
Длинный забрался в кузов и подавал тяжёлые ящики. Малой принимал их внизу. Валерка подхватил чемодан, закинул на плечо большую сумку и первым направился к подъезду.
Работали быстро. Длинный легко справлялся с мебелью, Малой таскал коробки, Валерка несколько раз сбегал вверх и вниз по лестнице.

В очередной раз он поднялся на третий этаж с большим чемоданом в руке. Дверь в квартиру была распахнута.
— Куда? — спросил он.
Ответа не последовало. Валерка заглянул в гостиную. У стены стояла та самая девочка, которую он заметил возле «Волги».
Она рассматривала фотографии. Вот пожилой мужчина, совсем молодой. Рядом женщина, в которой легко угадывалась хозяйка квартиры. Ниже — две маленькие девочки на берегу моря. Светловолосая девчонка смотрела именно на этот снимок.
Валерка переступил с ноги на ногу.
— Э-э... здрасьте.
Она резко обернулась. Глаза у неё были красные. Валерка сделал вид, что не заметил.
— Куда чемодан?
— Сюда.
Она показала на стену.
Валерка поставил чемодан и уже хотел уйти, но задержался. Вблизи она казалась ещё более знакомой. Где-то он видел эти глаза. И светлые волосы. И даже то, как она сейчас нахмурилась.
— Слушай...
Девочка насторожилась.
— Что?
— Мы раньше не встречались?
Она несколько секунд разглядывала его.
— Не знаю.
— Я тоже не помню.
Валерка ещё раз посмотрел на неё, но ничего не вспомнил и вышел на лестничную площадку.
Вскоре они с Длинным подняли наверх большое плетёное кресло-качалку. В дверях пришлось повозиться: кресло никак не проходило. Наконец его удалось втащить в коридор.
— Куда? — спросил Длинный.
— В гостиную.
Кирюша показала рукой. Длинный понёс кресло дальше. Она проводила его взглядом и тут же отвернулась. Валерка заметил это, но ничего не сказал. Он снова посмотрел на Кирюшу. И опять мелькнуло что-то далёкое. Двор. Песочница. Бельё на верёвках. Но воспоминание исчезло прежде, чем он успел за него ухватиться.
Снизу позвали:
— Квас!
Кирюша вскинула голову.
— Квас?
— Квасов я.
Она замерла. Квасов. Фамилия тоже казалась знакомой.
— Ладно, — сказал Валерка. — Потом вспомним.
И сбежал вниз.
Кирюша осталась в коридоре.
«Квасов».
Она повторила фамилию про себя. Что-то было связано с ней. Что-то очень старое, почти забытое. Но вспомнить не получалось.
Кирюша вернулась в гостиную. На стене всё ещё висела фотография с моря. На ней они с Веткой были совсем маленькими — загорелые, счастливые, держались за руки и смеялись. Когда-то они были не просто двоюродными сёстрами. Они дружили. Теперь Ветка едва с ней разговаривала.
Кирюша сняла с плеча рюкзак, открыла молнию и достала потрёпанный блокнот. Между страниц лежала фотография Ромки. В военной форме он выглядел непривычно серьёзным.
— Мне без тебя тут грустно, — тихо сказала Кирюша.
Ромка, конечно, ничего не ответил.
С лестницы донеслись шаги. Кирюша быстро сунула фотографию обратно в блокнот и спрятала его в рюкзак.
За окном мальчишки продолжали разгружать машину. Кирюша подошла ближе. Один стоял в кузове. Второй принимал коробки. Квасов нёс что-то к подъезду. На мгновение он поднял голову.
Кирюша отступила от окна.
Квасов.
Она точно где-то слышала эту фамилию.
Только где?


Держи хвост пистолетом
Андрей Викторович расплатился с ребятами и поднялся обратно в квартиру.
На кухне его ждала Екатерина Алексеевна.
— А Ниночка-то почему не приехала? Как-никак на год уезжаете.
— Не любит она прощаться. Вы же знаете её характер.
Он положил на стол несколько ярких пакетов с надписью «Берёзка» и конверт.
Екатерина Алексеевна нахмурилась.
— Андрей, ну зачем? У меня пенсия есть. Да и работа в физиотерапии.
— Я знаю. Но нас долго не будет. Пусть у Кирюши будут деньги на всякий случай.
— Избаловали вы девчонку.
Андрей Викторович промолчал.
Бабушка заглянула в один из пакетов и снова покачала головой.
— Надеюсь, к школе быстро привыкнет, — сказал он.
— Привыкнет. Куда денется.
Екатерина Алексеевна задумалась.
— Слушай, а что, если её в лагерь труда и отдыха отправить?
Андрей Викторович поднял глаза.
— В какой ещё лагерь?
— Школьный. Всего на недельку. Перед первым сентября. Там будущий восьмой класс будет.
— Она согласится?
— А кто её знает. Зато с ребятами познакомится заранее. Ветка тоже едет.
Андрей Викторович помолчал.
— Неплохая мысль.
— Вот и я говорю.
Он подошёл к телефону.

Нина Петровна ответила почти сразу.
— Нин, тут Екатерина Алексеевна предлагает Киру в школьный лагерь отправить. На неделю.
В трубке повисла пауза.
— Не знаю, Андрей. У Кирюши характер сложный. Она необщительная.
— Потому и полезно будет, — заметила Екатерина Алексеевна.
Андрей прикрыл трубку ладонью.
— Мама говорит, полезно.
— Конечно, ей легко говорить.
— Вета тоже поедет, — громче сказала Екатерина Алексеевна.
Андрей передал это жене.
— Ветка? — переспросила Нина Петровна. — Ты думаешь, стоит?
— А что такого? — не выдержала бабушка. — Девочки всё-таки сёстры.
— Ты мою племянницу знаешь. Пацан в юбке. И потом, её мать...
— Нин, — перебил Андрей Викторович. — Давай не будем.
За дверью что-то скрипнуло.
А через секунду на кухне появилась Кирюша.
— Какой ещё лагерь?
Взрослые замолчали.
— Кирюш, — начала бабушка, — всего на неделю.
— Зачем?
— Познакомишься с будущими одноклассниками.
— Всю жизнь мечтала.
— Там свежий воздух, работа...
— Ещё и работа?
Екатерина Алексеевна улыбнулась.
— Не каторга. Поможешь немного, отдохнёшь.
Кирюша посмотрела на Андрея Викторовича.
— Мне обязательно?
— Нет.
Она явно ожидала другого ответа.
— Правда?
— Конечно. Но я бы на твоём месте съездил.
— Почему?
— Начнётся школа — ты уже будешь всех знать.
Кирюша нахмурилась.
— Эту теорему ещё придётся доказать.
Андрей Викторович улыбнулся.
— Докажешь.
Екатерина Алексеевна посмотрела на часы.
— Ладно, Андрею Викторовичу ехать пора. А мы с тобой потом спокойно поговорим.
Она поднялась и вышла из кухни. Кирюша сразу притихла. Андрей Викторович достал из кармана белый носовой платок и протянул ей.
— На.
— У меня свой есть.
— Тогда верни.
Кирюша всё-таки взяла платок и вытерла глаза.
— Мне так легче. Поплачу — и успокоюсь.
— Я знаю.
— Андрей...
— М-м?
— А мартышку сфотографируешь?
Он улыбнулся.
— Обязательно.
— Настоящую?
— Если встречу ненастоящую — тоже сфотографирую.
Кирюша фыркнула.
Андрей Викторович достал бумажник, вынул две сложенные пятирублёвки и сунул ей в ладонь.
— Это ещё зачем?
— На расходы.
— У меня есть деньги.
— Будет больше.
Кирюша хотела возразить, но он уже обнял её. Крепко. Она уткнулась лицом ему в пиджак.
— Ты только пиши.
— Буду.
— Часто.
— Часто.
— И звони.
— По возможности.
Кирюша помолчала.
— Год — это долго.
— Знаю.
Он поцеловал её в висок.
— Держи хвост пистолетом.
— Постараюсь.
Андрей Викторович отпустил её и направился к двери. Кирюша пошла следом. У порога он обернулся.
— Пока, котёнок.
— Пока.
Дверь закрылась. Кирюша ещё несколько секунд стояла в прихожей, сжимая в одной руке деньги, а в другой — его платок.


   Персики под музыку
Бабушка раскладывала еду по тарелкам. На кухне пахло тушёной капустой, из радиоприёмника негромко играл «Маяк».
Кирюша сидела, уставившись в тарелку. Поковыряла капусту ложкой и скривилась.
— И чем прикажешь тебя кормить? — укоризненно покачала головой бабушка. — Я старалась.
Кирюша ничего не ответила. Взгляд её упал на яркие пакеты с надписью «Берёзка», оставленные Андреем Викторовичем.
Она поднялась и заглянула внутрь. Сладости. Консервы. Деликатесы.
Кирюша выложила на стол коробку зефира в шоколаде, финский сервелат, банку персиков и круглую баночку «Viola».
— Может, на праздник оставим? — предложила Екатерина Алексеевна.
— На какой?
— На седьмое ноября.
Кирюша посмотрела на бабушку.
— Бабушка, сейчас август.
— Ну и что?
— До ноября ещё сколько!
— Раньше всё сразу не съедали.
— А зачем тогда Андрей привёз?
Екатерина Алексеевна вздохнула.
— Ай, делай что хочешь.
Кирюша подошла к радиоприёмнику и сделала музыку погромче.
— Бабушка, а давай сегодня праздник устроим?
Она потянулась за сервелатом.
— Икру хотя бы не будем? — попросила Екатерина Алексеевна.
— Ладно. Икру оставим. А персики откроем.
Бабушка покачала головой, но спорить не стала.
Кирюша отрезала ломтик сервелата.
— Бабулечка, а яичницу можно?
— Можно. А может, лучше омлет?
Кирюша сразу оживилась.
— Омлет? Давай.
Екатерина Алексеевна достала яйца, налила в миску молока и принялась взбивать вилкой. На сковородке зашипело масло.
Кирюша стояла рядом, прислонившись плечом к косяку.
— А ты всегда такой делаешь?
— Какой?
— Пышный.
— Если не мешать мне разговорами — будет пышный.
Кирюша улыбнулась и замолчала.
Через несколько минут бабушка поставила перед ней тарелку. Кирюша попробовала омлет.
— Вкуснятина.
— Вот. А капуста, значит, невкусная?
— Капуста тоже хорошая.
— Врёшь.
— Немножко.
Екатерина Алексеевна усмехнулась.
Покончив с омлетом, Кирюша открыла банку персиков. По кухне сразу разошёлся сладкий запах сиропа. Она поставила банку между ними и протянула бабушке ложку.
— Попробуй.
— Я знаю, какие персики на вкус.
— Эти другие.
— Чем?
Кирюша задумалась.
— Импортные.
— Ну тогда другое дело.
Бабушка попробовала кусочек.
— Ну?
— Вкусно, — признала она.
Кирюша довольно улыбнулась.
Они ели персики прямо из банки и слушали радио. За окном постепенно темнело. В квартире было тихо, тепло и пахло омлетом и сладким сиропом.
      
Танец мечты
Кирюша устроилась на стуле, привычно поджав под себя ногу.
Бабушка заметила сразу.
— Кира, ты как сидишь? Ну-ка ровно.
Кирюша вздохнула и опустила ногу.
— А что такого? Я всегда так сижу.
— Вот именно. Скособочилась вся.
— Я не скособочилась.
— Кира, ровно!
— Бабушка, я ровно!
Екатерина Алексеевна посмотрела на неё поверх очков.
— Пойдём к зеркалу. Полюбуешься на себя со стороны.
— Бабушка...
— Пойдём-пойдём.
Кирюша нехотя поднялась.
Перед трюмо Екатерина Алексеевна развернула её лицом к зеркалу.
— Смотри.
— Куда?
— На плечи.
Кирюша присмотрелась.
— И что?
— Одно выше другого.
— Ну... немножко.
— Никто раньше не замечал?
— Фотограф говорил: «Опусти плечо». И мамина портниха тоже.
— Вот видишь.
— Они просто придирались.
Бабушка поджала губы.
— А потом будешь жаловаться, что нога болит. Я всё-таки физиотерапевт с большим опытом. Знаю, что говорю.
— Я не жалуюсь.
Чтобы прекратить разговор, Кирюша схватила со стола газету и развернула её.
— Почитаю лучше.
— Почитай.
Она пробежала глазами страницу — и вдруг остановилась.
Небольшое объявление было набрано крупным шрифтом:

«29 октября, в день рождения ВЛКСМ, состоится отборочный хореографический конкурс среди школьников старших классов. Победителя ждёт путёвка на финал в Москву. Приглашаем принять участие всех желающих. О месте проведения конкурса будет объявлено дополнительно».
Кирюша перечитала ещё раз. Двадцать девятого октября. Танцевальный конкурс.
На мгновение она увидела сцену. Свет. Зрительный зал. Музыку. И себя — в красивом платье с широкой юбкой.
— Бабушка...
— М-м?
— А здесь танцевальный кружок есть?
Екатерина Алексеевна подняла голову.
— Тебе зачем?
— Просто спрашиваю.
— Просто так и ворона не каркает.
Кирюша сложила газету.
— Ну а что? Разве плохо танцевать?
Бабушка посмотрела на неё внимательнее.
— Плясать она собралась. Лучше бы здоровьем занялась. Ты у врача была?
— Была.
— Когда?
— В школе диспансеризация была.
— И что сказали?
— Не помню.
— Очень хорошо.
— Там врачиха противная была.
— Оттого и не помнишь?
Кирюша насупилась.
— Встань-ка.
— Зачем?
— Встань.
Кирюша подчинилась.
Бабушка оглядела её с головы до ног.
— Ровно.
— Бабушка, я ровно.
— Пойдём к зеркалу.
— Ну бабушка!
— Кира.
Спорить было бесполезно.
Через минуту Кирюша снова стояла перед трюмо.
Екатерина Алексеевна указала на её отражение:
— Видишь? Плечо выше.
Кирюша промолчала.
Бабушка достала из шкафа плед и расстелила на полу.
— Ложись.
— Я что, больная?
— Ложись, говорю.
Кирюша улеглась на спину.
— Ноги вытяни.
Екатерина Алексеевна осмотрела её, нахмурилась.
— Теперь вставай.
Кирюша поднялась.
Бабушка снова посмотрела на ноги, потом на спину.
— Лёгкая косолапость, плоскостопие... И спину надо показать специалисту.
— Зачем?
— Затем, что одно плечо выше другого.
— Оно совсем чуть-чуть выше.
— «Чуть-чуть» тоже бывает разным.
Екатерина Алексеевна обошла её.
— Хромаешь часто?
— Бывает.
— После физкультуры?
— У меня освобождение.
— Из-за ноги?
Кирюша пожала плечами.
— Не знаю.
— Как это — не знаешь?
— Мне неинтересно.
— А мне интересно. Ортопедические стельки есть?
— Нет.
— У хирурга когда была?
— На диспансеризации.
— Невропатолог осматривал?
— Бабушка!
Екатерина Алексеевна вздохнула.
— Здоровье — прежде всего. Плоскостопие — это не шутки.
Кирюша посмотрела на газету, оставшуюся на столе.
— А танцевать при плоскостопии нельзя?
Бабушка тоже посмотрела туда.
— Сначала разберёмся с ногой.
— Ясно.
— Что тебе ясно?
— Всё.
Кирюша отвернулась. На полке стояла старая фотография: маленькая светловолосая девочка с косичками сидела рядом с бабушкой и смеялась.
Кирюша посмотрела на неё и вдруг спросила:
— А сырники завтра сделаешь?
Екатерина Алексеевна помолчала. Потом лицо её смягчилось.
— Сделаю.
— С изюмом?
— С изюмом.
— И со сметаной?
— Если в молочном будет сметана — будет и сметана.
Кирюша кивнула.
— Ладно.
Она взяла газету и ещё раз посмотрела на объявление. Двадцать девятого октября. До него оставалось больше двух месяцев.

В своей комнате Кирюша закрыла дверь и достала фотографию Ромки.
— Вот скажи, — тихо проговорила она, — почему, если я чего-нибудь хочу, обязательно находится какое-нибудь «но»?
Ромка с фотографии смотрел серьёзно и немного насмешливо.
Кирюша вздохнула.
— Ладно. Сама разберусь.
Она убрала снимок в верхний ящик тумбочки, достала календарик и зачеркнула прошедший день. Перед тем как выключить свет, ещё раз подумала: двадцать девятое октября.
   

Мяч в плечо
 На следующее утро бабушка жарила сырники. По кухне плыл запах ванили и творога. Кирюша пришла на него сама, ещё до того, как Екатерина Алексеевна успела позвать.
— Я же обещала, — сказала бабушка, ставя перед ней тарелку.
— С изюмом!
— А ты сомневалась?
После завтрака Екатерина Алексеевна кивнула на пустой бидон на подоконнике.
— Сходишь в молочный?
— Ага.
— Яйца, творог, молоко, сметану. Запомнишь?
— Запомню.
Бабушка подумала и махнула рукой:
— Ай, что будет, то и возьмёшь.
Она дала Кирюше деньги, бидон и клетчатую хозяйственную сумку. Внутри лежали пол-литровая банка и сетка для яиц.
Кирюша посмотрела на сумку и взяла вместо неё пакет с надписью «Берёзка».
— Возьми сумку.
— Да ну её.
— Пакет порвётся.
Кирюша вздохнула, сложила хозяйственную сумку и всё-таки сунула её внутрь пакета.
— Сдачу не забудь! — крикнула бабушка уже вслед.
На улице было солнечно и тихо. Кирюша шла не спеша, размахивая пустым бидоном и напевая себе под нос.

В одной из соседних пятиэтажек Дима Бобрышев сидел за пианино.
Высокий, худой, в застёгнутой на все пуговицы рубашке, он склонился над клавишами. Длинные пальцы легко перебирали их.
В соседней комнате мать складывала вещи в спортивную сумку.
Завтра Димке предстояло ехать в трудовой лагерь.
Он старался об этом не думать.
В школе его звали Бобриком. Обычно он сидел за партой один, а одноклассники не упускали случая поддеть его. При своём росте Димка умудрялся казаться младше остальных.
За пианино было проще. Здесь никто не перебивал, не смеялся и не требовал отвечать быстрее. Димка доиграл мелодию, опустил руки на колени и ещё немного посидел перед закрытыми клавишами.
Потом встал.
— Мам, я пошёл.

Во дворе старой пятиэтажки под липами стоял деревянный стол, весь в царапинах и вырезанных ножом буквах. За ним сидели Валерка, Длинный и Малой. Дым от сигарет лениво поднимался вверх.
Валерка первым нарушил молчание:
— Ну всё, пацаны. Я понял: всю жизнь под батиной машиной валяться неохота.
Малой посмотрел на него.
— А ты больше ничего и не умеешь.
— Научусь.
— Чему?
Валерка пожал плечами.
— Может, фотографом стану.
Длинный усмехнулся:
— Фо-то-гра-фом.
— А что?
— Ничего.
Малой оживился:
— Квас, давай после восьмого в путягу. На сварщиков. Деньгу будем зашибать.
— А после смены бухать?
— Кто тебя заставляет? — возмутился Малой. — Я вообще другое придумал. Самогон гнать. Мужикам в бригаде продавать.
Он потёр пальцы.
— Тут тебе и получка, и аванс, и премия.
Валерка посмотрел на него и покачал головой.

В это время из подъезда вышел Димка. Он сразу увидел компанию у стола и немного сбавил шаг.
Длинный тоже его заметил.
— Бобрик! Куда прёшь?
Димка сделал вид, что не услышал.
— Бобрик!
Он пошёл быстрее.
Длинный вытащил из кармана пустой спичечный коробок и бросил в сторону Димки. Коробок подпрыгнул на асфальте.
Длинный поставил ногу на лежавший рядом футбольный мяч.
— Лови!
Длинный ударил. Димка дёрнулся в сторону. Мяч просвистел мимо его плеча.
И в этот момент из арки вышла Кирюша. Удар пришёлся ей прямо в плечо.
— Ай!
Бидон стукнулся о колено. Кирюша резко обернулась.
— Ты что, совсем?!
Длинный на секунду растерялся.
— Блин, прости. Я не в тебя.
— А в кого — неважно?
Она поставила пакет и бидон на асфальт.
— Головой надо думать, а не пятой точкой!
Димка стоял возле подъезда, не зная, куда смотреть. Длинный развёл руками:
— Ну случайно вышло.
Кирюша шагнула к мячу.
— Сейчас тоже случайно выйдет.
И пнула его обратно.
Мяч взлетел неожиданно высоко. Все задрали головы. Сухой треск. Стекло первого этажа разлетелось вдребезги.
Во дворе стало тихо. Кирюша застыла.
— Ой.
Окно распахнулось. Из него высунулся разъярённый мужчина.
— Вот я вам покажу, как стёкла бить!
Кирюша побледнела.
— Я...
Димка сделал к ней полшага.
Но Валерка уже подхватил её пакет и бидон.
— Валим!
Длинный схватил Кирюшу за руку.
— Быстрее!
— Вы куда?!
Ответить ей не дали. Через секунду она уже бежала вместе с ними через двор. Под ногами мелькнул бордюр, потом клумба. За спиной продолжал кричать хозяин разбитого окна.
Кирюша сначала пыталась высвободить руку. Потом перестала.
Они неслись между домами, и вместе со страхом в ней вдруг появилось что-то ещё. Она никогда в жизни не убегала после разбитого окна. Никогда не мчалась неизвестно куда с почти незнакомыми мальчишками.И уж точно никогда не чувствовала при  этом желания рассмеяться.

Димка остался во дворе. Он посмотрел на разбитое окно, потом туда, где скрылись ребята. У его ботинка валялся пустой спичечный коробок. Димка нагнулся, поднял его и бросил в урну.

         
Пятно на джинсах
Наконец они остановились.
Кирюша тяжело дышала. В ноге пульсировала боль, отдавая в колено.
— Нога… — выдохнула она и опустилась на деревянную лавочку.
Валерка посмотрел на неё.
— Это опять ты?
— Ну да… я.
— Ну ты даёшь, — хмыкнул Длинный. — Откуда такая футболистка?
— Из Москвы, — буркнула Кирюша.
— Москвичка, ты всегда чуть что — сразу по стёклам?
Кирюша сердито посмотрела на него.
Валерка сел рядом.
— И всё-таки… где я тебя видел? Не в вашей квартире. Раньше.
Кирюша пожала плечами.
— Может, вместе в космос летали?
Валерка фыркнул. Длинный усмехнулся, и Кирюша тоже рассмеялась.

Через несколько минут к ним подошла худенькая девочка с огненно-рыжими кудрями. Она поправила волосы и улыбнулась мальчишкам.
— Юлька, здорово! — обрадовался Малой. — Откель такая загорелая?
— Из Ейска, — протянула Юлька, перебирая пальцами рыжую прядь.
— Это где?
— На Азовском море. Смоловский, ты тако-ой смешной!
Малой покраснел.
— Королёва, ты теперь морячка?
Юлька рассмеялась.
— Там такие волны… И звёзды…
— Вообще-то в Ейске не совсем море, — не удержалась Кирюша. — Там лиман и Таганрогский залив.
Юлька перестала улыбаться.
— А ты кто такая?
Кирюша уже поняла, что лучше было промолчать.
— Не твоего ума дело.
Юлька окинула её взглядом — от одежды до серёжек в ушах.
— Подумаешь.
Она развернулась и ушла.
Кирюша проводила её глазами.
— Похоже, она обиделась.
— Не бери в голову, — махнул рукой Валерка. — Она всегда так. У меня это, у меня то… Я на море была…
Малой посмотрел на него, но ничего не сказал.
Кирюша вспомнила разбитое окно, потом Юльку. Сегодня у неё решительно всё получалось не так.

У бочки с квасом тянулась длинная очередь. Кирюша обмахнулась ладонью.
— Жарища… Сейчас бы холодненького.
— А может, по мороженке? — предложил Длинный и достал деньги. — Угощаю.
Кирюша посмотрела на него и застенчиво улыбнулась.
— Давай.
У киоска они остановились перед витриной. Там лежали пломбир, фруктово-ягодное мороженое, вафельные стаканчики и брикеты крем-брюле.
— Москвичка, тебе какое? — спросил Длинный.
— Эскимо.
— Нету эскимо.
— На нет и суда нет. Тогда крем-брюле.
Длинный протянул ей брикет.
— Слушай, а москвички все такие меткие?
Кирюша опустила глаза.
— Я не нарочно. Правда. Просто разозлилась. Я не думала, что окно разобьётся.
— Да ладно. Бывает.
Он коротко коснулся её плеча. Кирюша почувствовала, что краснеет, и поспешно откусила мороженое.
— Давай с нами в футбол, — предложил Валерка.
— Нет… Я не умею.
Брикет вдруг выскользнул из Кирюшиных пальцев и шлёпнулся прямо на голубые джинсы Длинного.
— Ой!
Длинный уставился на пятно.
— Блин! Ты вообще что ли?
— Прости. Я случайно.
— Да ну тебя.
Он отвернулся.
Ребята поднялись. Длинный посмотрел на часы и прибавил шагу. Кирюша пошла следом, но из-за ноги быстро начала отставать.
— Я правда не хотела, — сказала она. — Оно само выскользнуло.
Длинный покосился на Валерку и пошёл ещё быстрее.
Кирюша остановилась.
— А где у вас молочный?
— Квас покажет, — бросил Длинный.
Он ещё раз взглянул на часы и ушёл.
Кирюша осталась во дворе с Валеркой. Ей было неловко из-за мороженого. И из-за разбитого окна. И из-за Юльки. Валерка по-прежнему держал её пакет «Берёзка» и бидон.
— Ну что, — сказал он. — Пошли в молочный.
Кирюша кивнула.

Тиканье часов
Выйдя из парикмахерской, Ветка огляделась. Отросшая тёмная чёлка упала на глаза. Она нетерпеливо отбросила её рукой — и тут же заметила Длинного.
— Вов, ты куда пропал? — спросила она вместо приветствия.
— Да мы это… с Квасом его бате в гараже помогали.
Ветка прислонилась плечом к стене.
— Квас, как всегда, пользуется твоей добротой.
— Да ладно тебе. На мне где сядешь, там и слезешь.
Ветка уже хотела ответить, но прищурилась.
— Вов. Пятно видел?
Длинный посмотрел на джинсы.
— Да ты чё? А я и не заметил.
Он потёр пятно пальцем. Стало только хуже.
— Давай ко мне, — сказала Ветка. — Застираю по-быстрому.
— Да ну нафиг.
— Тогда к тебе.
— Мать дома.
Ветка сразу помрачнела.
— Всё с тобой ясно.
— Хорош, — Длинный притянул её к себе. — Не начинай.
Он наклонился, но Ветка увернулась.
В этот момент рядом появилась Юлька.
— Ах-ах! Любовь-морковь?
Ветка и Длинный одновременно обернулись.
Юлька сделала невинное лицо.
— Вовочка, а что за девица с тобой была?
Ветка выпрямилась.
— Какая ещё девица?
— Да так… Одна там выпендривалась. Вся в «Адидасе».
Длинный поморщился.
— Да залепил ей мячом. Потом извинился. Делов-то.
— Рыцарь, значит? — спросила Ветка.
— Ага. Я такой. Кому не нравится — аривидерчи.
Юлька покосилась на Ветку и, кажется, только теперь поняла, что сказала лишнее. Длинный тоже сообразил.
— Да господи, к кому ревновать-то? К хромой кобыле?
Юлька кивнула.
— Она ещё и хромает? — спросила Ветка.
— Ну… прихрамывает, — ответил Длинный. — Чуть-чуть.
И тут же добавил:
— Но важная — ужас.
Ветка подошла ближе к Длинному.
— Я не ревную, но хату спалю. Понял?
— Понял.
Он кивнул на её запястье.
— Часики-то тикают?
Ветка опустила глаза. На тонком браслете блестели часы, которые Вова подарил ей на день рождения.
— Тикают.
Она провела пальцем по стеклу.
— Клёвые.
— Ну что, любит тебя Вова?
Ветка улыбнулась.
— Ага.
Длинный снова притянул её к себе. На этот раз она не отстранилась.
Вова поцеловал её. Ветка закрыла глаза. И всё-таки вспомнила фразу, случайно услышанную однажды в коридоре:
«Она тебе не пара, Володя. Очнись».
Ветка крепче сжала запястье. Под пальцами ровно тикали часы.

Мне чужого не надо
В молочном магазине на Революционном проспекте было людно. Пахло свежим молоком и творогом. Очередь тянулась вдоль стены почти до дверей.
— Часто у вас так? — спросила Кирюша.
— Да нет. Только когда что-нибудь выбросят, — ответил Валерка.
— Ты только ничего не подумай. Просто у нас универсам рядом с домом.
— Не бери в голову. На зелёной и длинной до Москвы час езды.
Кирюша нахмурилась.
— На какой ещё зелёной?
— Электричка же! Зелёная и длинная.
Валерка засмеялся.
— А-а-а…
Кирюша тоже улыбнулась.
За прилавком стояла полная продавщица с пышным начёсом и золотой коронкой во рту. Белый передник туго облегал её фигуру. На пальцах поблескивали кольца с красными и зелёными камнями.
Работала она быстро: молоко — в бидон, сметану — в банку, творог — на весы. Потом щёлкала костяшками счётов и называла сумму. Покупатель шёл к кассе, возвращался с чеком и забирал продукты. Очередь понемногу двигалась.
Валерка посмотрел вперёд и сказал:
— Много голов, хвост длинный, глаза горят, яйца маленькие и грязные.
Кирюша повернулась к нему.
— Что?
— Очередь за яйцами по девяносто копеек.
— Очень смешно.
Как раз подошла их очередь. Кирюша выложила на прилавок сетку для яиц, поставила бидон и пустую банку.
— Два десятка яиц, два литра молока, две пачки творога и полкило сметаны.
Продавщица щёлкнула костяшками счётов.
— Четыре шестьдесят. Следующий!
Кирюша не двинулась. Она быстро пересчитала в уме.
— Вы неправильно посчитали.
Продавщица подняла глаза.
— Чего-о?
— Неправильно. Должно быть четыре рубля сорок копеек.
— Чё, самая умная?
Кирюша покраснела.
— Да.
Продавщица даже замерла.
— Мармышка, ты мне очередь не задерживай. Не нравится — не бери. Следующий!
Сзади сразу заворчали. Кирюша осталась стоять у прилавка.
— Вы меня обсчитали.
— Чего?
— На двадцать копеек.
— Девочка, я тут сто лет считаю. Не учи меня.
— Тогда пересчитайте ещё раз.
— Следующий!
Кирюша упрямо смотрела на неё.
— Обманщица. Так нечестно.
Валерка шагнул ближе.
— Позовите заведующую!
Очередь загудела.
Стоявший сзади дед в полосатой рубашке недовольно проворчал:
— Потом разберётесь. Мне молока. Три литра.
— Что за шум, а драки нет?
К прилавку подошла заведующая.
— Она меня обсчитывает! — сказала Кирюша.
— Никого я не обсчитываю! — возмутилась продавщица. — Умная больно нашлась.
— Так посчитайте, — не отступала Кирюша.
— Эта часто обсчитывает, — подала голос пожилая женщина в цветастом платке. — Глаз да глаз за ней нужен.
— Да налейте же мне молока, — снова потребовал дед.
Заведующая нахмурилась.
— Тихо.
Она посмотрела на покупки и принялась считать.
Кирюша ждала.
— Четыре тридцать, — наконец сказала заведующая. — Девочка права.
— Сорок, — поправила Кирюша.
Заведующая снова посмотрела на счёты.
Кирюша добавила:
— Мне чужого не надо.
Продавщица молча отвернулась.
Кирюша забрала покупки. Валерка подхватил бидон и сетку с яйцами.
Уже у выхода он покосился на неё.
— Ну ты даёшь, москвичка.
— А что?
— Ничего.
Он усмехнулся.
— Двадцать копеек отвоевала.
— Потому что мои.
— А если бы она тебе меньше посчитала?
Кирюша посмотрела на него.
— Я же сказала: мне чужого не надо.
Валерка кивнул.
— Понял.
И распахнул перед ней дверь.

       
Кира. Не москвичка
Валерка и Кирюша шли рядом. В одной руке Валерка нёс бидон с молоком, в другой — сетку с яйцами. Кирюша держала пакет с творогом и банкой сметаны.
— Отправила бабушка внучку… — начал Валерка.
— Да знаю я.
— Не хочешь — как хочешь.
Он усмехнулся, но Кирюша заметила, что вышло резковато.
— Прости.
— Да нормально всё.
Несколько шагов прошли молча.
— Клёво считаешь, — сказал Валерка.
— Ничего сложного. Это система быстрого счёта Трахтенберга.
— Чего-чего?
— Трахтенберга. Можно быстро умножать в уме.
Они подошли к качелям. Валерка поставил бидон на землю, осторожно положил рядом сетку с яйцами. Кирюша устроила пакет на скамейке.
— Хочешь, покажу?
— Ну давай.
— Например, умножение на одиннадцать. Загадывай.
Валерка прищурился.
— Двенадцать на одиннадцать.
— Сто тридцать два.
Он нахмурился, посчитал в уме.
— Точно.
Кирюша улыбнулась.
К качелям подошёл серый котёнок с белой грудкой. Потёрся о Валеркину ногу, потом запрыгнул ему на колени и замурлыкал. Валерка почесал его за ухом.
— А сто тридцать два на одиннадцать?
Кирюша задумалась на секунду.
— Тысяча четыреста пятьдесят два.
— Быстро ты.
— Так я же объясняю.
Валерка снова посмотрел на неё. Это ощущение не проходило. Голос, выражение лица, даже то, как уверенно она произносила ответ, — всё казалось знакомым.
Рядом по асфальту прыгал воробей. Котёнок заметил его, подобрался и внезапно соскочил с Валеркиных колен.
Качели дёрнулись. Пакет качнулся, банка со сметаной выскользнула. Кирюша успела подхватить её почти у самой земли, но крышка съехала набок.
— Ты совсем?!
— А я-то причём? — возмутился Валерка. — Котяра спрыгнул, а Квас, как всегда, крайний.
Он провёл пальцем по банке, слизал сметану.
— Почти не пролилось.
Кирюша сердито посмотрела на него и фыркнула.
Котёнок тем временем вернулся ни с чем. Воробей уже сидел на ветке.
— Между прочим, я Кира, — сказала Кирюша.
Валерка повернулся.
— Что?
— Кира. Не Москвичка.
Он замер. Кира. Старый двор. Песочница. Облупленная горка. Бельё  на верёвках во дворе. Длинный коридор коммуналки. И девочка из соседней комнаты. С которой они прятались под столом, делили карамельку на двоих и целыми днями носились по двору.
— Точно! — Валерка хлопнул себя по лбу. — Кира! Соседка! А я голову сломал, где тебя видел.
Кирюша тоже всмотрелась в него внимательнее.
— Мы же в одной коммуналке жили!
— Ну!
Она улыбнулась.
— Точно. Как я сразу не сообразила.
— А помнишь, ты кирпич на ногу уронила возле песочницы? Орала на весь двор.
Кирюша посмотрела на свою ногу.
— Может, поэтому она у меня до сих пор болит?
— Из-за кирпича? Через столько лет?
— А вдруг?
Она выдержала серьёзное лицо несколько секунд и улыбнулась.
— Ладно. Давай лучше научу тебя умножать.
— Вот ещё! Только этого мне не хватало.
— Почему?
— Я из-за алгебры второй год сижу, а ты мне её ещё во дворе подсовываешь.
Кирюша удивлённо посмотрела на него.
— Второй год?
— Ну да.
— Значит, как раз надо.
— Не-а.
Валерка откинулся назад и случайно задел сетку. Раздался хруст.
Кирюша резко обернулась.
— Блин, да что ж такое!
Валерка посмотрел на треснувшее яйцо.
— Прости. Не хотел.
Он осторожно достал его из сетки, повертел в руке, потом поднёс ко рту и выпил прямо из скорлупы.
Кирюша застыла.
— Ты что делаешь?
— Спасаю продукт.
Она смотрела на него во все глаза.
Валерка вытер губы тыльной стороной ладони.
— Всё. Учи.
— Чему?
— Этому своему Трахтенбергу.
Кирюша улыбнулась.
— Ладно. Смотри.
Она придвинулась ближе и стала объяснять.


Внучка
На кухне Екатерины Алексеевны пахло жареным луком. На верёвке над плитой сох платок.
Ветка стояла на пороге, не поднимая глаз.
— Ветуська! Заходи, родная! — обрадовалась бабушка и тут же нахмурилась. — Опять?
Ветка пожала плечами.
— Да… Мамка бухает.
Она стащила ботинки. Куртка была велика, рукава потёрты, под ней — старая застиранная футболка.
Екатерина Алексеевна ничего не сказала. Только притянула внучку к себе. Ветка на секунду замерла в её объятиях.
— Всё наладится, родная, — тихо сказала бабушка. — Хочешь, я к ней зайду? Поговорю?
— Нет!
Ветка отстранилась слишком резко. Бабушка замолчала.
— Я ненадолго, — уже тише сказала Ветка. — Генку кормить надо.
— Держи.
Екатерина Алексеевна сняла с крючка пакет, положила туда свёрток в газете, потом достала деньги. Ветка отвела глаза.
— Тут ещё Кирины сапожки, почти новые. И кое-что из вещей.
Ветка быстро взяла деньги.
— Спасибо, баб.
— Ветусь, насчёт Киры…
— Мне быстрее надо.
— Вы же с ней когда-то…
— Бабушка.
Екатерина Алексеевна осеклась. Ветка потянулась к пакету.

Тем временем Кирюша и Валерка шли к дому.
Он нёс бидон и сетку с яйцами, она — пакет с остальными продуктами. Валерка время от времени поглядывал на неё. Кирюша немного прихрамывала, но старалась идти ровно. У самого двора она вдруг остановилась.
— Помнишь, у нас в коммуналке коврик в коридоре был? Красный, с дыркой посередине.
Валерка удивлённо моргнул.
— У тёти Симы?
— Угу. Мы через эту дырку кораблики пускали. Будто это море.
— Ага. А потом твоя мама ругалась, что мы весь пол залили.
Кирюша улыбнулась. И сразу погрустнела.
— Ты чего?
— Да так. Вспомнилось.
Валерка не стал спрашивать. Только перехватил бидон поудобнее и пошёл рядом.

У пятнадцатиэтажки стоял Длинный. Кирюша узнала его сразу. Он прислонился к стене, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону железной дороги. Кирюше вдруг пришло в голову, что он ждёт её. Щёки сразу потеплели.
— Валер, ну ты это… иди тогда.
— Куда?
— Ну… домой.
— Да я с Длинным потом пойду. Мне всё равно туда.
— А. Ну да.
Длинный посмотрел в их сторону, но ничего не сказал. Достал пустую пачку сигарет, смял её и снова взглянул на часы.
Валерка придержал дверь.
— Давай сумки.
— Я сама.
— Да ладно тебе.
Они вошли в подъезд. Длинный остался снаружи.
Наверху звякнули ключи. Екатерина Алексеевна и Ветка одновременно обернулись.
Дверь открылась. На пороге появилась Кирюша в белом костюме. За её плечом стоял Валерка с бидоном и сеткой яиц.
Кирюша увидела Ветку и остановилась. Несколько секунд все молчали.
— Мерси, — сказала Кирюша Валерке, забирая продукты.
— Не за что.
Он улыбнулся и пошёл вниз. Дверь закрылась. Ветка поставила пакет на пол.
— Какие люди. И без охраны.
Кирюша подняла подбородок.
— Радуйся. Я вернулась.
— Кира, проходи, раздевайся, — поспешно сказала бабушка. — Ветусь, помоги ей сумки разобрать.
— Я сама, — ответила Кирюша.
— Конечно, сама, — сказала Ветка. — Ты же у нас теперь всё сама.
Екатерина Алексеевна строго посмотрела на неё.
— Ветусь, не надо.
— А что я? Я радуюсь. Родня приехала.
Ветка оглядела Кирюшу с головы до ног.
— Тебе идёт. Прям москвичка.
Кирюша сильнее сжала ручку сумки.
— Завидуй молча.
Ветка побледнела.
В комнате зазвонил телефон. Екатерина Алексеевна посмотрела сначала на одну внучку, потом на другую.
— Вы только… Я сейчас.
Она ушла к телефону.
Как только дверь закрылась, Ветка перестала улыбаться.
— Что ты здесь делаешь?
— Живу. Мешаю?
— Тебя только не хватало.
— Привыкнешь.
Ветка шагнула ближе.
— К чему? К тому, что ты приедешь в белом костюмчике, покривишься тут на всех, а бабушка вокруг тебя бегать будет?
— Она моя бабушка тоже.
Ветка усмехнулась.
— Конечно. Теперь твоя. Ты же у нас бедненькая. Новый папаша не прижился? Или целует в макушку перед сном, а ты всё равно сюда сбежала?
Кирюша замерла.
— А твой где?
Улыбка исчезла с Веткиного лица. Обе замолчали.
За стеной бабушка продолжала говорить по телефону. Кирюша первой отвела глаза.
— Вот теперь узнаю, — сказала Ветка.
— Что?
— Тебя. Всё такая же.
— А ты изменилась? — Кирюша кивнула на её куртку. — Или это новый стиль?
Ветка дёрнула плечом.
— У нас с тобой ничего общего.
— Не сомневаюсь.
Кирюша взяла сумку и пошла по коридору. У двери комнаты остановилась.
— Чтобы я тебя там не видела.
— Где?
— В моей комнате.
Ветка посмотрела на неё.
— Твоей, значит.
Кирюша ничего не ответила. Вошла и закрыла дверь.
Из комнаты появилась Екатерина Алексеевна.
— Ветусь…
Ветка подхватила пакет.
— Мне Генку кормить надо.
— Подожди. Я не хотела, чтобы так…
— А как ты хотела?
Бабушка не ответила.
— Ладно, — сказала Ветка. — Передавай Кирке привет. В её комнату я больше не полезу.
— Ветуська…
Но дверь уже хлопнула.

Кирюша сидела на кровати. «Моя комната». Она сама это сказала. Перед глазами снова возникло Веткино лицо.
— Сама начала, — пробормотала Кирюша.
Снизу раздался свист. Она подняла голову. Свист повторился. Кирюша подошла к балкону и осторожно выглянула. Внизу стояли Валерка, Длинный и Ветка.
— Так вот о ком Юлька трещала? — донёсся Веткин голос.
— Я тут причём? — ответил Длинный.
— А значит, ты ни при чём?
— Это Квас на неё запал, — сказал Длинный.
Кирюша замерла.
Валерка что-то пробормотал и отвернулся.
— Чего несёшь?
Длинный посмотрел на Ветку.
— А ты знаешь новенькую?
— А то. Это моя двоюродная сестрица.
Кирюша опустилась на корточки за балконным ограждением. Теперь она поняла. Длинный ждал не её. Внизу Ветка подошла к нему. Он сказал что-то тихо, и она ткнулась лбом ему в плечо. Через минуту они пошли к арке.
Валерка задержался. Поднял голову к балкону. Кирюша замерла. Он постоял несколько секунд, потом побежал догонять остальных.
Кирюша ещё немного посидела на холодном полу. Потом поднялась и отряхнула брюки. На белых коленях остались серые пятна.

Чужая тишина
На кухне всё ещё пахло жареным луком. На столе стояли две чашки, заварник под стёганой куклой и блюдце с колотым сахаром. Кирюша поставила чайник. Вода попала на горячую конфорку и зашипела.
Бабушка вошла почти неслышно.
— Я устала, — сказала Кирюша.
Екатерина Алексеевна посмотрела на неё.
— А ты не думала, каково сейчас Вете?
Кирюша стиснула зубы.
— Она сама начала.
Засвистел чайник. Кирюша сняла его с плиты и разлила кипяток по чашкам. Бабушка налила заварку.
— Кира, тебе надо учиться ладить с людьми. Жизнь — это не только формулы и задачи.
— Спасибо за совет.
— Я не ругаю тебя.
— А похоже.
Екатерина Алексеевна помолчала.
— Если захочешь поговорить — я рядом.
Кирюша кивнула и взяла чашку.
— Скоро в лагерь, — сказала бабушка. — Может, там хоть помиритесь.
Кирюша совсем забыла про лагерь.
— Всё может быть.
Больше они не разговаривали. Кирюша допила чай и ушла в комнату. Она легла на диван, но уснуть не могла. За день случилось слишком много. Разбитое окно. Длинный. Валерка, которого она вдруг вспомнила из той, старой жизни. Ветка в прихожей.
«Моя комната».
Кирюша перевернулась на бок. Перед глазами снова возникло Веткино лицо. Рука сама потянулась к ящику тумбочки. Кирюша достала фотографию Ромки. Он улыбался своей обычной чуть насмешливой улыбкой.
— Ну и денёк, — прошептала она.
Ромка молчал.
— Если честно, всё плохо.
Сказать это вслух оказалось неожиданно трудно.
Кирюша провела пальцем по краю фотографии.
— А когда-то мы с Веткой дружили.
Перед глазами всплыл старый двор.
Ветка — маленькая, лохматая, в красных сандалиях — держит её за руку и кричит какому-то мальчишке:
«Не трогай её! Она моя сестра!»
Кирюша улыбнулась сквозь слёзы.
— Она меня защищала. Представляешь?
Потом их родители поссорились. Взрослые перестали ходить друг к другу в гости, а девочки постепенно тоже перестали дружить. Кирюша никогда толком не понимала почему. Знала только, что тётя Люба винила её маму в разводе с дядей Игнатом.
— Даже если мама что-то сделала, причём тут я? — спросила Кирюша. — Почему я должна за всех отвечать?
Фотография, конечно, ничего не ответила.
Кирюша вытерла щёку.
— И комнату я у неё не отнимала. Мне вообще никто не сказал, что она считает её своей.
Она помолчала.
— И Длинный…
Кирюша тут же нахмурилась.
— Ладно. Про Длинного не будем.
Ей почти послышался Ромкин смех.
— Очень смешно.
Кирюша прижала фотографию к груди. Больше всего ей хотелось, чтобы сводный брат сейчас был здесь. Сел рядом, взял гитару, обозвал её занудой, а потом всё-таки выслушал.
Из кухни донёсся звон чашек. Бабушка убирала со стола. Потом щёлкнул выключатель. Квартира погрузилась в тишину.
Кирюша посмотрела на фотографию.
— Мне тебя не хватает.
Она положила снимок рядом на подушку. Некоторое время лежала, глядя в темноту.
Потом вспомнила их первую встречу. Ромка тогда стоял перед ней в джинсовой куртке, а Кирюша разглядывала значок на его груди.
— Играешь на гитаре? — спросила она.
— Играю. Но только для своих.
Тогда он подмигнул ей, и Кирюша сразу решила, что с новым братом ей повезло. Теперь Ромка был далеко, в армии.
Кирюша убрала фотографию обратно в тумбочку. Комната снова стала совсем тихой. Перед тем как уснуть, она подумала: вот вернётся Ромка — и тогда хотя бы один человек снова будет своим.


Не смотри
Вечер был тёплый, почти ласковый, но Ветка шла домой злая. Сумка била по ноге. Внутри перекатывались сапожки, свёрток в газете и ещё какая-то бабушкина забота, от которой становилось только хуже.
Длинный шёл рядом. Сначала молчал. Потом всё-таки спросил:
— Ну ты чего?
— Ничего.
— Врёшь.
— Отстань, Вов.
Он несколько шагов прошёл молча.
— Из-за этой, что ли? Москвички?
Ветка крепче сжала ручки сумки.
— Она мне не москвичка.
— Ну да. Сеструха.
— Не называй её так.
Длинный покосился на неё.
— А как?
— Никак.
Они дошли до старого забора возле Веткиного дома. До крыльца оставалось совсем немного. Идти туда не хотелось. Там будет мать — спит или ещё не спит. Генка, которого надо кормить. Запах сигарет, перегара, тесная кухня.
А у бабушки теперь Кира. В белом костюме. В её комнате.
— Всё нормально, — сказала Ветка.
— Да вижу я.
Длинный остановился.
— Ну приехала и приехала. Не навсегда же.
— Ты откуда знаешь?
— Ну… не знаю.
— Вот и молчи.
Он нахмурился.
— Чего ты на мне-то срываешься?
Ветка отвернулась.
— Иди домой тогда.
Но он не ушёл.
— Вет.
— Чего?
— Иди сюда.
— Сам иди.
Длинный усмехнулся и осторожно притянул её к себе.
Ветка сначала хотела оттолкнуть его. Потом передумала и уткнулась лбом ему в плечо.
Несколько секунд было хорошо просто стоять и ни о чём не думать.
— Ну ты чего, Ветк? — тихо спросил он.
— Ничего, говорю.
Он поцеловал её. Ветка закрыла глаза. А потом всё вдруг пошло не так. Длинный торопился. Будто боялся остановиться и снова начать что-нибудь объяснять. Его рука легла на молнию её куртки. Ветка сразу отстранилась.
— Вов, не надо.
— Да ладно тебе.
— Я сказала — не надо.
Он будто не понял, почему она вдруг стала серьёзной.
— Чего ты?
И всё-таки дёрнул молнию вниз.
Ветка резко оттолкнула его.
— Ты глухой?!
Длинный отступил.
— Ты чего психуешь?
— Я два раза сказала!
— Да я ничего такого не…
Он осёкся.
Ветка увидела, куда он смотрит.
Распахнувшаяся куртка, сбившаяся рубашка — и белый кусочек ваты, который она утром так старательно спрятала.
Ветка торопливо запахнула одежду.
— Не смотри.
Длинный сразу отвёл глаза. Но поздно.
— Ветк…
— Не смотри на меня!
— Я не смотрю.
— Видел уже.
Он стоял перед ней совершенно растерянный.
— Да я никому не скажу.
Ветка медленно подняла голову. Вот теперь стало по-настоящему больно.
— Причём здесь «не скажу»?
— Ну я…
— Я тебя просила не рассказывать?
Длинный молчал.
— Я сказала тебе остановиться.
— Вет, я же не специально.
— А как? Случайно?
— Я не это имел в виду.
— Конечно.
Она застегнула куртку до самого подбородка. Длинный сделал шаг к ней. Ветка отступила. Он остановился.
— Ветк, ну прости.
Она смотрела в сторону.
— Иди домой.
— Давай нормально поговорим.
— Не хочу.
— Я правда не хотел тебя обидеть.
— А получилось.
Длинный стиснул зубы.
На секунду Ветке показалось, что сейчас он разозлится. Скажет что-нибудь своё обычное — колкое, дурацкое, спасительное.
Но он только кивнул.
— Ладно.
— И не «ладно».
Он посмотрел на неё. Ветка чувствовала, что ещё немного — и расплачется. Этого она ему точно не позволит.
— Просто уйди.
Длинный постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл прочь.
Ветка смотрела ему вслед. Хотелось окликнуть. Это было хуже всего.
Она подняла сумку. Ручки больно впились в ладонь. Хорошо. Пусть болит рука. На крыльце Ветка остановилась, быстро вытерла лицо рукавом и только потом толкнула дверь.

Огонёк в кабине
Калитка скрипнула глухо и протяжно. Ветка вошла во двор и остановилась у стены. До двери было несколько шагов. Можно ещё постоять. Где-то за сараем шуршала в траве кошка. За соседними домами лаяла собака. В тёмном небе перекликались птицы.
Ветка толкнула дверь. Квартира встретила запахом табачного дыма, перегара и чего-то кислого. Мать спала за столом, положив голову на руки. Рядом стояло блюдце с окурками, валялась помятая пачка сигарет. На клеёнке растеклось тёмное пятно.
На соседнем стуле храпел мужик в вытянутых трениках и засаленной рубахе. На полу стояли пустые бутылки.
Ветка сняла ботинки и тихо поставила сумку у стены. Из комнаты тут же выбежал Генка. Босой, в растянутой майке, с мокрыми щеками.
— Ве-ет! Что так до-олго?
Он вцепился в неё обеими руками.
Ветка присела и обняла его.
— Гендос-паровоз, ты чего разнюнился? Я же пришла.
— Мамка спит. А дядька храпит. Я есть хочу.
— Сейчас.
Она чмокнула его в макушку.
— Сейчас всё будет.
Ветка достала из сумки рогалик, завёрнутый в бумагу. Генка сразу схватил его обеими руками и откусил большой кусок.
— Медленнее. Подавишься.
Он послушно стал жевать медленнее.
Ветка открыла холодильник. Банка квашеной капусты. Бутылка кефира. Она понюхала кефир, налила Генке в стакан.
— Держи.
— А ты?
— Я не хочу.
Это было неправдой, но Генка не заметил.
Хлопнула дверца холодильника. Мужик на стуле вздрогнул, поднял голову и мутно посмотрел на Ветку.
— Угадай, — пробормотал он. — Что у меня в кармане на букву «п»?
Ветка молчала. Генка перестал жевать.
Мужик расплылся в ухмылке.
— П-путылка.
Он сам рассмеялся своей шутке.
— А на букву «и»?
Ветка посмотрела на него.
— Чтоб ты провалился.
— Ище п-путылка, — сообщил он и снова уронил голову на стол. Через несколько секунд захрапел.
Генка тихонько фыркнул.
Ветка строго приложила палец к губам.
— Тихо.
Он зажал рот ладошкой, но глаза продолжали смеяться.
Ветка тоже чуть не улыбнулась.
— Идём умываться.
— Не хочу.
— А я хочу, чтобы ты человеком был, а не трубочистом.
Она налила в таз воды и намочила тряпочку.
Генка вертел головой, морщился, но терпел.
— Не три!
— Тогда сам мойся.
— Нет.
— Вот и не командуй.
Она вытерла ему щёки, нос, лоб.
Генка вдруг спросил:
— А ты завтра опять уйдёшь?
Ветка остановилась.
— Куда?
— К бабе Кате.
— Ненадолго.
— А потом придёшь?
— Конечно.
— Точно?
Ветка посмотрела на него.
— Точно.
Нижняя губа у Генки всё равно дрогнула.
— Эй. Не реви. Паровозы от сырости ржавеют.
Он прыснул.
Ветка вытерла ему лицо старым полотенцем и достала из шкафа чистую майку.
— Переодевайся.
— Сам?
— Сам. Ты большой.
Генка важно выпятил живот и тут же запутался головой в майке.
Ветка помогла, но сделала вид, что почти не помогала.
— Вот. Человек получился.
— Ага.
Она вернулась к сумке.Достала бабушкин свёрток. Сапожки. Тёплые носки. Кирины вещи — аккуратные, почти новые. Ветка провела пальцами по ткани и быстро завернула всё обратно.
На секунду перед глазами снова мелькнул белый костюм.
«Твоя, значит».
Она сунула свёрток подальше. Потом подошла к книжному шкафу.
Он стоял здесь сколько Ветка себя помнила — тяжёлый, тёмный, с мутными стёклами. За ними теснились старые собрания сочинений, учебники, справочники. Когда-то мать читала. По крайней мере, бабушка так говорила. Теперь к шкафу никто не подходил.
Ветка достала потрёпанный учебник математики. Обложка была заломана, уголки разбухли от сырости. Она раскрыла его примерно посередине и спрятала между страницами две пятирублёвки. Разгладила лист. Её заначка. На хлеб. На молоко. На случай, если дома опять ничего не будет.
Генка заглянул ей через плечо.
— Это что?
Ветка захлопнула учебник.
— Математика.
— Фу.
— Вот именно. Поэтому надёжно.
Генка засмеялся.
— А мне покажешь?
— Что?
— Математику.
— Когда подрастёшь.
— Я уже большой.
— Ты пять минут назад в майке застрял.
— Она неправильная была.
— Конечно.
Ветка поставила учебник обратно.
На верхней полке стояла фотография матери — ещё молодой, с высокой причёской и ровной улыбкой. Ветка задержала взгляд. Потом отвернулась.
— Всё. В кровать.
— А сказку?
Она закрыла глаза.
— Генк…
— Про паровоз.
Ветка посмотрела на него.
Он уже забрался на раскладушку и ждал.
Так, будто ничего важнее сейчас не существовало.
— Ладно. Про паровоз.
Она собрала с пола две пустые бутылки и поставила под стол. Движения были привычные.
Генка укрылся одеялом до подбородка.
— Начинай.
Ветка села рядом.

— Жил-был маленький паровоз. Ехал он однажды ночью через очень тёмный лес. И боялся.
— Почему?
— Потому что вокруг ничего не было видно.
Генка высунул нос из-под одеяла.
— А потом?
— Он вспомнил, что у него в кабине горит маленький огонёк.
— И стало не страшно?
Ветка посмотрела на него.
— Не совсем.
— А зачем тогда огонёк?
Она подтянула край одеяла к его плечу.
— Чтобы ехать дальше.
Генка подумал и кивнул.
— А он доехал?
Ветка улыбнулась.
— Конечно.
Генка закрыл глаза.
Через несколько минут его дыхание стало ровным.
Ветка ещё посидела рядом. Потом тихо поднялась. В комнате  по-прежнему пахло дымом. За стеной храпел мужик. Мать не проснулась.
Ветка выключила свет. В темноте остался только маленький красный огонёк радиоприёмника. Она посмотрела на него и пошла убирать со стола.
         
Часть 2. Венок для москвички
Утро перед дорогой
В шесть утра радио заиграло гимн.
Екатерина Алексеевна уже хлопотала на кухне: звенела посудой, открывала шкафчики, чем-то шуршала. Вскоре до Кирюшиной комнаты доплыл запах жареных сырников. Она открыла глаза и посмотрела на часы. Можно было полежать ещё минуту.
В дверь тут же постучали.
— Кира, вставай! Опоздаешь!
— Иду!
Кирюша спустила ноги с кровати и подошла к окну.
Утро было солнечное. Во дворе кто-то уже спешил на работу, женщина вела за руку сонного малыша, у подъезда мужчина складывал сумки в багажник «Жигулей».
С кухни снова донеслось:
— Кира!
— Встаю я!
На столе уже ждала тарелка сырников.
— С изюмом? — спросила Кирюша.
— Конечно.
Она попробовала один.
— Вкусно.
— Я знаю.
Екатерина Алексеевна поставила перед ней чай. Сама ела быстро, поглядывая на часы.
— Штормовка на стуле. Я вчера всё приготовила. Наденешь её.
Кирюша скривилась.
— Обязательно?
— А как же? Вы не на курорт едете.
 Бабушка помыла чашку и тарелку.
— Мне пора. Квартиру закрой.
— Закрою.
У двери бабушка ещё раз обернулась:
— Штормовку не забудь.
— Не забуду.
Дверь закрылась. Кирюша осталась одна. Из радиоприёмника доносился бодрый голос диктора. Она налила себе ещё чаю, добавила три ложки сахара и посмотрела в окно. Сегодня предстояло ехать с почти незнакомыми ребятами неизвестно куда, жить с ними целую неделю и ещё работать.
Зачем она вообще согласилась? Кирюша взяла ещё один сырник. Вчера всё казалось проще. Она вспомнила Валерку. Длинного. Малого. Юльку. И Ветку.
С Веткой хотелось оказаться хотя бы в разных комнатах. Лучше — в разных концах лагеря.
Радио сменило передачу. Потянулись знакомые позывные. Кирюша машинально посмотрела на часы.
— Ой!
Семь сорок.
Через минуту квартира превратилась в поле боя.
Кирюша металась между комнатой и прихожей, застёгивала рюкзак, искала расчёску, вернулась за книгой, потом снова зашла в комнату, потому что забыла, зачем приходила.
Штормовка так и осталась лежать на стуле. Вместо неё Кирюша натянула белоснежный спортивный костюм. Посмотрела в зеркало. Слишком нарядно. Она надела кепку. Добавила солнцезащитные очки.
— Ну и ладно.
В зеркале стояла девочка, которая совершенно не боялась ехать в незнакомый лагерь. Именно такая Кирюше сейчас и требовалась. Она закинула рюкзак на плечо и выбежала из квартиры.

У школы уже толпились ребята с чемоданами, спортивными сумками и рюкзаками. Кто-то сидел прямо на ступеньках, кто-то жевал бутерброд, кто-то перекрикивался через всё крыльцо.
Кирюша невольно замедлила шаг. Все здесь будто заранее знали, куда им становиться, с кем разговаривать и над чем смеяться. Она поправила очки. Ничего. Разберётся.
Неподалёку стояла высокая худая женщина в зелёном платье. Рядом с ней — молодой мужчина с папкой и дорожной сумкой.
Кирюша узнала завуча.
Елену Борисовну ученики за глаза называли Ёлкой.
Молодого мужчину она раньше не видела.
— Вы к восьмому «А»? — спросила Елена Борисовна.
— Да. Александр Сергеевич Маркин. Классный руководитель.
— Знаю.
Кирюша остановилась неподалёку, делая вид, что поправляет лямку рюкзака.
— Класс непростой, — продолжила Елена Борисовна. — Девочки держатся вместе. А с мальчиками придётся повозиться. Особенно Смоловский и Климович.
Александр Сергеевич кивнул.
— Есть ещё Бобрышев. Замкнутый. На него не давите, но из виду не выпускайте.
Елена Борисовна перевернула лист.
— Теперь новенькие. Кира Бойцова. Из Москвы. Физматшкола, отличница. Живёт у бабушки.
Кирюша замерла. Разговор уже не казался случайным.
— Мать и отчим за границей, — тише добавила завуч. — Для девочки — во Вьетнаме.
Александр Сергеевич поднял голову.
— Для девочки?
Кирюша перестала дышать.
Елена Борисовна посмотрела на него.
— Лишнего при ней не спрашивайте. Документы у директора.
— Понял.
Кирюша стояла неподвижно.
До неё вдруг донёсся шум школьного двора — голоса, смех, хлопок дверцы автобуса.
«Для девочки».
Что это значит?
Может, она неправильно услышала. Наверняка неправильно.
Елена Борисовна снова посмотрела в список.
— Валерий Квасов. Второгодник. С ним будьте начеку.
Кирюша машинально подняла голову. Вот теперь всё снова стало обычным. Почти.
Она поправила рюкзак и пошла к автобусу. А слова всё равно шли следом. «Для девочки — во Вьетнаме».
 
Попутчики
Автобус подъехал, и школьники с шумом начали занимать места. Малой прошёл в середину салона, плюхнулся на сиденье и сразу принялся высматривать Юльку, которой еще не было.
  Длинный вошел следом. Его взгляд мельком скользнул по Ветке, сидевшей впереди — короткий, осторожный кивок. Она отвернулась, стараясь не смотреть на него.
  Длинный сел рядом с Малым. В автобусе сразу стало тесно, но Длинный словно не замечал ничего вокруг, только ловил моменты, когда Ветка смотрит на него краем глаза. Ее плечи были напряжены, руки сжаты в кулаках, взгляд — в окно.   
  Дождавшись, пока все войдут, в автобус поднялась Кирюша. Она медленно продвигалась по проходу в белоснежном спортивном костюме. Будущие одноклассницы, в старых трениках и растянутых футболках, провожали ее взглядами.
«Я никогда так не смогу», — с горькой завистью подумала Ветка и заставила себя не смотреть на Длинного.
Ладонь невольно прижалась к груди сквозь тонкую ткань футболки. Утром она надела лифчик — обычный, пустой. И теперь грудь под ним казалась крошечной, почти несуществующей, обманчиво легкой. Она ловила думала только об одном: «Видит? Чувствует разницу?»
— Какие девочки! — Малой присвистнул и подмигнул Кирюше. — Разрешите познакомиться, Саня!
  Кирюша сняла очки, смерила веснушчатого мальчишку взглядом и рассмеялась:
— Наше вам с кисточкой!
— Москвичка! — Малой раскрыл рот. — Вот это да!
Кирюша прошла по салону, нашла свободное место в самом конце и села рядом с Димкой Бобрышевым.
Достала книгу.
Димка немного подвинулся к окну, хотя места и без того хватало.
Кирюша раскрыла книгу и сделала вид, что читает.
В салоне кричали, смеялись, хлопали дверцами верхних полок. Кто-то уже спорил из-за места у окна.
Строчка перед глазами Кирюши не двигалась уже минуты две.
В автобус влетел Валерка. На шее болтался фотоаппарат, волосы торчали так, будто расчёску он сегодня видел только издалека.
Длинный свистнул.
— Квас! Проснулся!
— Завидуй молча.
Валерка увидел Кирюшу и сразу улыбнулся.
— О! Это опять ты?!
Кирюша посмотрела на него поверх книги.
— Доброе утро.
— Уже доброе.
Он плюхнулся на свободное сиденье впереди неё и развернулся через спинку.
— Чего читаешь?
— Книгу.
— Я вижу, что не газету.
Кирюша молча показала обложку.
— «Три мушкетёра»! — оживился Валерка.
— Тише ты.
— А чего? Я тоже культурный.
Малой высунулся из-за соседнего кресла.
— Квас, ты за всё лето одну книжку прочитал.
— Зато толстую.
— Телефонный справочник не считается.
— Это была техническая литература.
Кирюша прыснула.
Валерка довольно повернулся к ней.
— Не переворачивай пока.
— Зачем?
— Дочитаю.
— Ты же не знаешь, что было до этого.
— Я фильм сто раз видел. С Боярским. И мультик про собак.
Кирюша прищурилась.
— «Пёс в сапогах»?
— Во!
Она тихонько пропела:
— Жалким котам не понять одного…
Валерка тут же подхватил:
— Наша дружба превыше всего!
Кирюша засмеялась и подвинула книгу к краю сиденья.
— Ладно. Только не мешай.
— Я вообще бесшумный.
— Особенно когда разговариваешь.
Валерка пересел ближе. Димка ещё немного вжался в окно.
Никто этого не заметил. Кроме Кирюши. Она подвинулась так, чтобы ему снова стало свободнее.

В этот момент в автобус вбежала Юлька — с большим чемоданом в одной руке и кассетником в другой.
— Стойте! Я здесь!
— Королёва! — Малой почти вскочил. — Мы уже завещание писать собрались!
— Пережили бы.
Ветка поднялась и помогла ей протащить чемодан между креслами.
— Где тебя носило?
— Пока волосы уложила. Пока накрасилась.
— А без штукатурки тебя в лагерь не пустят?
Юлька поправила чёлку.
— Завидуешь.
— Страшно.
Юлька уселась рядом и достала маленькое зеркальце.
— У меня губы сохнут.
— Целоваться надо меньше.
— Дура!
Ветка рассмеялась. Получилось почти как обычно. Почти.
Автобус тронулся.
За окнами поплыли дома, потом гаражи, дачи, поля.
Юлька включила магнитофон.
Из динамиков заиграла знакомая песня.
— Я вспоминаю, тебя вспоминаю… — тут же запела она.
Ветка сначала молчала. Потом тоже подхватила. Громко.
Длинный обернулся.
Она увидела это и запела ещё громче, глядя не на него, а в окно.
Юлька толкнула её плечом и переделала строчку:
— И скрылась из глаз…
Ветка сразу поняла:
— Под машиной «КамАЗ»!
Они расхохотались.
— Королёва! — раздался спереди голос Елены Борисовны. — Сделай потише! Я ещё хочу сохранить слух до начала учебного года.

Юлька закатила глаза и убавила громкость.
— Диктатура.
— Я всё слышу!
— Я ничего!
По салону прокатился смех.
Кирюша посмотрела через проход на Ветку.
Та смеялась вместе с Юлькой.
Будто вчера они не стояли друг напротив друга в бабушкиной прихожей.
Наверное, так даже лучше.
— Они в каком классе? — спросила Кирюша у Валерки.
— Кто?
— Ветка. Юлька.
— С Вованом и Саньком вроде.
— А ты?
— А я теперь тоже.
— В смысле?
Валерка сделал печальное лицо.
— Оставили на второй год. На радость педсовету.
Кирюша посмотрела на него.
— Серьёзно?
— Угу.
— Почему?
— Это долгая трагическая история.
— Алгебра?
Валерка подозрительно прищурился.
— Откуда знаешь?
— Ты сам говорил.
— А-а.
Он откинулся на спинку.
— Значит, алгебра.
Кирюша едва заметно улыбнулась.
Она достала из рюкзака бумажный кулёк с карамельками.
Малой сразу оживился.
— Москвичка, ты прекрасный человек.
— Ты меня еще не знаешь.
— Я быстро разбираюсь в людях.
— Особенно если у них конфеты, — сказал Длинный.
Кирюша протянула кулёк.
— Берите.
Валерка взял три.
— Скромнее, Квас, — сказала Кирюша.
— Это не мне.
Одну конфету он кинул Малому, вторую Длинному, третью развернул сам.
— Видишь? Социальная справедливость.
— Ты себе всё равно взял.
Длинный потянулся через проход.
— Кстати, мы толком не познакомились. Вова.
Он протянул Кирюше руку.
— Кира.
Она пожала её.
Ветка перестала улыбаться.
Юлька заметила первой. Проследила за её взглядом и уже открыла рот.
— Даже не начинай, — тихо сказала Ветка.
Юлька удивлённо подняла брови.
Длинный отпустил Кирюшину руку и почти сразу посмотрел в сторону Ветки.
Их взгляды встретились.
Он чуть улыбнулся — осторожно, словно проверяя, можно ли.
Ветка отвернулась.
Нельзя.
Кирюша этого не заметила.
Она протянула кулёк Димке.
— Будешь?
Он поколебался и взял одну карамельку.
Спрятал в карман.
— А чего не ешь?
Димка пожал плечами.
— Потом.
— Не любишь?
— Люблю.
— Тогда зачем прячешь?
Он немного покраснел.
— Пригодится.
— Где?
— Не знаю.
Кирюша улыбнулась.
— Убедительно.
Димка тоже чуть улыбнулся.
Валерка обернулся.
— Это Бобрик.
Димкина улыбка сразу исчезла.
— У него вообще-то имя есть, — сказала Кирюша.
— Есть, — согласился Валерка. — Но Бобрик короче.
— Чем Дима?
Валерка задумался.
— Ладно. Не короче.
Малой захохотал.
Димка смотрел в окно.
Кирюша повернулась к нему:
— Дима?
Он кивнул.
— Кира.
— Я знаю.
— Откуда?
Димка сразу растерялся.
— Ну… все знают.
— Уже?
— Ты из Москвы.
Кирюша поморщилась.
— Отлично. Приехала знаменитостью.
— Москвичка! — подтвердил Малой.
Автобус подпрыгнул на яме.
Кирюша схватилась за спинку сиденья. Валеркин фотоаппарат ударился о грудь.
— Чёрт.
Он осторожно поправил его и проверил чехол.
Кирюша заметила.
— Дорогой?
Валерка помолчал.
— Дедов.
Он провёл большим пальцем по потёртому краю футляра.
Кирюша больше не спрашивала.
Некоторое время ехали молча.
Потом Валерка вдруг повернулся:
— Слушай, а помнишь у вас в коммуналке вазочка была? Синяя такая.
Кирюша сразу улыбнулась.
— С белыми цветами.
— Во! Там всегда конфеты лежали.
— Потому ты к нам и ходил?
— Конечно. Не из-за тебя же.
— Я так и знала.
— А ещё ты с торта розочки ела.
— Потому что ты мне отдавал.
— До сих пор терпеть их не могу.
— А я люблю.
— Значит, ничего не изменилось.
Кирюша посмотрела на него.
За окном уже давно не было городских домов. Только дорога, поля и редкие деревни.
— Не всё, — сказала она.
Валерка хотел спросить, что именно.
Но автобус начал тормозить.
Спереди Елена Борисовна поднялась со своего места.
— Приехали! Вещи не забываем!
Салон сразу наполнился шумом.
Все полезли за сумками, куртками и рюкзаками.
Димка остался сидеть, пропуская остальных.
Кирюша поднялась и тоже остановилась.
— Ты чего?
— Пусть выйдут.
— А.
Она постояла секунду.
Потом осталась рядом.
Димка посмотрел на неё, но ничего не сказал.
Когда проход освободился, они вышли последними.


Линейка
Протиснувшись сквозь толкотню в проходе, Кирюша через несколько минут выбралась на асфальтовую площадку. Она старалась идти ровно, но после автобуса нога неприятно тянула, и каждый неровный камешек будто нарочно попадался под подошву.
— Дети, все сюда! — раздался пронзительный голос Ёлки.
  Учительница литературы стояла, вытянувшись по струнке. На фоне хмурого неба её бледное лицо казалось ещё строже. Светлые волосы, стянутые в тугой хвост, были аккуратно убраны под ободок. Когда их взгляды встретились, у Кирюши внутри неприятно похолодело.
— Все собрались? — Ёлка медленно обвела взглядом своих подопечных. Ответом ей было молчание.
— Отлично. Тогда за мной!
  Линейка началась на утоптанной земляной площадке, почти целиком затянутой тенью. В центре стояли учителя с сосредоточенными, торжественными лицами. По периметру теснились ученики: кто в стареньких брюках, кто в шерстяных трениках, кто в дешёвых советских джинсах серо-голубого отлива.
     Ёлка принялась по списку проверять ребят: семнадцать девочек и одиннадцать мальчиков. Все — после седьмого класса.
— Дети, — объявила она, — ваш новый классный руководитель и учитель математики — Марков Александр Сергеевич.
Кирюша сразу посмотрела внимательнее. Математика была предметом, от которого у нее внутри становилось спокойно: там все рано или поздно сходилось. Валерка, наоборот, скривился так, будто ему объявили приговор.
— Марк! — выкрикнул Малой.
— Я не против, — улыбнулся Александр Сергеевич. — Можете меня так называть. Только между собой и после уроков.
Ребята одобрительно переглянулись.
— В нашем классе два новых ученика, — сказал математик. — Квасов Валера.
— Квас! — не удержался Малой.
  Ребята засмеялись.
— И Бойцова Кира.
— Москвичка, а ты, оказывается, боец! — фыркнул Малой.
  Кирюша напряглась, и по её щекам разлился румянец.
— Смоловский, тебе слово не давали, — сухо отрезала Ёлка.
  Валерка исподтишка отвесил Малому подзатыльник.
— Бойцова, а ты почему как на парад оделась? — Ёлка оглядела Кирюшу с изумлением, в котором уже  сквозило осуждение. — Тут тебе не дома. Стирать негде.
— Так получилось, — смутилась Кирюша, достала из кармана олимпийки заколку-автомат и скрепила волосы на затылке.
  Ёлка прокашлялась, и её голос снова стал металлическим:
— Я бы хотела сказать ещё несколько слов. Вы должны кое-что усвоить. Вам запрещается без спроса уходить с территории лагеря и шастать в деревню. Насчёт сигарет и алкоголя… Думаю, нет смысла объяснять. Нарушители будут немедленно отчислены. Всё поняли?
  Девчонки, выслушав запреты, тут же облепили Ёлку.
— Елен Борисна, а отбой во сколько?
— В десять.
— А дискотека будет?
— Королёва, тебя что-нибудь, кроме дискотеки, интересует?
  Подъём, зарядка, утренняя линейка, завтрак. Потом поле, обед, тихий час, полдник, свободное время. Вечерняя линейка, ужин, отбой. Ёлка подробно разъясняла порядок жизни в лагере. Кирюша внимательно слушала, пытаясь запомнить это новое, чужое расписание.
— Теперь нам нужно выбрать командира отряда, — сказала Ёлка. — Есть предложения?
— Мелю! Давайте Ветку! — раздались голоса.
— Мельникова? Ты согласна? — уточнила Ёлка.
— Согласна, — лениво ответила Ветка, будто это было само собой разумеющимся.
— А ещё надо название отряда и девиз. У кого какие варианты?
— Да ваще никак не называть! — выкрикнул Малой.
— Смоловский, как ты меня утомил! — вздохнула Ёлка.
— Давайте назовём «Эврика», — предложила Юлька. — Девиз: «В коллективе жить не одиночкой — завещал нам Диоген, живущий в бочке!»
Она произнесла это гордо: строчку услышала еще весной от старшего брата соседки и берегла для подходящего случая.
— А причём здесь Диоген? — удивилась Кирюша. — «Эврика!» — это же Архимед.
Юлька моргнула. Потом медленно отвернулась, будто Кирюша не уточнение сделала, а при всех наступила ей на новую босоножку.
— Бойцова, не умничай, — поморщилась Ёлка. — У кого-нибудь ещё будут предложения? Нет? Единогласно.

К учителям подошел физрук. Ёлка и Марк отвлеклись. В этот момент Длинный подкрался к Димке, снял с его лица очки, нацепил на свой нос и стал кривляться.
— Отдай! — закричал Димка.
На них строго посмотрела Ёлка:
— Климович! Оставь Бобрышева в покое.
Длинный, ехидно ухмыльнувшись, вернул очки. Не успела Ёлка уйти, как Валерка навел на Димку фотоаппарат:
— Бобрик! Щас я тебя на «красную пленку» сниму, а после проявки ты станешь голым.
  Димка застыл. Он догадывался, что «красная пленка» — всего лишь шутка, но в глубине души всё равно затаилась знакомая, щемящая тревога. Валерка был старше, хитрее — и почему-то всегда знал, куда нажать.
— Готовься!
  Димка хотел отвернуться, но его взгляд невольно прилип к чёрному объективу.
В этот момент подошла Кирюша. Она шагнула между Валеркой и Димкой и спокойно закрыла объектив ладонью. Ремешок фотоаппарата щелкнул Валерку по груди.
— Хватит.
— Руку убери, — процедил Валерка. Он все ещё смотрел на Димку, но уши у него покраснели. Теперь уже все смотрели не на Бобрика, а на него. — А то и тебя снимем на «красную пленку»!
  Кирюша нахмурилась.  В глазах вспыхнула злая искра.
— Ври, да не завирайся. Нет такой плёнки.
  Кирюша перевела взгляд с фотоаппарата на Валерку.
— Ты ведь старше нас. А ведёшь себя как мелкий. И вообще, как ты здесь оказался? Ты ведь на год старше!
— Тебя дожидался, — скривился Валерка. — Принцессу московскую без меня в поле не выпускали.
Слово «мелкий» кольнуло сильнее, чем Валерка хотел показать. Когда-то она сама бегала за ним по двору и верила каждому его слову. А теперь стояла перед ним — чистая, московская, взрослая — и смотрела так, будто уже вынесла приговор.
Несколько ребят прыснули.
Кирюша почувствовала, как жар поднимается к щекам.
  Кирюша обернулась к Димке:
— Всё нормально, не бойся. Это просто дурацкие игры.
  Димка кивнул. Сердце у него все еще колотилось, но ледяной ком страха в груди начал понемногу таять.
Валерка медленно опустил фотоаппарат. На Кирюшу он не смотрел.  Только сжал ремешок так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Защитница нашлась, — буркнул он.
Кирюша хотела ответить, но промолчала. Валерка дернул плечом, будто ему было всё равно и отвернулся первым.

Тошниловка
— Строимся парами и идём в столовую, — скомандовала Ёлка. — И не шумим, школу не позорим.
  В столовой пахло пригорелой кашей и мокрыми тряпками. Сквозь окна било яркое солнце, от которого алюминиевые ложки на столах казались почти белыми. Девчонки вошли в зал и расселись за столами. По четыре за стол. Кирюша оглядывалась вокруг, надеясь найти хоть одно свободное место. Но свободных мест не было.
  Следом ворвались мальчишки. Валерка, Малой и Длинный, весело переговариваясь,  заняли столик у окна.
— Бойцова! Ну что ты там топчешься? — голос Елки прорезал общий шум. Она указала на единственный свободный стул рядом с ребятами. — Ты что, совсем ослепла?
   Кирюша вздрогнула и медленно подошла к столу, стараясь не смотреть по сторонам. Мальчишки болтали о чём-то своём и будто не замечали ее. Только Валерка заметил — Кирюша сразу это поняла. Он нарочно отвернулся к окну и сказал Малому что-то слишком громко, слишком весело, будто её за столом не было.
  Ложка дрожала у нее в пальцах. Кирюша пыталась сосредоточиться на еде, но мысли разбегались. Кто-то задел её локтем. Кирюша подняла глаза — Валерка.
— Кир, ты чего такая? — спросил он, наклоняясь ближе. — Или опять кого-то спасать собираешься?
   Кирюша хотела ответить, но слова застряли в горле. Она только кивнула и уткнулась в тарелку. Разговаривать с ним она не собиралась. Особенно после «принцессы московской».
Ребята снова заговорили о своем. Валерка что-то буркнул Малому, тот фыркнул в чашку, и какао чуть не пошло у него носом. Кирюша невольно улыбнулась и тут же опустила глаза в тарелку.
   На завтрак дали манную кашу, вареные яйца, сливочное масло и какао. Кирюша любила кашу,  поэтому ела с удовольствием. Она разломила хлеб пополам, намазала масло черенком ложки на один кусок, а второй отложила  в сторону. Потом покосилась на Валерку. Тот размазал масло тонким слоем сразу на два куска хлеба и теперь вяло ковырялся в тарелке.
— Ты чего? — спросила Кирюша.
— Блеватес. Манку не перевариваю, — скривился Валерка. — Не столовая, а тошниловка.
   Длинный пихнул Валерку локтем и кивнул на учительский стол, где стояли миски с творогом и сметаной. Мол, а нам почему нельзя?
Кирюша покосилась на Валеркину нетронутую кашу.
“Вот ещё. Сам виноват, — подумала она.
Но Валерка сидел такой насупленный и голодный, что злость вдруг стала какой-то глупой.
— Я наелась, — тихо сказала Кирюша. Потом взяла яйцо и, чуть помедлив, протянула ему. — Хочешь?
   Валерка взял яйцо так быстро, будто боялся, что она передумает. Черенком ложки разрезал его пополам и разложил по двум кускам хлеба с маслом. Бутерброды исчезли почти сразу.
— Спасибочки, — сказал он и тут же уставился в бутерброд,  будто там было что-то очень важное.
Потом покосился на неё и добавил:
— Ты это… про принцессу не бери в голову. Я ж не всерьез.
 Кирюша подняла глаза.
— А про Димку?
— А что Димка? — Валерка нахмурился. — Мы всегда так прикалываемся. Он же знает.
  Валерка покосился на Киру. С хлебом в руке, с чашкой какао она вдруг стала похожа на ту девчонку из двора — только уже без ссадины на коленке и без песка в волосах. Тогда, в коммуналке, они ссорились на пять минут. Максимум на десять.
  Валерка покрутил в руках ложку, потом вдруг перестал улыбаться.
— Слушай… насчет фотоаппарата. Ты руку на объектив положила.
Кирюша насторожилась.
— И что?
— Он от деда, — выдавил Валерка. — Поняла?
Он провел пальцем по потертому краю чехла.
— Я не люблю, когда его трогают.
— Тогда фотографируй, — сказала Кирюша. — А не пугай тех, кто слабее.
Валерка дернулся, будто она снова закрыла ему объектив.
— Бобрик не слабее. Он просто… ну, такой.
— Какой?
Валерка не нашёлся. Разозлился.
— Правильная ты очень.
— И что?
— Тебя трясёт? — спросил Валерка. Он хотел сказать это нормально. Почти по-доброму. Но после её «тех, кто слабее» внутри всё ещё скребло.
— Допустим, — Кирюша опустила голову.
Валерка сжал ложку в пальцах. Он хотел сказать что-нибудь нормальное. Например: “Ладно”. Или даже: “Понял”. Но от её спокойного взгляда стало совсем не по себе, и он ляпнул:
— Вынь пальцы из розетки.
— Дурак.
 Кирюша резко  встала и ушла.
  Валерка остался сидеть с ложкой в руке. Манка в тарелке успела покрыться противной пленкой. Он посмотрел на дверь, потом на фотоаппарат.
«Ну и чего я…» — пробормотал он себе под нос и машинально провел рукой по затылку.
Он хотел сказать “прости”, но слово было какое-то чужое, не его.
— Посуду относим, ставим на стол и выходим на улицу, — раздался голос  Елки.
   Валерка взял свою тарелку, потом Кирюшину. Поставил одну на другую, сверху положил чашки и грязные ложки.
  На раздаточном столике посуда звякнула слишком громко. Валерка поморщился и оглянулся на дверь, за которой уже исчезла Кирюша.
«Опять сморозил», — подумал он.
  Извиняться он не умел. Может, и умел бы — если  бы слова каждый раз не выходили колючими, дурацкими и совсем не теми.
Валерка сунул руки в карманы и вышел вслед за классом.


Морковное королевство
Автобус остановился на пыльной просёлочной дороге. Двери с шипением распахнулись, и школьники шумно высыпали наружу. Перед ними до самого горизонта тянулось рыже-зелёное поле. Морковные ряды уходили вдаль и сливались с серо-голубым небом.
К ребятам подошёл председатель совхоза — крепкий коренастый мужчина с загорелым лицом.
— Морковку с вертолёта химикатами обрабатываем, — предупредил он. — Мне не жалко, её тут полно. Только грязную есть не советую.
Девочки принялись поправлять головные уборы. Юлька одёрнула светлую панамку с надписью «Ейск». Ветка натянула на лоб потёртую вельветовую шестиклинку — единственную память об отце. Остальные повязали платки.
Ребята стали разбиваться по парам. Длинный привычно встал с Малым. Валерка замешкался и поискал глазами Кирюшу. После столовой они так толком и не помирились.
«Ну и пусть дуется», — решил он.
И всё равно продолжал искать её.

Кирюша стояла в стороне, поправляя платок, и на него демонстративно не смотрела.
— Квасов, не тяни резину. Иди к Бобрышеву, — скомандовала Ёлка.
Валерка покосился на одинокого Димку.
— Щас.
И направился совсем в другую сторону.

Кирюша заметила его только тогда, когда он остановился рядом.
— Короче… хочешь дуйся, хочешь нет, а я с тобой.
— Не надо.
Валерка моргнул.
— Это ещё почему?
— Вдруг я опять буду «правильная очень».
Он насупился.
— Ну и будь. Мне-то что.

Кирюша посмотрела на него.
— Слушай, можно спросить?
— Давай.
— Только без обид.
— Ну?
— Ты всегда сначала делаешь гадость, а потом проверяешь, простят тебя или нет?
Валерка дёрнул морковь так резко, что ботва хрустнула.
— А ты всегда разговариваешь так, будто тебе за правильность медаль дали?
— Нет. Только с теми, кто заслужил.

Они принялись за работу. Некоторое время оба молчали.

Неподалёку Марк помогал Димке. Ёлка стояла на краю поля и время от времени поглядывала в их сторону.

На соседней грядке Малой шустро дёргал морковь из земли, а Длинный работал без всякого энтузиазма.
— Ну что ты копаешься? — ворчал Малой.
— Не все ж такие колхозники, как ты.

Длинный нахлобучил ему кепку на нос.
— Санёк-ек!
— Я не колхозник. Я, между прочим, дачник. А ты резину тянешь. Быстрее закончим — быстрее свалим.

— Размечтался. Всё равно до часу торчать. Вон, глянь на москвичку с Квасом. Они ещё до середины не дошли.

Кирюша услышала и уже открыла рот, чтобы ответить, но тут из земли показалась толстая морковь с тремя сросшимися верхушками.

Она прыснула.

— Валер, смотри!
— Чего?

Кирюша подняла находку.
— Король.

Валерка присмотрелся. Морковь и правда напоминала корону.
— Его величество совхоз «Путь Ильича».

Кирюша засмеялась.

Через несколько минут они уже разыскивали среди моркови самых уродливых подданных. Валерка нашёл длинную и кривую, похожую на нос, Кирюша — раздвоенную, будто две ноги.

— Вот эта будет принцесса, — решила она.
— Чего это принцесса кривая?
— А что, принцессы кривыми не бывают?
— В твоём королевстве — пожалуйста.

С соседней грядки донёсся голос Малого:

— Эй, королевская семья! Работать будете?
— Завидуй молча, смерд! — крикнул Валерка.

Кирюша снова рассмеялась и потянулась за очередной морковкой. Вдруг застыла.
— Ай…

Валерка обернулся.
— Чего?

Кирюша смотрела на широкий зелёный лист. По нему медленно полз маленький жук.
— Убери…
— Кого?
— Жука.
Валерка хотел засмеяться, но посмотрел на неё и передумал.
Лицо у Кирюши побелело.
— Эй. Кир?
Она отступила на шаг. Сердце застучало так сильно, что стало трудно дышать. Кирюша понимала, что жук крошечный и ничего ей не сделает, но ноги вдруг ослабли.
— Всё нормально, — пробормотала она. И тут же покачнулась.
Валерка успел подхватить её.
— Ты чего?!
Кирюша схватилась за его руку.

— Пить…
— Сейчас.

Он усадил её на траву и бросился к краю поля. Через минуту вернулся с кружкой воды.
— На.

Кирюша сделала несколько глотков.
— Спасибо.

Валерка сел перед ней на корточки.

— Это от жары?

Кирюша помотала головой.
— Из-за жука.
— Серьёзно?

Она покраснела.
— Я насекомых очень боюсь.

Валерка посмотрел на жука, потом снова на неё.
— Этого?
— Всех.
— Даже мух?
— Валер!
— Всё-всё.

Кирюша опустила глаза.
— Только никому не говори. Ладно?
— Да ладно тебе.
— Особенно Длинному.
Валерка даже обиделся.
— Я что, крыса?
Кирюша посмотрела на него и чуть улыбнулась.
— Он сам всего боится, — сказал Валерка.

— Длинный?
— Ага.
— Чего?
Валерка задумался.

— Не знаю.

Кирюша фыркнула.

— Врун.
— Зато тебе полегчало.

К этому времени неподалёку уже остановились несколько ребят.

Кто-то захихикал.

Кирюша сразу отвернулась.
— Чего встали? — рявкнул Валерка. — Кино бесплатное?

Ребята нехотя разошлись.

Валерка остался стоять рядом, заслоняя Кирюшу от чужих взглядов.

Подошёл Марк.
— Кира, что случилось?
— Ничего. Уже всё хорошо.
Он посмотрел на её бледное лицо.
— Иди отдохни. У опушки прохладнее.
Потом повернулся к Валерке:
— Квасов, проводи Бойцову. Ты за неё отвечаешь.
— Хорошо, Александр Сергеевич.
Ёлка недовольно посмотрела в их сторону.
— Под мою ответственность! — крикнул Марк.
Длинный проводил Кирюшу и Валерку взглядом.
— Везёт дуракам, — пробормотал он и с силой дёрнул морковь за ботву.

Валерка шёл чуть медленнее обычного. Кирюша заметила, что он подстраивается под её шаг, но ничего не сказала.

У опушки стало прохладнее. Шум с поля постепенно стихал.
— Ты откуда дорогу знаешь? — спросила Кирюша.
— Я тут раньше часто ошивался. Батя в совхоз ездил, а я его ждал. Сначала у машины сидел, потом сюда бегать начал.
— Один?
— Ну да.
— Не страшно было?

Валерка фыркнул.

— Мне? Я тогда вообще ничего не боялся.

Кирюша покосилась на него.
— А сейчас?
— И сейчас.
— Конечно.
— Чего «конечно»?
— Ничего.

Валерка усмехнулся.

Они вышли на небольшую поляну.

— Давай посидим.

Он кивнул на старый пень.

Кирюша осторожно села. Здесь было тихо. Только листья шевелились над головой да где-то далеко перекликались птицы.

— Поговорим? — предложил Валерка.
— О чём?
— Не знаю. Про жука не будем.

— Хорошо.

— Про фотоаппараты тоже.

Кирюша фыркнула.

— Тогда тем почти не осталось.
— Про морковного короля.

Она улыбнулась.

Несколько секунд они молчали.

Валерка пнул носком сухую шишку.
— Я лес люблю.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Тут нормально. Не как в школе. Не как… вообще.

Кирюша провела ладонью по траве.

— Тихо.
— Во. Если молчишь, никто не лезет.

Она посмотрела на него, но спрашивать ни о чём не стала.

Вдруг её внимание привлекли цветы у края поляны.
— Смотри!

Кирюша поднялась и сорвала один.
— Красивые.

Валерка посмотрел на неё и неожиданно спросил:

— Хочешь, я тебе… венок сплету?
Сказал — и тут же смутился.
Кирюша просияла.
— Хочу.
Они принялись собирать цветы. Валерка плёл венок, старательно хмурясь и несколько раз распуская неудачные узлы.
— Ты откуда умеешь?
— Чего там уметь?
— Значит, умеешь.
— Ну… в детстве плёл.
— Кому?
— Много будешь знать.
Наконец Валерка поднялся.
— Наклонись.
— Зачем?
— Корону надевать буду.
Кирюша послушно наклонила голову.
Валерка осторожно надел на неё венок.
— Ну?
Она потрогала цветы.
— Как?
Валерка оглядел её.
— Во.
— Что «во»?
— Нормально.
— Очень содержательно.
— Ну… как из сказки.
Кирюша улыбнулась.
— Принцесса Морковного королевства?
— Не-а.
— А кто?
Валерка отвёл глаза.
— Лесная фея какая-нибудь.
— Фея?
— Только не ржи.
Кирюша покраснела и поправила венок.
Когда они вернулись на поле, Валерка сразу заметил Длинного. Тот посмотрел на Кирюшу, потом на венок и ухмыльнулся. Валерке эта ухмылка сразу не понравилась.

 
Тихий час
  После обеда Ёлка показала ученицам дверь в их спальню. Несколько коек стояли в три ряда. Постели манили чистотой и прохладой. Девочки готовились ко сну.
  Кирюше досталась кровать у самой двери, рядом со стеной. Она аккуратно сняла венок и положила его на тумбочку. Она натянула мягкую трикотажную пижаму с медвежатами — и вдруг загрустила. Дом нахлынул сразу: московская квартира, удобная кровать, Ромкины озорные глаза, его вечно растрепанные волосы.
  Она закрыла глаза и увидела лицо сводного брата, с которым провела почти три года под одной крышей. Все это вдруг стало таким далеким, будто произошло в другой жизни.
 Она легла на кровать. Где-то вдали слышался голос Елки, медленно удалявшейся по коридору. Взгляд скользил по потолку, а в голове вспыхивали воспоминания — словно кадры старого фильма. Мама улыбалась рядом с новым мужем, Андреем Викторовичем. Он быстро стал своим — тем взрослым, рядом с которым становилось спокойно.
  Об отце Кирюша вспоминала редко. Его образ расплывался в памяти, будто стертый дождем рисунок. Скандалы и ссоры остались где-то далеко, как неприятный сон, который не хочется пересказывать вслух. Мама почти не говорила о нем, а Кирюша не спрашивала. Зачем? Дома теперь было по-другому — шумно, тепло, спокойно. Конечно, иногда вспыхивали конфликты, но Андрей Викторович умел разрядить обстановку шуткой так, что вскоре все начинали смеяться.
  Каждый день приносил что-то хорошее, и казалось, что так будет всегда. А сейчас, лежа на жесткой сетчатой койке, Кирюша вдруг почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она тосковала по своей удобной кровати в московской квартире, по школе, по домашним заданиям и даже по привычному шуму за окном.
  Раздалось шуршание, и на одеяло что-то упало. Кирюша с удивлением обнаружила конфету в яркой обертке. Прислушавшись к смеху и шепоту, она поняла, что всех угощает добродушная Ира: у нее сегодня был день рождения. Ира переходила от кровати к кровати босиком, в растянутой ночнушке, прижимая к животу кулек с карамельками, и счастливо улыбалась. Кирюша развернула конфету и сунула в рот.
  Спустя время на ее одеяле лежали уже ириски и несколько карамелек. Конфеты таяли во рту, оставляя сладкое послевкусие, и настроение понемногу улучшалось.
 В спальне девочек царило оживление. Юлька начала рассказывать какую-то забавную историю, от которой все прыснули в ладоши, стараясь сдержать смех. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошла сердитая Ёлка. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо:
— Тишина! Всем спать!
Девочки мгновенно притихли. В комнате воцарилась тишина. За окном сонно гудела муха, где-то вдалеке звякнуло ведро, и снова все стихло.Теплый августовский день будто распластался над лагерем: пахло нагретой травой, пылью и деревянными стенами корпуса.
Кирюша закрыла глаза, чувствуя на губах сладкий вкус карамели. Она подумала, что забыла почистить зубы после сладкого, но вставать и идти во двор, где стояли умывальники, совсем не хотелось. Девочка едва заметно улыбнулась и незаметно для себя заснула.
Лагерь затих. Послеобеденный сон вступил в свои права.
В корпусе поскрипывали койки, за открытыми окнами лениво трещали кузнечики, а солнце все еще стояло высоко, слепя белую дорожку между корпусом и столовой.

  Ёлка решила сходить в сельпо и оставила физрука Ивана Иваныча за старшего. Тот подумал, что ничего не случится, если он прогуляется до озера с удочкой и оставит ребят на молодого учителя. Математик прилёг на кровать почитать книгу и сам не заметил, как задремал.

  Тишина повисла в спальне мальчиков. Валерка, как всегда, уснул первым — его дыхание было ровным и глубоким. Длинный никак не мог угомониться: ворочался на койке, отбрасывая одеяло то в одну, то в другую сторону.
— Сань, слышь, — прошипел он, толкая Малого локтем, — давай что-нибудь устроим!
Малой лениво приоткрыл глаза и зевнул:
— Да тихо ты… Ёлка же рядом.
— Какая Елка? Ушла она, — Длинный перекатился к нему и зашептал что-то на ухо. — Есть идея.
«Опять что-то затевают», — подумал Димка, сильнее вжимаясь в подушку.
  Длинный и Малой осторожно поднялись с коек, стараясь никого не разбудить. Сняли со спинок штаны и связали их в подобие веревки.
  Димка, притворявшийся спящим, наблюдал за ними через прищуренные веки. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что бы еще придумать? — почесал затылок Малой.
— Давай кого-нибудь из девчонок вытащим во двор вместе с кроватью.
— Ага! — загорелся Саня. — Вот это будет номер.

Длинный тем временем подошел к Костику, который невозмутимо листал журнал.
— Костян, дело есть, — наклонился к нему Длинный. — Поможешь?
Тот даже глаз не поднял, только губы едва заметно дрогнули.
— Да, — ответил он и, кивнув в сторону Димки, добавил: — Бобрышев тоже не спит.
— Бобрик, давай с нами! — прошипел Малой.
— Куда? — Димка приподнялся на локте, стараясь говорить как можно тише.
— Увидишь, — подмигнул Малой.
По спине у Димки пробежали мурашки. Он быстро натянул штаны и встал рядом с остальными, незаметно сжимая пальцы, чтобы скрыть дрожь. Пацаны крадучись вышли в коридор. Доски под ногами тихонько постанывали, и каждый скрип казался Димке таким громким, будто сейчас распахнутся все двери сразу.

У двери женской спальни они остановились. Малой заглянул внутрь и хищно блеснул глазами:
— Кого берем?
  В комнате было полутемно и душно. На подоконнике дрожала полоска солнца, занавеска чуть шевелилась от слабого ветра. Девчонки спали: кто отвернувшись к стене, кто раскинув руки поверх простыни.
— Москвичку, — сразу предложил Длинный, указывая на ближайшую к двери койку, где спала Кирюша, укрывшись простыней с головой.
«Она со мной говорила в автобусе… и конфету предложила», — мелькнуло у Димки.
— Давайте не ее? — вырвалось у него.
Малой медленно повернулся.
— О, защитник нашелся, — усмехнулся Малой. — Может, хочешь на ее место лечь?
Жар ударил Димке в лицо.
«Сейчас они решат, что я слабак. Опять. Всегда так…»
— Я просто…
— Димон прав, — неожиданно поддержал его Костик. — Квас, кажется, к ней подкатывает.
— А что ей будет-то?
— Ну, не знаю… — хмуро заметил Костик.
Длинный и Малой переглянулись.
— Так, вы с нами или как?
У Димки скрутило живот.
«Если откажусь — вечером опять будут ржать. Если соглашусь…»
Он понял, что спорить бесполезно, и молча кивнул.
— Только тихо, — напомнил Костик.
— Все, тащим, — скомандовал Длинный. — Двое у изголовья, двое — в ногах.
  Димка машинально ухватился за металлическую спинку. Холодное железо неприятно легло в ладони. Он стиснул его так, что пальцы побелели.
«Я не хочу этого. Не хочу…»
  Кровать дрогнула, когда они подняли её. Кирюша что-то пробормотала во сне и беспокойно повернулась. Простыня сползла с её плеча, открыв край пижамы с медвежатами.
Димка задержал дыхание.
«Пусть она не проснется. Пусть не видит, что это я…»
Они двинулись к выходу. Кровать оказалась тяжелее, чем казалось. Металлическая ножка задела порог, и все четверо замерли.
В спальне кто-то сонно вздохнул.
— Пацаны, тише, — прошипел Костик.
У Димки вспотели ладони. Спинка начала выскальзывать, но он стиснул ее еще крепче. Если отпустит — грохот будет на весь корпус. Если не отпустит — придется идти до конца.
Они протащили кровать через коридор и вывалились на крыльцо. Солнце ударило в глаза сразу — бело и резко.
 После душной спальни воздух показался горячим и живым: пахло травой, речной водой и чем-то сладким из столовой.
Во дворе было пусто. Только умывальники поблескивали на солнце, да над дорожкой лениво кружили мошки.
Они вынесли кровать на середину двора и остановились, переглядываясь и едва сдерживая смех.
— Ну что, Бобрик, поздравляю, — Малой хлопнул Димку по плечу, — теперь ты с нами.
Димка посмотрел на спящую Кирюшу. Она лежала тихо, поджав ладонь под щеку, совсем не похожая на “москвичку” или чужую девчонку — просто спящая, беззащитная, ничего не знающая.
Где-то за спиной трещали кузнечики. Солнце грело макушку. А внутри у Димки странно ныло и теплело одновременно: он сделал что-то плохое — и впервые почувствовал себя не пустым местом.

   
 «Не как пустое место»
   Елена Борисовна возвращалась из магазина, едва удерживая  набитые сумки. Дышала тяжело, плечи ломило, пальцы ныли от ручек.
И вдруг во дворе она увидела кровать.
А на ней — маленькую фигурку под тонким одеялом.
Ёлка остановилась как вкопанная. Несколько секунд смотрела молча, не веря глазам.
На кровати лежала Бойцова.
Елена Борисовна бросила сумки прямо на землю и поспешила к девочке. Осторожно тронула её за плечо.
— Бойцова… ты почему здесь? — спросила она тише, чем собиралась.
  Кирюша вздрогнула и открыла глаза. Взгляд был мутный, сонный — она будто ещё не понимала, где находится.
— Не знаю… — прошептала она и растерянно огляделась.
   В этот момент из корпуса хрипло взвыл горн — тот самый, записанный на магнитофонную ленту. Звук прокатился по лагерю, цепляясь за стены корпусов, мокрые дорожки и пустые лавочки.
  Кирюша медленно приходила в себя. Последнее, что она помнила, — как лежала в своей кровати. А теперь под ней была чужая железная сетка, над головой — серое небо, а рядом стояла Ёлка с таким лицом, будто сейчас кого-нибудь разорвет.
— Вставай, — коротко сказала Елена Борисовна. — Быстро в корпус.
Кирюша послушно села, всё ещё не до конца понимая, что случилось.
Ёлка уже шла к корпусу — быстро, зло, почти не чувствуя усталости. В голове мелькали фамилии. Квасов. Смоловский. Климович. Может, ещё кто-то.
Горн всё хрипел и хрипел. Значит, скоро полдник. Значит, весь лагерь сейчас высыплет наружу. Значит, надо разобраться немедленно, пока виновные не растворились среди остальных.
  В корпусе уже шумели. Кто-то бегал по коридору, кто-то хлопал дверцами тумбочек, кто-то торопливо натягивал сандалии.
  Елена Борисовна вошла в спальню ребят и сразу начала спрашивать:
— Кто вынес Бойцову во двор?
Ответ был один: никто не видел, никто не слышал.
Или очень старательно делал вид.
С каждым ответом голос Ёлки становился суше. Ребята переглядывались, опускали глаза, прятали улыбки — и от этого она злилась ещё больше.
— Если виновные не признаются, — сказала она наконец, — наказаны будут все.
   Стало тихо. Никто не осмеливался смотреть ей в глаза.
Ёлка резко повернулась и пошла к комнате, где жили учителя-мужчины. Без стука распахнула дверь.
— Александр Сергеевич, что у вас тут творится?
Математик сидел на кровати — помятый, сонный, виноватый уже одним своим видом.
— Ничего… Задремал, — пробормотал он, явно выигрывая секунды.
— Задремал, — повторила Ёлка хмуро, глядя ему прямо в глаза. — Ты здесь для чего? А где Иван Иванович?
— Не знаю, — Марк замялся и опустил глаза.
Он и правда не знал, что отвечать.
— Посмотри на это безобразие! — Елена Борисовна махнула рукой в сторону двора. — Ребёнка вместе с кроватью вынесли на улицу, а вы тут спите!
После её слов в комнате стало тихо и тесно.
— Я всё равно найду виновного, — сказала она и вышла.
Из спальни мальчишек донёсся приглушённый смех.
Ёлка замерла. Потом резко открыла дверь.
Ребята торопливо развязывали длинную веревку, сплетенную из брюк. Руки ловко расправляли узлы, кто-то пытался запихнуть штанины под матрас, кто-то уже сделал вид, что просто стоит рядом.
— Квасов! Смоловский! Климович!
Голос Елены Борисовны резанул спальню, как свисток.
Она стояла в дверях, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками.
— Кто связал брюки? Кто вынес Бойцову? Опять вы?
Ребята затихли. Никто не смотрел ей в глаза.
Ёлка выпрямилась и окинула спальню тяжёлым взглядом. Она устала. Сначала магазин, тяжёлые сумки, потом кровать посреди двора, теперь — эти молчаливые лица. Ей хотелось одного: чтобы кто-нибудь признался, и можно было наконец закончить этот цирк.
— Если виновные не признаются, — сказала она уже устало, почти без угрозы, — наказаны будут все.
Валерка стоял с каменным лицом. На этот раз он и правда был ни при чём — и от этого злился ещё сильнее. Щёки горели. Он знал: сейчас всё равно подумают на него.
Всегда думают.
— А что сразу Квасов? — буркнул он. — Нашли крайнего. Я спал.
— Первое предупреждение, — устало сказала Ёлка.
Валерка сжал кулаки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но не успел.
Потому что вперёд вышел Димка.
Он вышел странно: не гордо и не дерзко — будто сам себя вытолкнул вперёд. Ноги словно не слушались, но он всё равно заставил их сделать шаг.
Димка Бобрышев. Бобрик. Тот самый мальчишка, которого обычно никто не замечал. Ёлка подняла бровь.
— Это я придумал, — сказал Димка чуть дрожащим голосом. — Они просто помогали. Я виноват.
  Он сам не понял, зачем вышел. Просто увидел Валерку — красного, сжатого, готового взорваться, — и вдруг вспомнил себя. Он тоже так стоял. Только за него никто никогда не выходил. Никто не говорил: «Это я».
Может, сейчас он делал это не столько для Валерки, сколько для себя. Чтобы доказать: он не трус. Или просто чтобы всё закончилось. Чтобы Ёлка ушла и оставила их в покое.
— Бобрышев? — Елена Борисовна даже растерялась. — Ты?
Из всех — этот тихий, незаметный мальчишка?
— Но… почему?
Кирюша, стоявшая в стороне, посмотрела на Димку с искренним непониманием. Она знала его совсем мало, но ей показалось: он берёт на себя чужую вину.
Зачем?
— Зачем ты… — одними губами прошептала она.
Димка не ответил.
Ветка резко взяла его под руку — не нежно, а властно, словно заявляя: свой.
— Да, он! — громко сказала она. — Мы поспорили, сможет он или нет. Я, между прочим, проспорила.
  Ёлка посмотрела на неё, потом на Димку. Лицо у неё было такое, будто она не верила до конца, но сил вытаскивать правду клещами уже не оставалось.
— Ладно, — махнула она рукой. — После полдника разберёмся. Сейчас — все в столовую.
Она повернулась и вышла, не оборачиваясь.
  Тишина продержалась три секунды.
— Ты чего, дурак? — спросил Длинный без злости, почти растерянно. — Она бы ничего не доказала. Мы бы отмазались.
— Отмазались? — переспросила Ветка, не отпуская Димкину руку. — Это тебя бы, Вовочка, она и не тронула.
Длинный промолчал. Отвёл взгляд.
Малой хмыкнул, полез в карман и вытащил завернутый в салфетку кусок сахара — ещё с завтрака.
— Держи, Бобрик.
Он сунул сахар Димке в свободную руку.
— Ты это… нормально сделал.
  Валерка стоял у окна, отвернувшись к стеклу. Спина напряжённая, плечи подняты. Димка видел его отражение: губы сжаты, глаза бегают.
— Валер, — тихо позвал он.
Валерка не обернулся.
— Забери, — Димка протянул сахар в его сторону. — Я не голоден.
Малой хотел возмутиться — всё-таки это был его сахар, — но передумал.

Валерка медленно повернулся. Посмотрел сначала на сахар, потом на Димку.
— Оставь себе, — буркнул он. — Ты сегодня…
Он замялся, подбирая слово.
— Классно выступил.
Никто не засмеялся. Потому что от Валерки это прозвучало почти как извинение.
Кирюша сделала шаг к Димке.
— Я не знаю, зачем ты это сделал, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Но спасибо.
Она улыбнулась.
Димка покраснел.
И вдруг сзади раздался голос Длинного — негромкий, будто сказанный через силу:
— Ладно, Бобрик. Ты это… молодец.
Димка не обернулся. Но плечи его чуть расправились.
В голове пронеслось: никогда раньше он не слышал от Длинного ничего хорошего. А теперь — «молодец». И кусок сахара. И рука Ветки на его локте. И Кирюшина улыбка.
Может, больших чудес и не бывает. Но сегодня что-то всё-таки сдвинулось.
Совсем немного.
Зато по-настоящему.
Ветка отпустила его руку.
— Пойдём на полдник, — сказала она просто. — Ты сегодня герой. А герои обязаны есть.
Все потянулись к выходу. Девчонки перешептывались, поглядывая на Димку. Уже по-другому. Не как на пустое место.

***
  Сырость висела в воздухе, пахло хлоркой. Где-то монотонно капала вода.
Ветка и Димка молча мыли полы в душевой. Димка тёр плитку слишком усердно — так, будто от этого зависело что-то важное. Смотреть на Ветку он не решался.
Он всё ещё был под впечатлением от собственного признания. От того, как все вдруг посмотрели на него иначе. От Валеркиного неловкого «классно выступил». От Длинного, который через силу назвал его молодцом.
И сильнее всего — от Ветки.
От того, как она взяла его под руку. Будто он был не Бобрик, не пустое место, не мальчишка сбоку, а кто-то свой.
— Спасибо, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Что поддержала. Я думал, все смеяться будут, а ты…
Он замолчал. Слова путались и становились глупыми.
Ветка бросила тряпку в ведро и выпрямилась.
— Да ладно. Главное, Ёлка поверила.
Она сделала шаг ближе.
Димка замер со шваброй в руках.
— А знаешь, что самое смешное? — спросила Ветка тише.
— Что?
— Пацаны правда обалдели. Особенно Длинный. А Малой вообще сказал: «Во даёт Бобрик».
У Димки загорелись уши.
Ветка смотрела на него внимательно, почти ласково, но в этом взгляде было что-то слишком точное. Будто она уже поняла, куда нажать, чтобы он снова сделал всё, что нужно.
— Ты сегодня был не как обычно, — сказала она. — Настоящий.
Димка не знал, куда деть глаза.
Ветка легко поправила ему воротник. Движение было короткое, почти обычное, но Димка всё равно перестал дышать.
— Не бойся быть таким чаще, Димка, — сказала она почти шёпотом.
И вдруг быстро поцеловала его в щёку. Совсем легко. Почти несерьёзно. Так, будто это ничего не значило. А для Димки — значило всё.
Ветка тут же отступила, подняла тряпку и снова принялась за пол.
— Ладно, хватит стоять. Доделываем.
Она говорила так, будто ничего не случилось.
  Димка остался посреди мокрого кафеля. Щека горела. В голове шумело. Он не мог понять: это была благодарность? Шутка? Обещание? Или Ветка просто так умеет — сказать одно слово, сделать один жест, и весь мир уже крутится вокруг неё.
   «Она поцеловала меня. Меня».
Он снова взялся за швабру, но руки слушались плохо. Слова Ветки звенели в голове: «Не бойся быть таким чаще». И Димка вдруг понял, что хочет услышать их снова. Очень хочет. Даже если ради этого придётся сделать что-нибудь ещё.


Костёр
  Наступил вечер. Солнце уже спустилось за горизонт, оставив на облаках тонкий розовый след. Небо над лагерем переливалось  оранжевым, сиреневым, густо-синим — таким цветом, какой бывает только в конце длинного летнего  дня.
Ребята стояли на вечерней линейке кто как: кто переминался с ноги на ногу, кто шептался, кто едва сдерживал смех. За день все устали, но усталость была приятная — поле, жара, дорога, столовая, пыль на кедах и чувство, что день прожит не зря.
  Учителя держались  чуть в стороне. Лица у них были серьёзные: и от этого сразу становилось понятно:  вечерняя линейка сегодня не просто для порядка.
Марк поднял руку. Шум постепенно стих.
— После завтрака Бойцова с Квасовым остаются в лагере, — объявил он громко. — Помогут на кухне. Повар заболел, так что надо будет поддерживать порядок. Возможно, послезавтра их сменят другие ребята.
  По рядам прошел легкий гул. Кто-то завистливо посмотрел на Валерку: не ехать с утра на поле казалось почти счастьем. Кто-то наоборот скривился — кухня представлялась душной, липкой  и бесконечной.
  Валерка сделал вид, что ему все равно, но по лицу было видно: новость ему скорее понравилась.
  Елена Борисовна шагнула вперед. Она оглядела ребят внимательным, строгим взглядом и заговорила медленно, чтобы никто ничего не пропустил:
— А после обеда Бойцова, Квасов, Смоловский, Климович и Бобрышев будут оформлять стенгазету. Надеюсь, вы справитесь.
  На это раз гул был уже другим —  недоуменным.
— Какая ещё стенгазета? — тихо спросил Длинный, наклоняясь к Валерке.
— Да кто ее знает, — пожал плечами Валерка. — Может, про наши трудовые подвиги.
— Про мои пусть крупным шрифтом, — буркнул Малой.
  Но тут Елена Борисовна снова подняла руку.
— И еще. После ужина будет костёр.
  Вот это подействовало мгновенно. Кто-то заулыбался, кто-то толкнул соседа локтем, кто-то мечтательно протянул: “О-о-о!” Все мысли о кухне, стенгазете и завтрашнем поле куда-то исчезли. Костер обещал совсем другое: темноту, искры, гитару, песни, шутки, возможность сидеть рядом с тем, с кем днем никак не получалось даже нормально поговорить.
  Линейка закончилась и ребята потянулись к столовой.

  После ужина лагерь изменился. Днем он был шумный, пыльный, обычный, а теперь стал таинственным.  В окнах корпуса вспыхивал свет, где-то хлопали двери, кто-то искал фонарик, кто-то бегал за курткой, кто-то спорил, кому нести дрова.
  К костровому месту шли почти всей толпой. Впереди учителя, за ними ребята. Трава темнела под ногами, воздух пах дымом. влажной землей и остывающим днем.
Когда костер наконец разгорелся, все сразу притихли. Огонь жил отдельно от всех. Трещал, вздыхал, выкидывал в темноту золотистые искры. Его свет то выхватывал лица, руки, колени, бревно, траву, то  снова отдавал все темноте.
  Валерка сел рядом с Кирюшей. Не вплотную, конечно. Так, будто случайно. Но все-таки достаточно близко, чтобы она заметила.
Подул ветер. Кирюша поежилась.
Валерка секунду помедлил, потом снял олимпийку и неловко набросил ей на плечи.
— Не мёрзни, москвичка, — буркнул он.
  Кирюша поправила воротник и улыбнулась.
— Спасибо, Валер.
— Не за что, — сказал он и сразу отвернулся к костру, как будто ничего не произошло.
  Недалеко от них Малой всё кружил возле Юльки. То садился, то вставал, то зачем-то поправлял ветки в костре, хотя его об этом никто не просил. Наконец он все-таки опустился рядом с ней на бревно, уперся локтями в колени и стал смотреть в огонь с таким видом, будто просто случайно оказался именно здесь. Через минуту он  незаметно придвинулся плечом к её плечу. Юлька повела бровью, но не отодвинулась.
  Ветка сидела чуть поодаль, обхватив колени руками. Время от времени она бросала быстрые взгляды на Длинного. Тот вместе с физруком таскал дрова к огню. Физрук — большой, широкоплечий, в тренировочных штанах — хлопнул его по плечу:
— Молодец, Климович. Из тебя бы хороший турист вышел.
Длинный расправил плечи. Бросил в огонь хворост. Искры взлетели вверх.
Ветка улыбнулась почти незаметно. Ей хотелось, чтобы он обернулся. Просто посмотрел. Пусть даже случайно.
Но Длинный не обернулся.
Физрук тем временем потянулся к гитаре, лежавшей на траве.
— Ну что, Климович, сыграешь чего-нибудь?
Длинный отмахнулся:
— Я не умею.
— Дрова таскаешь, а петь боишься? — усмехнулся физрук. Потом повернулся к Валерке: — А ты, Квасов?
— Я лучше снимаю, чем играю, — развёл руками Валерка. — И фотоаппарат в корпусе забыл. Вот досада. Так бы вас всех заснял.
Физрук посмотрел на него с интересом:
— Ты правда фотограф?
— Ну… учусь, — смутился Валерка.
— Учится он, — хмыкнул Малой. — Он нас всех скоро в газету сдаст.
— Тебя — только в раздел “Происшествия”, — быстро ответил Валерка.
Ребята засмеялись.
  Гитара перешла к Костику. Он взял её уверенно, даже слишком уверенно, и сразу ударил по струнам громким веселым боем. Песня получилась лихая, шумная, немного сбивчивая, зато все сразу оживились. Кто-то стал подпевать, кто-то хлопал в ладоши, Малой даже изобразил что-то вроде танца, не вставая с бревна. юлька смеялась, прикрывая рот ладонью.
  Когда Костик закончил,  физрук покачал головой.
— Ну кто так играет? Бой есть, а культуры нет.
  Костик зажал струны ладонью.
— Зато с душой.
— Душа у тебя есть, — согласился физрук. — А вот с ритмом беда. Получше-то нет никого?
Наступила пауза.
Ребята переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то стал прятать глаза. Слушать гитару хотелось всем. Оказаться следующим — никому.
И тут из полумрака раздался тихий голос:
— Можно я… попробую?
  Все обернулись. У края кострового света стоял Бобрышев. Димка. Тот самый Бобрик, которого обычно почти не замечали. Который всегда держался чуть сбоку. Говорил редко, смеялся негромко и будто заранее извинялся за то, что занимает место среди остальных.
Костик удивленно поднял брови.
Малой шепнул:
— Бобрик?
Кто-то тихо фыркнул, но тут же замолчал: физрук посмотрел строго.
— Давай, Бобрышев, — сказал он и протянул гитару. — Удиви.
Димка взял ее осторожно, как берут чужую  дорогую вещь. Сел на свободное место, провел пальцами по струнам, прислушался. Подтянул один колок. Потом другой.
Ребята сначала переглядывались. Ждали неловкости. Ждали, что он собьется, что струна звякнет не туда, что можно будет тихонько хихикнуть и потом вспоминать: “Помнишь, как Бобрик играть полез?”
Но Димка не торопился. Он закрыл глаза на секунду — и взял первый аккорд.
Мелодия полилась тихая, щемящая, почти прозрачная. Не лагерная, не шумная, не для хохота. Совсем другая.
Ребята постепенно затихли.
Даже Малой перестал ерзать. Юлька повернула голову к Димке. Валерка смотрел на него так, будто пытался навести резкость. Кирюша прижала к себе олимпийку.
Димка пел негромко, но голос у него оказался удивительный  — чистый, чуть глуховатый, с какой-то взрослой грустью. Он не пытался перекричать костёр, не изображал артиста, не кривлялся. Он просто пел. И от этого песня становилась ближе, будто звучала не для всех сразу, а для каждого отдельно.
  Ветка сначала все еще искала глазами Длинного. Он сидел чуть в стороне, что-то говорил физруку и смеялся. Не на нее смотрел. Не для нее смеялся. Просто был  рядом с огнем, красивый и совершенно недосягаемый.
Ветка отвела взгляд. И сама не заметила, как стала слушать Димку.
Когда он закончил, несколько секунд никто не хлопал. Не потому что не понравилось — наоборот. Просто после песни осталась тишина, которую не хотелось сразу ломать.
Потом кто-то все-таки захлопал. За ним другой. Третий.
— Ничего себе, Бобрик, — сказал Валерка. И в голосе у него не было ни капли  насмешки.
Димка смущенно опустил глаза.
Малой в это время осторожно, как бы между делом, взял Юльку за руку. Юлька удивилась, покосилась на него, но руку не отдернула. Только  улыбнулась краешком губ.
Димка перехватил гитару удобнее и тихо сказал:
— Я ещё… могу.
Физрук кивнул.
— Давай.
На этот раз песня была другой. Медленнее, тяжелее. В ней будто говорилось о том, что все и так знают, но почти никогда не произносят вслух: что день заканчивается, что огонь когда-нибудь гаснет, что все проходит — даже самое теплое.
Кирюша замерла. Она узнала эту песню. Ромка, ее сводный брат, часто играл её дома. Сидел на кухне у окна, закинув ногу на ногу, держал гитару чуть боком, а волосы все время падали ему на лоб. Потом он уехал в армию, и дома стало тихо. Слишком тихо.
Кирюша вдруг остро почувствовала, как скучает. По Ромке. По запаху коридора, когда в духовке пекутся пироги. По своей комнате. По московскому двору. По дому, где все  еще недавно казалось обычным, а теперь стало далеким и почти невозможным.
А здесь были чужие ребята. Чужой лагерь. Поле, линейки, кухня, стенгазета. Ветка, которая всё время смотрела на Длинного. Валерка со своей неловкой заботой. И этот странный, незаметный Бобрик, который пел так, будто откуда-то знал  про нее все.
Про дом. Про тоску. Про этот костёр, который тоже когда-нибудь  догорит.
  Кирюша сглотнула комок в горле и крепче запахнула на плечах  Валеркину олимпийку.  Потом благодарно посмотрела на Валерку. Но Валерка ничего не заметил. Он смотрел на Димку, открыв рот.
  А Димка пел. Сначала кто-то подхватил совсем тихо. Потом второй. Потом третий. Малой запел, глядя на Юльку. Валерка подтянул уже увереннее.  Даже Длинный, вполголоса, но тоже запел.
  Кирюша оглянулась. Ребята вокруг пели хором. Негромко, нестройно, но дружно. Так, будто песня давно была их общей, школьной, дворовой, своей.
  Кирюша не знала, что многие слышали ее раньше — на концертах, на пленке, у старших ребят во дворе, от соседей, из открытых окон летними вечерами. Не знала, что для них эта песня тоже была чем-то вроде дома — только у каждого своего.
И вдруг Кирюша, москвичка, чужая здесь еще утром,   почувствовала себя удивительно тепло среди этих ребят. Ей захотелось остаться. Просто сидеть так, пока костер не догорит.
  Ветка не пела. Она слушала. Сначала она ещё косилась на Длинного. Он стоял у костра и голосил вместе со всеми — громко, весело,  не глядя на неё. Потом Ветка вдруг поняла, что уже давно не следит за ним. Она смотрела на Димку. На Бобрика.
  На того самого тихоню, над которым смеялись, которого не звали первым, не ждали, не замечали. А он сидел с гитарой у огня, закрывал глаза на трудных местах и пел так, что у нее по спине бежали мурашки.
  Ветка выпрямилась. Откинула волосы со лба. И вдруг ей стало странно оттого, что раньше она проходила мимо него, будто его вовсе не было.
  Последний аккорд замер в ночи. Снова наступила тишина. Потом кто-то крикнул:
— Бобрик, ты гений!
— А ну не ори, — лениво бросил физрук, но беззлобно. — И так слышно, что молодец.
  Валерка долго смотрел на Димку, будто видел его впервые. Потом встал, подошёл и протянул руку:
— Дай пять, Бобрик. Ты это… клёво.
Димка несмело стукнул своей ладонью по его ладони.
  Малой шепнул Юльке на ухо что-то. Та рассмеялась и легонько толкнула его плечом.
  А Ветка сидела и смотрела на Димку. Уже не отводя глаз.
Димка поднял голову. Встретился с ней взглядом — и сразу смутился.
— Спой ещё, — тихо попросила Ветка.
Он помолчал секунду. Потом улыбнулся краем губ.
— Ладно, — сказал. — Только одну. Последнюю.
  И снова взял аккорд. А костёр всё горел, разбрасывая искры в темное летнее небо.

Часть 3. Сделать шаг
Глава 1. Москвичка и картошка
Мокрая картошка лежала в алюминиевом ведре и поблёскивала в мутной воде. На кухне пахло подгоревшей кашей, сыростью и чем-то кислым, давно въевшимся в стены.
Кирюша сидела на табуретке рядом с Валеркой и держала нож так, будто ей выдали не кухонный инвентарь, а холодное оружие.
— Ты её чистить будешь или гипнотизировать? — спросил Валерка.
— Очень смешно.
  Картофелина выскользнула из пальцев, плюхнулась обратно в ведро и забрызгала ей белые штаны.
  Валерка хмыкнул.
— Всё. Москвичка проиграла картошке.
— Сам ты картошка.
— Я-то чищеная.
  Он работал быстро: раз — кожура ленточкой, два — глазок, три — картофелина уже голая, жёлтая.
  Кирюша покосилась на его руки и насупилась.
— Ты где этому научился?
— В жизни, — важно сказал Валерка. — У нас дома хочешь есть — не выпендривайся.
  Заведующая столовой — полная женщина с красным лицом и тугим пучком — подошла ближе. Она полминуты молча смотрела на Кирюшину картофелину, потом ткнула в неё пальцем.
— А глазки?
Кирюша моргнула.
— Чьи?
Валерка прыснул.
— Картошкины. У неё тоже душа есть.
— Эй ты, языком меньше работай, — сказала заведующая. — Глазки вырезать надо. Вот эти чёрные точки. Поняла?
— Поняла, — сказала Кирюша тише, чем хотела.
  Она попыталась вырезать глазок. Нож ушёл слишком глубоко, и вместе с глазком от картофелины отвалилась почти половина.
Валерка вытянул шею.
— Щедро. Прям по-московски.
Кирюша сжала губы.
— Зато наверняка.
— Ага. Ещё пару раз — и чистить будет нечего.
  Он забрал у неё картофелину, показал движение — короткое, ловкое, без хвастовства. Потом вернул.
— Вот так. Не пили её. Подцепляй.
  Кирюша попробовала снова. На этот раз глазок вылетел почти как надо.
— Во, — сказал Валерка. — Уже лучше.
— Отстань.
Но уголок рта у неё дрогнул.
  Заведующая кивнула на ведро.
— Закончите  с картошкой — пол вымоете.
Кирюша подняла голову.
— Мы?
— А кто? Пушкин?
Валерка тут же оживился:
— Пушкин занят. У него прополка моркови.
— Что ты сказал? — нахмурилась заведующая.
— Молчу.
Он, конечно, не молчал. Просто теперь говорил тише.

  Когда с картошкой покончили, Валерка притащил ведро воды. Кирюша бросила туда тряпку, подождала, пока та намокнет, вытащила и, не отжимая, накинула на швабру. С тряпки тут же потекло на пол.
  Заведующая всплеснула руками.
— Кто ж так моет?
Кирюша замерла.
— А что опять?
— Отжимать надо.
— Зачем? Всё равно пол мокрый будет.
  Валерка согнулся от смеха.
— Логика железная.
— Кто тряпку плохо отжимает, — строго сказала заведующая, — у того муж пьяницей будет.
  Кирюша вскинула голову.
— Не будет.
— Почему это?
— Потому что я замуж не собираюсь.
— Посмотрим лет через пять.
— И через десять не собираюсь.
  Валерка перестал смеяться. Посмотрел на неё уже без смешка, будто она сказала что-то не смешное, а важное.
— А полы кто мыть будет?
— Мужчины, — сказала Кирюша и отжала тряпку так яростно, что вода брызнула Валерке на кеды.
— Эй!
— Сам спросил.
— У вас дома правда мужики полы моют?
— Правда.
— И картошку чистят?
— Ромка чистит.
  Валерка помолчал.
— Это тот, который брат?
— Да. И что теперь?
— Ничего, — сказал он. — Повезло тебе.
  Кирюша хотела ответить что-нибудь бодрое, колкое, своё обычное, но не придумала. Только снова опустила тряпку в ведро.
  Валерка взял вторую швабру.
— Ладно, командуй. Раз у вас там мужчины по полам специалисты.
— Сначала отожми.
— Есть, начальник.
  Он вытянулся почти по-военному, но тряпку всё-таки отжал.
  Кирюша фыркнула.
— Валерка, ты невозможный.
— Зато полезный.
  Они домывали уже тише. Вода в ведре посерела, от пола потянуло мокрой тряпкой, и Кирюша вдруг поймала себя на том, что Валеркино «начальник» ей даже приятно. Глупо, конечно.
  Заведующая прошла мимо, остановилась и придирчиво посмотрела на мокрые полосы.
— Ну вот. Можете, когда не умничаете.
— Это она командовала, — сказал Валерка. — У них в Москве так принято.
— А он подчинялся, — сказала Кирюша.
  Заведующая фыркнула и ушла к плитам.
  Валерка подтолкнул ведро носком к выходу.
— Пойдём? А то сейчас ещё кастрюли вспомнят.
  Кирюша посмотрела на свои забрызганные штаны, на красные от воды пальцы и на ровные мокрые полосы на полу.
— Пойдём, полезный.
 Валерка расплылся в улыбке, но тут же сделал серьезное лицо.
— Слышь, москвичка.
— Что?
— Картошку ты всё равно режешь как диверсант.
  Кирюша подняла швабру как копьё.
— Беги.
  Он рванул к двери, и она впервые за весь день засмеялась по-настоящему — громко, не вовремя, посреди прокисшей столовой, где пахло подгоревшей кашей, мокрым полом и очищенной картошкой.

Глава 2. Газета для своих
  После обеда их загнали в маленькую комнату с облезлыми стенами, длинным столом и банками гуаши.
— Делаете отрядную газету, — сказала Ёлка. — Название есть. Девиз тоже. Вот и оформляйте. Только без безобразий.
Она ушла, но дверь оставила приоткрытой.
Малой сразу плюхнулся на стул.
— Ну всё. Конец свободе.
  Длинный зевнул.
— Газета — это для отличников. Москвичка, твой выход.
  Кирюша уже разворачивала ватман.
— Могу и без вас сделать.
— О, началось, — сказал Валерка. — Москва спасает совхоз.
Кирюша посмотрела на него так, что Валерка сразу стал чуть менее довольным.
— Валер, ножницы держать умеешь?
— Я многое умею.
— Тогда режь.
  Валерка полез в шкаф и вытащил стопку старых журналов. Сверху лежал «Крокодил» с зубастым крокодилом на обложке.
— Во! Красота. Тут рожи смешные.
  Малой заглянул ему через плечо.
— Этого клеим. Похож на Иваныча.
— Не похож, — сказал Длинный. — У Иваныча усы грустнее.

Димка сидел с краю и молча затачивал карандаши лезвием. Стружка падала на стол аккуратными завитками. Кирюша посмотрела на его руки.
— Дим, можешь буквы обвести? Ровно.
Он поднял глаза.
— Я?
— Ну не стена же.
  Димка взял синий карандаш. Сначала осторожно, потом увереннее провёл по контуру заголовка: «ЭВРИКА».
— Нормально, — сказал Валерка. — Даже красиво.
Димка тут же покраснел и уткнулся в лист.
Кирюша достала из рюкзака потрёпанную книжку по занимательной математике.
— Сюда задачу. Сюда ребус. А в угол — шифр.
Малой скривился.
— Ещё и думать заставит.
— Не заставлю, — сказала Кирюша. — Не справишься — просто шагай мимо.
— Это вызов?
— Это предупреждение.
Малой придвинулся ближе.
— Давай свою задачу.
Кирюша быстро написала:
«У трёх друзей было три яблока. Как разделить их так, чтобы у каждого было по яблоку и одно осталось в корзине?»
  Малой прочитал, почесал затылок.
— Никак.
  Валерка заглянул через плечо.
— Почему никак? Может, корзину тоже другу отдать?
  Кирюша улыбнулась.
— Одному дать яблоко вместе с корзиной.
  Малой хлопнул ладонью по столу.
— Нечестно! Это не математика, это жульничество.
— Это мышление, Смоловский.
— Во даёт, — протянул Валерка. — У неё даже жульничество с образованием.

  Длинный всё ещё изображал скуку, но уже вырезал из журнала карикатуру с тощей высокой теткой.
— Этого под Ёлку подпишем?
— Только попробуй, — сказала Кирюша.
— А что? Похож.
— Хочешь мыть полы до пенсии?
Длинный подумал и отложил картинку.
— Ладно. Подпишем: «Враг урожая».

  Работа пошла шумно. Малой спорил, куда клеить крокодила. Валерка вырезал неровно, зато быстро. Димка дорисовал к заголовку маленькие молнии. Кирюша сначала хотела поправить, потом передумала: молнии почему-то подошли.
  Через час ватман был весь в картинках, задачах, кривых подписях и пятнах клея.
— Ничего себе, — сказал Валерка. — Почти как настоящая.
— Конечно настоящая, — сказала Кирюша.
  Малой прищурился.
— Только крокодила мало.
— Тебя рядом поставим — будет достаточно.
— Бойцова, ты нарываешься.
— Я тренируюсь.

Валерка заметил в её рюкзаке кубик Рубика и сразу потянулся взглядом.
— Дашь?
Кирюша достала кубик и быстро повернула грани. Цвета мелькнули в руках, будто она не собирала кубик, а вспоминала знакомую песенку.
Щёлк, щёлк, щёлк — и кубик стал ровным.
Малой присвистнул.
— Фокус.
— Алгоритм, — сказала Кирюша.
— Опять математика? — спросил Валерка.
— Почти.
Он взял кубик осторожно, двумя пальцами.
— А если я сломаю?
— Тогда будешь должен новый.
— Где ж я его куплю? Дефицит.
— Значит, не ломай.
Валерка покрутил одну грань, потом вторую. Кубик сразу стал пёстрым и безнадёжным.
— Всё, — сказал Малой. — Умер.
— Сам ты умер, — буркнул Валерка. — Я думаю.
— Он думает, — хохотнул Длинный. — Не мешайте историческому моменту.
Кирюша засмеялась.
Валерка поднял на нее глаза.
— А тебя сфотографировать?
Она удивилась.
— Меня?
— Ну да. С газетой. И с кубиком. Типа умная.
— Типа?
— Ладно. Умная.
Он тут же смутился и дёрнул ремешок висевшего на груди фотоаппарата.
— Только я здесь не проявлю. Дома напечатаю.
Кирюша кивнула.
— Хорошо.
— На улице свет лучше, — сказал Валерка. — Тут ты будешь как подпольщица.
— А ты точно умеешь?
— Меня дед учил.
  После этих слов Валерка стал серьёзным. Даже Малой не пошутил.

Глава 3. Правила игры
Вечером лагерь наконец перестал греметь вёдрами, командами и дверями.
На площадке под деревьями поскрипывали качели-лодочки. Кирюша и Валерка раскачивались не слишком высоко, но оба делали вид, будто ещё немного — и взлетят.
Димка сидел на скамейке рядом с гитарой и тихо перебирал струны.
— Димон, давай ту. Про рыжую, — попросил Малой.
— Сам пой.
Малой тут же вскочил и повернулся к лужайке, где Юлька с Веткой играли в бадминтон.
Обязательно, обязательно
Я на рыженькой женюсь…
Юлька сбилась. Волан упал в траву.
— Дурак!
— Это согласие?
— Это диагноз!
Ветка рассмеялась.
Длинный сидел на спинке скамейки и делал вид, что происходящее его совершенно не касается. Только взгляд всё время возвращался к Ветке.
Кирюша спрыгнула с качелей.
— У вас тут каждый вечер концерт?
— По заявкам трудящихся, — ответил Валерка.
Он снова взялся за кубик Рубика. За последние полчаса одна грань у него почти собралась, но остальные выглядели ещё безнадёжнее, чем раньше.
Из кармана Малого торчал уголок старой колоды.
Кирюша заметила.
— У тебя карты?
Малой тут же прикрыл карман ладонью.
— Нет.
— Саня.
— Ну карты.
Валерка отложил кубик.
— Давайте в дурака.
— Скучно.
Он посмотрел на Кирюшу с недоверием.
— Это тебе дурак скучно?
— Давайте в «Кинга».
— Это ещё что? — спросил Малой.
— Карточная игра.
— Сложная?
— Там считать надо.
Валерка застонал.
— Опять считать.
— Боишься?
Он сразу выпрямился.
— Сдавай.
Малой достал колоду и шлёпнул её на стол.
— Только если Ёлка поймает, я вас не знаю.
— Ты сам карты принёс.
— Может, для красоты.
Длинный поднялся со скамейки.
— Не, я пас. Кружок юных счетоводов.
— Иди воланчик покидай, — сказал Малой.
Длинный ничего не ответил. Он и правда направился к девчонкам.
Ветка увидела его ещё издали, но сделала вид, что занята игрой.
Юлька подала высокий волан. Ветка отбила сильнее, чем нужно, и тот улетел далеко в траву.
— Ну вот, — проворчала Юлька. — Теперь ищи.
— Сейчас.
Ветка пошла за воланом.
Длинный остановился рядом.
— Вет.
Она даже не посмотрела на него.
— Чего?
— Поговорить надо.
Ветка нагнулась, нашла волан и расправила пальцами помятые перья.
— Говори.
Длинный покосился на Юльку.
— Не при всех же.
— Тогда не говори.
Юлька перевела взгляд с одного на другого.
— Я могу отойти.
— Не надо, — сказала Ветка.
Длинный сунул руки в карманы.
— Я за тот раз хотел…
Ветка наконец посмотрела на него.
— Не надо.
Он осёкся.
— Я просто сказать хотел. Я дурак был.
— Был?
Длинный нахмурился.
— Ну вот опять.
— Что опять?
— Вет, я нормально пришёл поговорить.
— Так говори нормально.
Он несколько секунд молчал.
— Прости меня.
Ветка покрутила ракетку в руке.
— Хорошо.
Длинный растерялся.
— Что хорошо?
— Я услышала.
— И всё?
— А что ещё?
Он шагнул ближе.
— Вет, я же не хотел тебя обидеть.
Она подняла на него глаза.
— Я тебе не говорила: «Не обижай меня».
Длинный замолчал.
— Я сказала: «Не надо».
Юлька перестала делать вид, что рассматривает ракетку.
— Я слышал, — тихо сказал Длинный.
— Вот именно.
— Я психанул. Не знаю, чего на меня нашло.
— А мне какая разница, чего на тебя нашло?
— Вет…
— Я сказала один раз. Потом второй. Ты всё равно полез.
Он опустил взгляд.
Ветка продолжила уже тише:
— Не надо меня сейчас опять уговаривать.

За её спиной хлопали карты, Малой что-то возмущённо доказывал Кирюше. Где-то в корпусе громко закрылась дверь.
— Значит, всё? — спросил Длинный.
Ветка сильнее сжала ракетку.
Вот теперь стало по-настоящему больно.
Она любила его. От одной мысли, что это может быть «всё», внутри неприятно стянулось. Хотелось сказать, что нет. Что он сейчас извинится ещё раз, она поворчит, а вечером он снова свистнет под окном и жизнь вернётся на прежнее место.
Только на прежнее место почему-то больше не хотелось.
— Не знаю, Вов.
— Так не бывает.
— Бывает.
— Я же извинился.
Ветка коротко усмехнулась.
— Ну и что?
— А что мне ещё сделать?
— Ничего.
В его голосе появилась злость.
— У тебя всё всегда так. Что ни скажи — всё не то.
Ветка посмотрела на него.
— Вот видишь.
— Что?
— Ты уже злишься, потому что я тебя сразу не простила.
— Да не поэтому я злюсь!
— А почему?
Он не ответил.
Ветка отвела глаза.
— У нас и до этого всё через одно место было.
— Чего это?
— Твоя мать меня терпеть не может.
— Мамка тут причём?
— Конечно. Ни при чём.
— Я ей что, рот должен заткнуть?
Ветка едва заметно вздрогнула.
— Нет, Вов. Не должен.
Длинный понял, что сказал что-то не то.
— Я не это имел в виду.
— Я знаю.
— Тогда чего ты?
Ветка устало выдохнула.
— Потому что у тебя всё всегда «не это». Мамка что-нибудь скажет — «забей». Пацаны ляпнут — «забей». Ты что-нибудь сделаешь — «я не это имел в виду».
Он смотрел на неё молча.
— Я устала забивать.
Длинный вынул руки из карманов.
На секунду показалось, что сейчас возьмёт её за локоть, как раньше.
Ветка чуть отступила.
Он заметил.
Рука остановилась и медленно опустилась.
— Ты меня теперь боишься, что ли?
Ветка нахмурилась.
— Нет.
Помолчала и добавила:
— Просто не хочу, чтобы ты меня трогал.
Длинный побледнел.
— Понял.
— Вот и хорошо.
— Вет…
Она посмотрела на него.
Он постоял ещё немного, будто всё ещё надеялся придумать слова, после которых сможет остаться.
Не придумал.
— Ладно.
Развернулся и пошёл прочь.
Юлька проводила его взглядом.
— Вет…
— Давай играть.
— Ты уверена?
Ветка подбросила волан.
— Подавай.
Юлька нехотя подняла ракетку.
Первый же удар Ветка отбила слишком сильно. Волан перелетел через Юльку и снова упал в траву.
— Ну Ветка!
— Извини.
Она быстро отвернулась и пошла за воланом.
Не потому, что очень торопилась продолжить игру.
Просто не хотела, чтобы Юлька видела её лицо.

За столом уже началась первая раздача.
Кирюша сидела между Валеркой и Димкой и пыталась объяснить правила сразу троим.
— Без денег и без желаний, — предупредила она. — Только очки.
— Командует уже, — пробормотал Малой.
— Потому что вы через пять минут начнёте спорить.
— Мы? — возмутился Валерка.
— Ты особенно.
Димка улыбнулся.
Карты легли на стол.
— Этой можно? — спросил Валерка.
— Можно.
Он походил.
Через несколько секунд снова повернулся к Кирюше:
— А сейчас?
— Можно.
— А этой?
— Валер!
— Я уточняю.
— Ты правила вообще слушал?
— Конечно.
— Что я сказала?
Валерка задумался.
— Что считать надо.
Малой захохотал.
— Квас, ты безнадёжен.
— Сам ты безнадёжен. Я тактику вырабатываю.
Димка молча выложил карту.
— Во! — сказал Валерка. — Бобрик понял.
— Я слушал, — ответил Димка.
— Это запрещённый приём.
Малой ругался вполголоса, Димка иногда напоминал правила, а Кирюша быстро считала вышедшие карты.
Валерка всё чаще поглядывал на неё.
— Ты мухлюешь?
— Нет.
— Тогда чего лицо такое?
— Какое?
— Умное.
— Я думаю.
— Подозрительно.
Малой бросил даму.
— Получите.
Димка спокойно положил короля.
Малой замер.
— Ты чего, Бобрик?!
— Играю.
Валерка захохотал.
— Всё, Санёк. Тебя Бобрик сделал.
— Да ничего он меня не сделал!
Кирюша записала очки на полях старой газеты.
— У тебя минус.
— Я не проиграл. Я стратегически отступил.
— Очень далеко отступил.
— Зато живой.
Через несколько раздач Малой сидел красный, Валерка спорил уже не столько с Кирюшей, сколько с арифметикой, а Димка неожиданно выиграл.
Кирюша пересчитала очки.
— Дим, ты выиграл.
Он поднял глаза.
— Я?
— Ты.
Димка улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
Но Кирюша заметила.
— Так, — она снова склонилась над газетой. — У Малого двадцать восемь…
За спиной раздался голос:
— Интересно. Что именно Бойцова считает?
Все замерли.
У стола стоял Александр Сергеевич.
Малой мгновенно накрыл карты ладонью.
— Смоловский, — сказал Марк, — поздно.
Малой медленно убрал руку.
— Мы без денег.
— Очень рад.
— И без желаний, — добавила Кирюша.
Марк посмотрел на неё.
— Это должно меня успокоить?
— Немного.
Он взял исписанный листок.
— «Кинг»?
Кирюша кивнула.
— Там логика, память. Почти математика.
— Как математик я согласен. Как классный руководитель — карты убрали.
— Но мы же не на деньги, — возразил Валерка.
— Знаю. Но если увидит Елена Борисовна, объяснять придётся мне.
Малой немедленно собрал колоду.
— Всё. Карт нет.
Марк посмотрел на колоду у него в руках.
— Очень убедительно.
— Уже почти нет.
Марк вернул Кирюше листок.
— Найдите другое занятие.
— Шахматы есть? — спросила она.
— Есть. Без двух пешек и ферзя.
Валерка оживился:
— Ферзя шашкой заменим.
— Тебя пешкой заменим, — сказал Малой.
— Сам ты пешка.
Марк усмехнулся.
— Завтра что-нибудь придумаем. А сегодня без подпольного казино.
— Какое казино? — возмутился Малой. — У нас даже выигрыша нет.
Кирюша подняла листок.
— Есть.
— Что?
— Я выиграла.
Малой застонал.
Валерка покосился на Кирюшу.
— Ладно. Формула твоя сработала.
— Какая?
— Считать, молчать и всех обыграть.
— Запомни. Пригодится.
Димка снова взял гитару.
Валерка вернулся к кубику Рубика и тут же окончательно испортил почти собранную грань.
— Вот зараза.
Кирюша сложила листок с очками пополам и убрала в карман.
Не потому, что выиграла. Просто здесь ей нравились правила.
Их можно было узнать заранее. Можно было ошибиться, пересчитать и попробовать ещё раз. И если кто-то говорил «нельзя» — это действительно означало «нельзя». А не что-то другое.

Глава 4. Наших не трожь
Вечером девочки сложили косметику в общую кучу и начали прихорашиваться. В комнате пахло лаком и дешёвыми духами.
— Дай лак, — попросила Кирюша.
— Только не разлей, — сказала Юлька, перебирая вещи на кровати.
— Я аккуратно.
Кирюша провела кисточкой по ногтю. Розовая полоска тут же съехала к краю.
— Палец к столу не клади, — предупредила Ира.
— Я знаю.
Кирюша машинально положила палец на стол.
Юлька фыркнула:
— Гений маникюра.
На её кровати лежали юбка, две блузки, ремень и целая куча ленточек. Наконец Юлька выбрала мини-юбку и блузку в горошек.
— Ну?
Она покрутилась перед зеркалом.
— Жить можно, — сказала Ветка.
— Сама-то в чём пойдёшь?

Ветка достала комбинезон на лямках.
— Вот.
— Спецовка.
— Была спецовка. Теперь искусство.
Юлька бросила ей рубашку.
— На. А то точно будешь как тракторист после смены.
Кирюша надела белую майку и светлые джинсы. Посмотрела на себя в зеркало.
Просто. Почти незаметно.
— Нормально? — спросила она.
Ира оглядела её.
— Нормально.
Кирюша кивнула.

В зале скрипели старые половицы, на стенах мигали гирлянды. Девчонки смеялись громче обычного, мальчишки делали вид, будто вовсе не смотрят на них.
Кирюша попробовала двигаться в такт музыке.

Руки поднялись слишком высоко. Она поспешно опустила их и оглянулась.

В мечтах всё было гораздо проще.

Здесь ноги путались, руки мешали, а любое движение казалось неправильным.

— Не стой как на физре, — посоветовала Ира.
— А как?
— Как будто тебе хорошо.
Кирюша попробовала. Лучше не стало.
Юлька остановилась рядом с Веткой и кивнула в её сторону:
— Твоя сестрица совсем танцевать не умеет.
Кирюша сделала вид, что не слышит.
— Ну а что ты хочешь? — сказала Ветка. — Она же книжный червь.
Кирюша сбилась.
— Я слышу.
Ветка замолчала.
— Да ладно, — махнула рукой Юлька. — Мы же любя.
— Ага.
Кирюша отвернулась.

В этот момент дверь в дальнем конце зала открылась. Вошли двое незнакомых парней. Высокий рыжий и худой бледный.
Юлька вытянула шею.
— Смотрите, какие мальчики.
— Юль, не начинай.
Рыжий остановился, обвел зал взглядом и улыбнулся самому себе.
— Дискотека, значит, — сказал он.
Его приятель хмыкнул.
— Детский сад.
У магнитофона Костик поднял руку.
— Медленный танец!
По залу прокатилось дружное:
— О-о-о!
Кто-то поправил волосы, кто-то поспешно отошёл от стены. Кирюша как раз наоборот придвинулась к ней поближе. Рыжий заметил её. И направился в её сторону.
Димка стоял неподалёку. Увидев это, он шагнул к Кирюше раньше, чем успел передумать.
— Кир, ты… это…
— Осторожно! — крикнула Ира.
Димка споткнулся и налетел на Рыжего. Толчок, шум, чей-то вскрик. Перед глазами мелькнул огненно-рыжий затылок. Рыжий резко обернулся.
— Ты чё, оборзел совсем?!
Музыка всё ещё играла. Но вокруг вдруг стало тихо.
Димка замер.
— Извини. Я… нечаянно.
— Скажи: «Дядь, прости засранца».
Кто-то хихикнул и тут же замолчал.
Димка поправил очки.
— Я же сказал, нечаянно.
Рыжий шагнул ближе.
— Не слышу.
Кирюше хотелось отойти. Сделать вид, что она ничего не видит. Но Димка стоял совсем белый.
— Отстань от него, — сказала она.
Рыжий повернулся.
— А ты кто?
— Никто.
— Смелая?
— Не важно. Он извинился.
— Он промямлил.
— А ты не учитель словесности.
Вокруг притихли.
— Кир, не надо, — прошептал Димка.
— Молчи, — бросил ему Рыжий.
— Сам молчи, — сказала Ветка.
Юлька схватила её за рукав.
— Ты чего? За Бобрика заступаешься?
Ветка повернулась к ней.
— Заткнись.
Рыжий толкнул Димку плечом.Тот отступил, зацепился ногой и упал. Очки слетели на пол.
— Ты совсем псих?! — крикнула Кирюша.
Димка нащупал очки. Ветка шагнула вперёд.
— Наших бьют!
Костик выключил магнитофон. Тишина ударила по ушам.
— Чего орёшь? — поморщился Рыжий.
— Потому что ты тупой!
Кирюша уже бежала к выходу.

На площадке Валерка, Малой и Длинный играли с физруком в баскетбол.
— Там драка! — Кирюша остановилась, тяжело дыша. — Димку бьют!
Мяч укатился в сторону. Валерка сразу посерьёзнел.
— Кто?
— Чужие. Рыжий и ещё один.
Он быстро оглядел Кирюшу.
— Тебя не тронули?
— Нет. Димку!
Физрук уже направлялся к корпусу.
— За мной.
Малой переглянулся с Длинным.
— Бобрика?
— Наших, — сказал Валерка. — Бегом.

У крыльца к ним присоединился Марк.
— Что случилось?
— Драка в зале, — ответил физрук.
— Только без геройства.

Малой кивнул на Валерку:

— Это вы ему скажите.
— Я всё слышу.
В зале уже творилась каша. Девчонки жались к стенам. Ветка вцепилась Паштету в рукав.
— Пусти, мелкая!
— Сам отвали!

Длинный встал перед Веткой.
— Ветк, отойди.
— Сам отойди!
— Я не тебя держу. Его.
У стены сидел Димка с очками в руках. Кирюша сразу увидела его.
— Дим!
— Нормально.
Валерка подошёл к Рыжему.
— Наших не трожь.
Тот усмехнулся.
— Страшно-то как.
— Сейчас будет.
— Квасов! Назад! — рявкнул физрук.
Но Рыжий шагнул первым.

Через секунду всё смешалось. Малой рванул к Валерке. Длинный перехватил Паштета. Кто-то закричал.
— Хватит! — крикнула Кирюша.
— Да разнимайте же! — завизжала Юлька.
Физрук вклинился между Валеркой и Рыжим.
— Стоять!
Марк схватил Рыжего за ворот.
— Достаточно.
— Руки убрал!
— Сам уйдёшь. Сейчас.

В дверях появилась Ёлка.
— Что здесь происходит?!
Все замолчали.
Она увидела Димку, Валерку и чужих парней.
— Я милицию вызову.
Паштет сразу перестал дёргаться.
— Мы уходим.
— Вот и идите, — сказал физрук.
Рыжий уже у двери обернулся к Валерке:
— Встретимся на узкой дорожке.
Валерка держался за нос.
— Заблудишься.
Дверь хлопнула. Несколько секунд никто не говорил.
Потом Валерка выдохнул:
— Какой дурак их вообще сюда пустил?
Ёлка пришла в себя.
— А без драки нельзя было?!
— А что, смотреть, как они Бобрика бьют? — возмутилась Ветка.
— Нужно было решать конфликт мирно.
— Мы не виноваты, — сказала Кирюша.
— Бойцова, я тебя не спрашиваю!
Кирюша замолчала.
— Она правду говорит, — сказал Димка.
Все посмотрели на него. Он встал и поправил очки.
— Я споткнулся. Рыжий начал. Кира за меня вступилась. Ветка тоже.
— А потом вы устроили балаган, — сказала Ёлка.
— Нет.
Она нахмурилась.
— Что — нет?
Димка сглотнул.
— Не балаган.
Ветка тихо присвистнула.
— Вот это Бобрик.
— Хватит, — вмешался Марк. — Елена Борисовна, сейчас не время.
— Они позорят честь школы!
— У них руки трясутся. С этого и начнём.
Физрук посмотрел на Валерку и Димку.

— В медпункт. Оба.
— Да я нормально.
— Квасов.
— Иду.

Димка двинулся следом.

— Дим, — позвала Кирюша. — Очки целые?

Он посмотрел на неё.
— Кажется.
И вдруг улыбнулся.
— Спасибо.
— За что?
— За «перебьёшься».
Кирюша тоже улыбнулась.
— Он правда перебьётся.
Ветка хлопнула Димку по плечу.
— Бобрик, ты сегодня почти человек.
— Спасибо. Всю жизнь мечтал.
Юлька стояла в стороне.
— Вет…
— Что?
— Я же не знала.
— Ты никогда не знаешь. Ты просто говоришь.
Юлька опустила глаза.
После отбоя в спальне ещё долго шептались.
— Видели, как Марк Рыжего взял?
— Он чуть не поседел.
— Да ладно. Он рыжий.
Кирюша лежала под одеялом. Книга с фотографией Ромки была под подушкой.
— Вот из-за таких москвичек всё и происходит, — сказала Юлька.

В комнате притихли. Кирюша повернулась.
— Из-за каких?
— Я не про тебя.
— А про кого?
— Да ладно. Шутка.
— Не смешно.
— Москвичка — в попе спичка, — хихикнула Юлька.
— Заткнись, дура.
— Сама дура.
— Юль, хватит, — сказала Ветка.
— А ты теперь с ней?
Ветка промолчала. Юлька отвернулась.
Кирюша достала фотографию Ромки и прижала к груди. Край кровати чуть прогнулся.
— Грустишь? — спросил Ромка.
— Только приехала, а они уже все достали.
— Все?
— Почти.
— Ветка тоже?
Кирюша помолчала.
— Она сегодня крикнула: «Наших бьют».
— Значит, не совсем достала.
— А до этого назвала меня книжным червём.
— Ну, это на нее похоже.
Кирюша усмехнулась.
— Ромк…
— А?
— Всё наладится?
Он не ответил сразу.
— Не знаю.
— Очень обнадёживает.
— Зато ты сегодня не спряталась.
Кирюша посмотрела в потолок.
— Я хотела.
— Но не спряталась.
Она убрала фотографию обратно в книгу.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Край кровати снова стал ровным. Кирюша закрыла глаза. Завтра всё опять будет неловко. Димка будет поправлять очки. Ветка сделает вид, что ничего особенного не произошло. Юлька наверняка снова что-нибудь ляпнет. Валерка будет изображать, будто разбитый нос — пустяк.
Но сегодня Кирюша узнала про себя кое-что новое.


Глава 5. Своими силами
  Утром на линейке все стояли тише обычного.
  Даже Малой не шептался. Длинный сонно жмурился, но не зевал во весь рот, как обычно. Валерка время от времени трогал нос и делал вид, что просто чешется, хотя нос у него распух и был подозрительно красный.
Кирюша стояла рядом с Веткой и смотрела в землю. Правую ногу она чуть отставила назад — так было удобнее, и колено меньше ныло после вчерашней беготни. Под кроссовками лежала сухая сосновая иголка, сломанная пополам. Кирюша разглядывала её так внимательно, будто от этого зависело, будут сегодня ругать всех или только тех, кто вчера оказался в зале.
После ночи в комнате всё вроде бы было как всегда: Юлька снова искала расчёску и обвиняла всех вокруг, Ветка молча завязывала шнурки, Ира умывалась ледяной водой и визжала на весь лагерь.
Только у Кирюши внутри осталось это новое, странное знание.
Страшно, конечно.
Но теперь оно было с ней.

  Ёлка вышла вперёд, и Кирюша сразу поняла: плохо уже начинается.
— Из-за вчерашнего безобразия, — сказала Ёлка, глядя поверх голов, — дискотека отменяется.
  По рядам прокатился недовольный вздох.
— Местных больше не пускаем. И предупреждаю сразу: ещё один такой фокус — и характеристики будут соответствующие.
  Малой тихо присвистнул.
— Тихо, — бросил физрук.
Ёлка продолжила:
— Если кто-то решил, что здесь двор, подворотня или вокзал, то сильно ошибся. Это школьный трудовой лагерь. И пока вы здесь, отвечать за вас придётся нам.
— Да я всё равно в путягу уйду! — вдруг крикнул Валерка.
  Слова вылетели резко, будто он не собирался их говорить, но они сами прорвались наружу. Несколько человек обернулись. Длинный толкнул Валерку локтем, но поздно.
  Ёлка посмотрела на него.
— Квасов, — сказала она спокойно, даже слишком спокойно, — хорошую характеристику в ПТУ тоже надо заслужить.
  Валерка нахмурился и отвернулся.
  Кирюша заметила, как у него дернулась скула. Вчера он стоял перед Рыжим так, будто ничего не боялся. А сейчас вдруг стал обычным: злым, уставшим, с разбитым носом и с обидой, которую некуда было деть.
  Марк, стоявший чуть в стороне, кашлянул.
— Елена Борисовна, можно?
  Ёлка бросила на него взгляд: только не начинайте. Но промолчала.
— Раз танцев не будет, — сказал Марк, выходя вперёд, — значит, устроим концерт.
  Валерка перестал трогать разбитый нос и посмотрел на него так, будто слово «концерт» было личным оскорблением. Потом носком кеда отбил по земле два коротких удара — почти в ритм, сам того не заметив, — и тут же поставил ногу как попало: хмуро, по-хулигански.
  Все посмотрели на математика.
— Концерт? — переспросил Малой. — Мы что, артисты?
— После вчерашнего ты у нас почти каскадёр, — сказала Ветка.
Кто-то прыснул. Даже у Валерки уголок рта дрогнул.
Марк сделал вид, что не услышал.
— Концерт своими силами. Без местных, без магнитофона в углу и без героических драк. Поёте, читаете, показываете сценки, танцуете. Что угодно. Но участвуют все.
— Все? — уточнил Длинный.
— Все.
— А если у человека нет таланта? — спросил Малой.
— Значит, покажет отсутствие таланта, — сказал Марк. — Это тоже, между прочим, производит впечатление.
Снова засмеялись. На этот раз громче.
Ёлка поджала губы. Видно было, что идея ей не очень нравилась, но ещё меньше ей нравилось, что ребята снова начали оживать.
— Только без глупостей, — сказала она.
— Глупости — понятие растяжимое, — пробормотал Малой.
— Молчать, — сказал физрук.

  После линейки всех отпустили готовиться.
Сначала никто не понял, к чему именно. Ребята слонялись по двору, спорили, смеялись не к месту и размахивали руками, будто номер можно было придумать силой жестов.
Кто-то сразу заявил, что будет зрителем. Марк услышал и сообщил, что зрителей у них уже хватает: Елена Борисовна, физрук и он сам.

  К обеду концерт стал почти настоящим.
У окна Ира с Галей спорили про песню так громко, будто выбирали не номер, а судьбу человечества.
— Говорю тебе: «Гляжусь в тебя, как в зеркало», — настаивала Ира.
— Нет! Лучше «Море, море»!
— У тебя на «море» голос тонет.
— У тебя на «зеркале» уши вянут!
  Рядом кто-то сочинял частушки. Получались в основном неприличные, поэтому Ёлка три раза проходила мимо с предупреждающим лицом.
  Ветка быстро собрала вокруг себя девчонок.
— Значит так: шаг, хлопок, поворот. Нет, Юль, не как на параде. Кать, ты опять вперед лезешь. Свет, руки не бросай, они тебе ещё пригодятся.
  Она показала движение — легко, почти небрежно: шаг, перенос веса, поворот. Так, будто тело само все знало заранее. У остальных получалось хуже, но все смеялись и пробовали снова.
  Кирюша постояла рядом. Потом ещё чуть ближе. Попробовала повторить за Веткой — на повороте правая нога неприятно дернула, и Кирюша сразу сделала вид, что просто поправляет носок.
— А мне куда? — спросила она негромко.
  Ветка не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Она как раз объясняла Юльке, что поворот — это не нападение локтем на соседку.
  Юлька поймала Кирюшин взгляд и сразу отвернулась, будто Кирюша была не девчонкой из их комнаты, а лишней табуреткой посреди зала.
  Кирюша кивнула сама себе, будто ей только что всё объяснили.
«Ладно, — подумала она. — Не больно-то и хотелось».
И отступила: сначала осторожно, чтобы не прихрамывать заметно, потом быстрее.

  Она отошла к окну, где Ира и Галя всё ещё делили песни, но там было не лучше. Ира держала воображаемый микрофон и пела так громко, что Кирюша сразу поняла: третьей её туда не возьмут. Галя размахивала руками и доказывала, что «Море, море» — это красиво, потому что там душа.
  Кирюша постояла ещё немного. Её никто не прогнал. Но и не позвал. От этого было хуже всего. Она вышла во двор и почти сразу увидела Димку. Он сидел на старой скамейке под деревом и читал «Роман-газету». Журнал он держал близко к лицу, а очки сползли на самый кончик носа.
  Кирюша села рядом и вздохнула так громко, что Димка оторвался от страницы.
— Как дела? — спросил он.
— Девчонки меня не берут.
  Димка посмотрел в сторону зала.
— Совсем?
— Ветка делает вид, что занята. Юлька делает вид, что меня нет. Остальные делают вид, что так и надо.
— А ты к парням иди, — сказал Димка.
  Кирюша повернулась к нему так резко, будто он предложил ей выйти замуж за физрука.
— Шутишь, что ли?
— Нет.
— Я к парням?
— Ну да.
— С чем?
— С номером.
— С каким ещё номером?
Димка пожал плечами.
— Не знаю. Ты же умная. Придумай.
Кирюша нахмурилась.
— Это не помогает, когда надо петь или танцевать.
— Зато помогает придумать что-нибудь, где петь и танцевать будут другие.
  Кирюша хотела обидеться, но не смогла: Димка сказал это не зло, а так, будто предлагал решение задачки. Дано: девчонки не берут. Дано: петь она не хочет. Танцевать — тем более. Требуется найти выход, желательно без Ветки и Юльки.
  Она посмотрела на зал, потом на Димку, потом туда, где за деревьями слышалась гитара.
  Кирюша медленно выпрямилась.
— А если…
Димка насторожился.
— Что?
— Если сделать номер, который девчонки точно не смогут забрать себе?
Димка закрыл журнал пальцем, чтобы не потерять страницу.
— Это какой?
 Кирюша посмотрела на него. В глазах у неё появилось выражение, от которого Димке сразу стало тревожно.
— Пойдём.
— Куда?
— К парням.
— А я зачем?
— Ты тоже парень.
Димка вздохнул.
— Вот теперь мне страшно.

Кира-балерина
  За углом Валерка, Длинный и Малой оккупировали качели. Малой бренчал на гитаре. Валерка подпевал мимо нот и был этим совершенно доволен. Точнее, пел он мимо нот, зато ногой почему-то попадал в ритм безошибочно. Качели под ним едва заметно ходили вперёд-назад. И вся эта разваленная поза вдруг получалась не совсем разваленной.
Кирюша успела это заметить раньше, чем Валерка увидел её. А увидев — сразу перестал качаться…
Длинный сидел на перекладине, вытянув ноги, и смотрел куда-то поверх деревьев с таким видом, будто думал о вечном. На самом деле, скорее всего, он просто хотел есть.
  Рядом с Валеркой устроился кот. Он лениво щурился и явно считал, что концерт уже идёт, причём специально для него.
Кирюша подошла ближе. Малой перестал играть не сразу. Сначала он доиграл последний аккорд, потом ещё один лишний, потом посмотрел на неё.
— Чего?
Кирюша почувствовала, что сейчас лучше не мяться. Если начать издалека, они успеют отказаться еще до того, как поймут, от чего именно.
— Идеи насчёт номера есть?
Валерка чуть усмехнулся.
— А у тебя?
— Есть.
— Опасно звучит, — сказал Малой.
  Димка остановился за Кирюшиной спиной и сделал вид, что он просто проходил мимо. Получилось плохо.
— Есть один номер, — проговорила Кирюша. И сразу пожалела, что начала.
— Ну? — Валерка качнул качели носком.
Красиво качнул. Не сильно, не грубо — ровно настолько, чтобы качели послушались.
Кирюша почему-то разозлилась: у него даже качели слушались лучше, чем у нее собственная нога.
— Балет.
Малой перестал улыбаться.
— Всё. Я умер.
Длинный медленно повернул голову.
— Нам конец.
— Не балет-балет, — быстро сказала Кирюша. — Пародия.
— Пародия на что? — спросил Валерка.
Кирюша набрала воздуха.
— На «Лебединое озеро».
На несколько секунд стало тихо. Даже кот открыл один глаз.
Малой посмотрел на Длинного. Длинный — на Валерку. Валерка — на Кирюшу.
— Ты сейчас серьёзно хочешь поставить нас в юбки? — спросил он.
— Не в юбки, — сказала Кирюша. — В костюмы.
— Это хуже, — сказал Малой.
— Там несложно. Надо выйти, взяться за руки крест-накрест и сделать несколько движений. Это называется «Танец маленьких лебедей».
— Маленьких? — переспросил Длинный и посмотрел на Валерку.
— Не начинай, — сказал Валерка. — Я, между прочим, фотограф. Меня нельзя в лебеди.
— Можно, — сказала Кирюша. — Ты будешь самый гармоничный лебедь.
— А Димон? — спросил Валерка.
Димка сразу напрягся.
— Я вообще-то не соглашался.
— Он будет самый музыкальный лебедь, — сказала Кирюша.
— А я? — спросил Длинный.
— Самый высокий.
Длинный подумал.
— Логично.
— А я? — спросил Малой.
— Самый веселый лебедь.
Валерка склонил голову набок.
— А ты сама что будешь делать?
Кирюша замялась.
— Показывать. И танцевать тоже.
— Ты же сама говорила, что танцевать не умеешь.
Она покраснела.
— Поэтому это будет пародия.
Малой прыснул.
Валерка смотрел на неё внимательнее, чем раньше. Не насмешливо. Просто будто пытался понять, зачем ей это так нужно. Кирюша уже приготовилась к хохоту, к «ну ты даёшь», к чему-нибудь про балерин.
Но Валерка вдруг спросил совсем другое:
— Девчонки не взяли?
Кирюша пожала плечами.
— Я сама ушла.
— Ага, — сказал Малой. — То есть выгнали.
— Никто меня не выгонял.
— Просто не заметили, — сказал Димка тихо.
Кирюша обернулась к нему. Димка тут же уставился на свои ботинки.
Валерка спрыгнул с качелей. Прыгнул легко, почти бесшумно, и сразу сунул руки в карманы, будто ничего особенного не произошло.
— Ладно. Показывай.
Малой возмутился:
— В смысле — ладно?
— В прямом. Показывай, говорю.
— Квас, ты чего? Балет? Мы?
— Боишься? — спросила Кирюша.
Малой прищурился.
— Я?
— Ну не Длинный же. Он уже почти лебедь.
Длинный важно кивнул.
— У меня данные.
— Какие данные? — не понял Малой.
— Такие.
Валерка засмеялся. Малой отложил гитару.
— Ладно. Но если я опозорюсь, я скажу, что меня заставили.
— Все так скажут, — пообещала Кирюша.

Репетиция началась сразу и почти сразу закончилась катастрофой.
— Руки крест-накрест, — командовала Кирюша.
— У меня рука не туда гнётся, — сказал Малой.
— Малой, дай руку Димке.
— Почему я крайний?
— Потому что если тебя поставить в середину, мы все погибнем.
Валерка пытался изображать серьёзность, но у него не получалось. Каждый раз, когда Кирюша говорила «раз-два-три», он начинал улыбаться. Но сбивался он меньше всех.
Это было особенно обидно. Малой путал руки, Длинный путал право и лево, Димка так старался не наступить никому на ноги, что наступал всем по очереди.
А Валерка сначала делал вид, что ему все равно, потом вдруг оказывался там, где надо, и даже цепочку вытягивал за собой.
— Раз, два, три, четыре, — бормотал он.
— Квас, не считай! — взмолился Малой.
— Я без счёта не могу.
— А я с твоим счетом не могу жить.
Кирюша хлопнула в ладоши.
— Стоп! Сначала.
— Мы только что были сначала, — сказал Валерка.
— Значит, ещё раньше.
Она показала поворот. На второй половине движения правая нога опять чуть подвела, и Кирюша сделала поворот короче, чем хотела.
Валерка заметил.
Ничего не сказал. Только сам повторил поворот ровно так же — короче, смешнее, будто так и было задумано.
— Вот, — сказал он Малому и Длинному. — Так надо. Не выпендриваться, искусство не любит лишнего.
Кирюша посмотрела на него. Валерка тут же отвернулся.

К вечеру выяснилось, что марля рвётся, картон колется, бинты разматываются, а Малой категорически не понимает, зачем лебедям держаться крест-накрест.
— Потому что это балет, — объясняла Кирюша в пятый раз.
— Балет — это когда больно?
— Иногда да.

Костюмы делали из того, что удалось найти: белые майки, куски марли, бинты, картон, чьи-то старые ленты. Юбки получились кривые, зато пышные. У Длинного одна сторона торчала выше другой. У Малого марля всё время цеплялась за коленку. Валерка заявил, что он в этом похож на раненого ангела.
— На раненого гуся, — сказал Димка.
— Бобрик, ты слишком смелый после вчерашнего.
— Я просто в очках. Мне всё видно.
Кирюша смеялась вместе со всеми и вдруг поймала себя на том, что ей уже не так страшно.
Не совсем. Потом всё равно придётся выйти — перед всеми, под взгляды Юльки, Ветки, Ёлки, Марка. Придётся сделать шаг…
Но здесь, между качелями, гитарой и кривыми картонными юбками, у неё впервые за день появилось своё место. Странное, конечно. В балете с Малым, который не понимал, где у лебедя колени. Рядом с Валеркой, который умел двигаться так, будто не умел, и слишком старательно это скрывал. Но всё-таки своё.

Вечером зал выглядел почти торжественно. Гирлянды снова мигали на стенах. Стулья поставили рядами. В первом сидели Ёлка, Марк и физрук. Ёлка держала руки на коленях и смотрела так, будто заранее подозревала каждый номер в нарушении дисциплины.
Костик дежурил у магнитофона.
Сначала выступали девочки. Ира с Галей всё-таки спели «Море, море», но во втором куплете Ира зачем-то попыталась вставить строчку из «Гляжусь в тебя, как в зеркало», и Галя толкнула её локтем. Зал смеялся, они допели, раскрасневшиеся и довольные.
Ветка с девчонками танцевала бодро и почти складно. Юлька всё время улыбалась в зал, будто выступала не перед отрядом, а по телевизору. Когда они закончили, им хлопали громко. Юлька поклонилась первой, хотя номер был Веткин.
Кирюша стояла за дверью и теребила край белой футболки.
— Всё, — сказал Длинный рядом. — Сейчас наш позор.
— Это не позор, — сказала Кирюша.
— Тогда почему мне так хочется сбежать?
— Потому что ты слабый духом, — сказал Малой.
Длинный посмотрел на него.
— Ты пять минут назад пытался снять юбку через голову.
— Я проверял конструкцию.
Валерка поднял палец вверх.
— Главное — не расцепляться.
— Главное — выжить, — сказал Длинный.

Кирюша выглянула в зал. Ветка возвращалась на место, раскрасневшаяся и весёлая. Юлька что-то шепнула ей на ухо и засмеялась. Потом посмотрела в сторону двери и увидела Кирюшу.
Улыбка у неё стала другой.
Кирюша резко отступила назад.
— Что? — спросил Валерка.
— Ничего.
— Боишься?
Она хотела сказать «нет». Но вчера уже говорила достаточно глупостей.
— Да.
Валерка помолчал. Потом сказал тише, чем обычно:
— Не бойся. Я рядом.
Кирюша посмотрела на него.
Он стоял в белой майке, с бинтом на лбу и в марлевой юбке поверх штанов. Сказать «я рядом» в таком виде мог только очень смелый человек. Или полный дурак.
Кирюше почему-то стало легче.

Из зала послышался голос Костика:
— Следующий номер.
Костик обернулся к двери.
Кирюша вышла первой. Она была во всём белом: теннисная юбка, футболка, кроссовки. Никакой настоящей балерины из неё, конечно, не получалось. Руки сразу стали лишними. Ноги тоже. Особенно правая: Кирюша чувствовала её отдельно, как чужую, и всё время боялась, что сейчас всё это заметят.
До середины зала она дошла медленно. Кирюша повернулась к Костику и щёлкнула пальцами. Щелчок вышел тише, чем она хотела, но Костик понял. Торжественно кивнул и включил музыку.
Заиграло «Лебединое озеро».
Зал притих.
И тут из-за двери выплыли они.
Первые три шага мальчишки ещё держались. На четвёртом Малой пошёл не туда, Валерка дёрнул его обратно, Длинный воздел руки к потолку с видом умирающей птицы, а Димка от страха забыл улыбаться.
Валерка старался вести их. И чем сильнее цепочка разваливалась, тем яснее становилось: он правда умеет. Не как в балете, конечно. Не красиво. Но он слышал музыку, ловил счёт, успевал подхватить Малого, развернуть Длинного и ещё сделать вид, будто всё это случайное безобразие.
— Раз, два, три, — шептал Валерка.
— Не считай! — прошипел Малой.
— Танцуй! — прошипел Валерка.
— Я и танцую!
— Ты тонешь!
Зал уже хохотал.
Кирюша сделала поворот, как репетировали. Почти получилось. На самом конце нога предательски дрогнула, но Валерка шагнул шире, будто закрывая её собой, и публика решила, что это часть номера.
Кирюша успела только подумать: «Вот же гад. Умеет».
И почему-то от этой мысли захотелось не провалиться сквозь пол, а засмеяться.
Они держались за руки крест-накрест. Белые майки топорщились, марлевые юбки шуршали и жили отдельной жизнью. Длинный серьёзно вытянул шею, Малой пытался не смеяться и от этого выглядел страдающим, а Валерка поднял подбородок так гордо, будто всю жизнь мечтал выйти лебедем.
Сначала в зале стало тихо.
Потом кто-то прыснул.
Потом засмеялась Ветка.
Потом уже не выдержал физрук.
Костик у магнитофона согнулся пополам от смеха, но музыку не выключил.

Валерка, спасая положение, сделал огромный прыжок. Юбка на нём подпрыгнула отдельно. Ветка захлопала в ладоши. Ира завизжала от восторга. Даже Ёлка прикрыла рот рукой, но глаза у неё смеялись.
Кирюша вдруг услышала смех не как насмешку. Не тот, от которого хочется исчезнуть. Другой. Теплый, шумный, общий.
Она подняла руки. Неловко, слишком высоко, как вчера на дискотеке. Но теперь не опустила. Валерка заметил и тоже взмахнул руками. Димка сделал то же самое с такой отчаянной важностью, что зал снова взорвался.
На последней фигуре они должны были красиво замереть.
Вышло так: Димка встал почти правильно, Длинный застыл в позе журавля, Малой сел на одно колено, потому что иначе падал, а Валерка победно вытянул руку в сторону Кирюши.
Музыка закончилась.
На секунду повисла пауза.
А потом зал зааплодировал.
Громко. Долго. С топотом, свистом и чьими-то восторженными криками.
— Браво, лебеди!
— Малой, ты прекрасен!
— Кваса в Большой театр!
  Малой поклонился так низко, что чуть не потерял юбку. Валерка подхватил его за шиворот. Длинный величественно махнул рукой. Димка поправил очки и почему-то тоже поклонился.
Кирюша стояла посреди сцены и не сразу поняла, что хлопают и ей тоже.
Потом Ира крикнула:
— Кира!
И захлопала ещё громче.
Кирюша улыбнулась. Сначала осторожно. Потом по-настоящему.
Они уходили со сцены, делая крестообразные шаги, как репетировали. Теперь уже нарочно плохо. Зал смеялся и хлопал снова.

За дверью все разом заговорили.
— Я говорил, что мы гениальны, — заявил Малой.
Валерка стянул с головы бинт.
— Ну что, Кира-балерина, берёшь нас на гастроли?
Кирюша хотела ответить, но тут мимо прошла Юлька.
Она шла медленно, как будто случайно оказалась рядом. Остановилась, посмотрела на Кирюшину юбку, на кроссовки, на раскрасневшееся лицо.
— Ну да, — сказала она негромко. — Москвичка наша прям прима. Чуть не навернулась, конечно...
Юлька помолчала, будто сама удивилась. что не добавила чего-нибудь похуже.
— Королёва, — громко сказал Валерка.
Юлька обернулась.
— Что?
— По-моему, наша Кира-балерина была лучше всех.
— Ой, да пожалуйста.
Юлька сделала шаг к залу, но вдруг остановилась.
— Но смешно было. Местами даже красиво.
— Это комплимент? — спросил Малой.
— Это медицинский факт, — Юлька фыркнула и ушла.
Малой проводил её взглядом.
— По-моему, она в восторге.
— По-моему, она Юлька, — сказал Димка.
  Кирюша подняла глаза.
Валерка стоял рядом, всё ещё в белой майке и с кривой марлевой юбкой поверх штанов. Вид у него был совершенно нелепый. И очень серьёзный.
Малой тут же поднял руку:
— Я протестую. Я тоже был прекрасен.
— Ты был трагичен, — сказал Валерка.
— Трагическая красота тоже красота.
Димка поправил очки.
— Я считаю, номер удался.
— Бобрик одобрил, — сказал Валерка. — Всё, официально.
Кирюша стояла молча. Горло всё ещё сжималось, но слёзы почему-то отступили.
Валерка подошёл ближе.
— Классно было.
Кирюша посмотрела на него.
— Правда?
— Правда. Особенно когда Малой чуть не унёс тебя в оркестровую яму.
— У нас нет оркестровой ямы, — сказал Димка.
— С Малым появилась бы.
Малой поклонился.
— Всегда рад помочь искусству.
Из зала снова донеслись аплодисменты — начался следующий номер. Кто-то пел, сбиваясь с мелодии. Физрук смеялся. Ёлка что-то строго говорила, но уже без прежней злости.
  Кирюша посмотрела на Валерку, на ржущего Малого, на Димку, который всё ещё держал руки чуть в стороны, будто не до конца вышел из образа лебедя.
Юлькины слова всё ещё кололись. Но теперь рядом было что-то ещё — смех, аплодисменты, Валеркин дурацкий бинт на голове и странное чувство, что её не просто пожалели и не просто потерпели.
Её увидели. Вчера она открыла рот, хотя было страшно. Сегодня вышла на сцену, хотя заранее было стыдно. Страх никуда не делся. Просто оба раза отступил — ровно настолько, чтобы она успела сделать шаг.
— Ну что, Кира-балерина, — спросил Валерка, — в следующий раз что ставим?
— Не знаю, — ответила Кирюша.
— Только не балет, — попросил Малой.
— Посмотрим, — улыбнулась Кирюша.
Малой схватился за сердце.
— Квас, вот это ты зря спросил.
Валерка фыркнул, но не стал спорить.
Кирюша засмеялась вместе со всеми. И впервые за день ей не пришлось делать вид, что она здесь случайно.
Она всё ещё стояла здесь. Не убежала. Не спряталась. И не стала меньше.


После аплодисментов
  После концерта ребята вышли из клуба не сразу.
Сначала у дверей застрял Малой: он пытался доказать Костику, что музыку надо было выключить на три секунды позже — тогда «лебедь погиб бы художественнее».
  Длинный снял с себя марлевую юбку и теперь нес ее через плечо, как охотничий трофей.
— Я это сохраню, — сказал он. — На память о позоре.
— На память о славе, — поправил Малой.
— У каждого своя память, — заметил Димка.
  Валерка шёл последним. Бинт с головы он снял, но на волосах осталась белая полоска от марли. Кирюша заметила и хотела сказать. Потом передумала. Почему-то это казалось важным — не говорить.
  На улице после душного зала было холодно. Качели под деревом чуть поскрипывали от ветра. Малой сразу плюхнулся на доску и закинул голову назад.
— Всё, — сказал он. — Я устал быть великим.
— Ты две минуты был великим, — сказал Длинный. — Остальное время путал ноги.
— Великие люди всегда путают ноги. От мыслей.
Длинный достал из кармана пачку сигарет и потряс ею.
— Покурим?
Димка замотал головой так резко, что очки съехали на нос.
— Я пас.
— Бобрик, ты как маленький, — сказал Малой.
— Я как человек, которому ещё нужны лёгкие.
— Для чего? — спросил Длинный.
— Чтобы жить.
— Скучно ты мыслишь.
  Валерка взял сигарету, покрутил в пальцах и сунул в рот. Закурить он не успел: из-за клуба вышел Марк.
  Валерка замер. Потом быстро спрятал сигарету за спину, но сделал это так неуклюже, что спрятал ее разве что от самого себя.
  Марк остановился.
— Квасов, — сказал он.
— Я ничего.
— Вижу. Просто держишь за спиной табачную промышленность.
Малой кашлянул в кулак. Длинный посмотрел в небо, будто сигареты туда прилетели сами.
Марк подошёл ближе и протянул ладонь.
— Сюда.
Валерка поморщился, но отдал сигарету.
— И пачку, — сказал Марк.
Длинный вздохнул так, будто у него отнимали последнюю семейную реликвию.
— Александр Сергеевич…
— Квасов, я сейчас добрый. Пользуйся.
  Валерка отдал пачку. Марк сунул её в карман пиджака и посмотрел на всех сразу.
— Вы сегодня хорошо выступили.
Малой расправил плечи.
— Мы старались.
— Особенно в том месте, где ты тонул, — сказал Валерка.
— Так было задумано.
Марк улыбнулся.
— Задуманное получилось убедительным. Только больше без сигарет и без подвигов после отбоя. Договорились?
— А если подвиг маленький? — спросил Малой.
— Тогда тем более без тебя.
Малой тихо фыркнул. Даже Длинный улыбнулся.
Марк уже хотел уходить, но задержал взгляд на Кирюше.
— Кира, номер был твой?
Кирюша пожала плечами.
— Не совсем. Мы вместе.
— Вместе — это и есть лучше всего, — сказал Марк. — Спокойной ночи, артисты.
Он ушёл к корпусу. Малой проводил его взглядом.
— Всё-таки хороший мужик.
— Пачку забрал, — сказал Длинный.
— Но ласково.
  Качели снова заскрипели. Несколько минут все просто стояли рядом — будто после аплодисментов никто не знал, куда девать руки, ноги и собственную важность.
  Кирюша зябко повела плечами. В зале было жарко, а теперь футболка липла к спине, и от этого холод пробирался под кожу особенно противно.
— Замёрзла? — спросил Валерка.
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Ага. Конечно.
— Я не сильно.
Валерка снял синюю олимпийку и накинул ей на плечи.
— Держи.
— А ты?
— Я лебедь. Лебеди не мёрзнут.
— Лебеди зимой улетают, — сказал Димка.
— Бобрик, не разрушай образ.
Кирюша хотела снять олимпийку, но ткань оказалась тёплой. И пахла дымом, пылью зала и чем-то ещё — непонятным, Валеркиным. Она только сильнее вцепилась пальцами в рукава.
Малой вдруг поднялся.
— Парни, что-то я замёрз. Погнали в корпус.
Длинный посмотрел на него с подозрением.
— Ты же в куртке.
— У меня душа тонкая.
— С каких пор?
— С концерта.
Димка поправил очки, посмотрел на Кирюшу, потом на Валерку и почему-то сразу уставился себе под ноги.
— Я тоже пойду.
— Предатели, — буркнул Валерка.
— Мы не предатели, — ответил Малой. — Мы массовка, которая вовремя уходит.
Они пошли к корпусу. Малой ещё обернулся и сделал руками что-то вроде лебединого взмаха. Длинный толкнул его плечом. Димка шёл чуть позади и очень старательно делал вид, что ничего не заметил.
Кирюша и Валерка остались у качелей.
Сначала стало неловко. Не плохо, а именно неловко: как будто музыка уже закончилась, а они всё ещё стояли на сцене и не знали, можно ли уходить.
Валерка качнул качели носком.
— Бли-и-ин, — протянул он. — Скоро в школу.
Кирюша посмотрела на окна корпуса. В некоторых уже горел свет, в одном кто-то махал полотенцем, в другом мелькнула Ирина коса.
— А я соскучилась, — сказала она.
Валерка повернул голову.
— По школе?
— Угу.
Он прищурился.
— Ты сейчас серьёзно?
— А что?
— Ничего. Просто впервые вижу человека, который скучает по учебникам.
— Не по всем.
— А по каким?
— По математике.
Валерка покрутил пальцем у виска.
— Всё. Диагноз.
— Может, тебе просто с учителями не везло.
— Было дело, — вздохнул Валерка. — Да и сама математика ко мне плохо относится.
— Математика ни к кому плохо не относится.
— Не знаю. Ко мне — относится.
Кирюша улыбнулась. Качели скрипнули ещё раз — тихо и жалобно.
Валерка помолчал.
— А по друзьям скучаешь?
Улыбка у Кирюши сразу стала меньше.
— Не очень.
— Совсем?
— У меня… — Она замолчала и провела пальцем по рукаву олимпийки. На манжете торчала нитка. Кирюша зацепила её ногтем и тут же отпустила. — У меня там всё нормально было.
— Это как?
— Нормально. В кино иногда ходили. Мороженое ели. Болтали.
— И чего тогда не скучаешь?
Кирюша пожала плечами.
— Не знаю. Они хорошие. Наверное. Просто с ними всё время надо было быть какой-то понятной.
— А ты непонятная?
— Я удобнее с книжками, — сказала Кирюша и сразу пожалела. Получилось глупо. Жалко.
Но Валерка не засмеялся.
— С какими?
— С приключенческими. И с учебниками.
— Учебники — это не друзья, — сказал он.
— Зато они не делают вид, что тебя не слышат.
Валерка перестал качать качели.
  Кирюша смотрела на свои кроссовки. На носке правого была серая полоса от пола в зале. Она потёрла её о траву, но полоса не исчезла.
— У меня был друг по переписке, — сказала она. — Валери. Из Болгарии.
— Почти Валера?
— Ага.
— И что?
— Мы письма писали. Он прислал мне малиновый пионерский галстук. Я потом в нём в школу ходила, когда свой сожгла утюгом.
Валерка посмотрел на неё.
— Ты сожгла галстук?
— Случайно.
— Я тоже один раз…
— Потом письма стали приходить реже, — продолжила Кирюша. — А потом совсем перестали. Может, марки не доходили. Или мы выросли.
— Прям совсем перестали?
— Угу.
— Обидно.
Кирюша кивнула.
— Обидно.
Слово получилось маленькое. Не такое, как всё это было внутри. Но больше она не смогла.
Валерка сунул руки в карманы. Потом вынул одну, нашёл фантик, скрутил его в комок и щелчком отправил в темноту.
— Я тоже не очень по друзьям, — сказал он.
— У тебя их полно.
— Это не то.
Кирюша посмотрела на него.
— А что — то?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Просто “полно” — это когда вокруг шумно. А не когда… — Он нахмурился, подбирая слова, и сразу стал похож на человека, которого вызвали к доске без подготовки. — Короче, когда шумно, это ещё не значит, что ты не один.
Кирюша молчала.
Валерка тут же пожалел, что сказал так серьёзно.
— Всё, забудь. Это я после балета философский стал.
— Не забуду.
— Ну и зря.
— Не зря.
  Он посмотрел на неё искоса. В темноте у него уже почти не было видно синяка у носа, только припухлость. И всё равно Кирюша почему-то снова вспомнила, как он шагнул шире, закрывая её дрогнувшую ногу. Не сказал ничего. Просто шагнул.
— А я фотографировать люблю, — сказал Валерка. — Ты знаешь.
— Знаю.
— Фотоаппарат от деда остался.
— Помню твоего дедушку.
— Он меня учил. Не только на кнопки нажимать. Говорил: если человек думает, что его никто не видит, вот тогда он настоящий.
  Кирюша улыбнулась краем губ.
— И ты всех подкарауливаешь?
— Я наблюдаю. Это разные вещи.
— Конечно.
— Между прочим, тебя я бы сегодня снял.
— Когда?
— Когда ты после номера стояла. И не понимала, что тебе хлопают.
Кирюша почувствовала, как лицо снова становится горячим.
— Глупость.
— Не глупость. Хороший кадр.
— Ты бы смазал.
— Я? — Валерка возмутился. — Да я, между прочим, почти профессионал.
— Хвастун ты.
— Я разносторонний человек.
  Они оба засмеялись. Негромко, чтобы не услышала Ёлка.
  Но Ёлка всё равно услышала.
— Квасов!
Валерка вздрогнул.
Из темноты вышла Ёлка. На плечах у неё была кофта, лицо — строгое, но уже не такое каменное, как утром.
— Отбой был пять минут назад.
— Елена Борисовна, мы как раз…
— Квасов, я женщина нервная. Не испытывай судьбу.
— Уже идём.
— Бойцова, ты тоже.
— Да.
Ёлка посмотрела на Валеркину олимпийку у Кирюши на плечах. Ничего не сказала. Только бровь подняла.
Валерка сразу кашлянул.
— Она замёрзла.
— Я вижу, — сказала Ёлка. — Поэтому и говорю: в корпус.
Она ушла первой. Кирюша сняла олимпийку, но Валерка мотнул головой.
— До дверей донесёшь. А то опять замёрзнешь, и Бобрик мне лекцию про лёгкие прочитает.
— Он про лёгкие тебе читал, не мне.
— Да пофиг.
До корпуса они шли рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Кирюша всё время думала, что надо вернуть олимпийку. Потом думала, что еще рано. Потом — что глупо думать об олимпийке так, будто это задача с неизвестными.
У дверей спальни она остановилась.
— Спасибо, — сказала она и начала снимать олимпийку.
В этот момент из-за угла вынырнули Юлька и Ветка. Юлька увидела Кирюшу, Валерку и олимпийку в руках. Глаза у нее сразу блеснули: готовая история сама упала в ладони.
— Ого, — протянула она. — Уже форму выдаете? Или это только москвичкам?
Ветка прыснула, но тут же прикусила губу.
Кирюша застыла. Олимпийка запуталась в рукаве, и от этого стало ещё хуже. Щёки вспыхнули так, будто её снова выставили в середину зала — только теперь без музыки и без смешного номера.
— Королёва, — сказал Валерка.
Юлька остановилась.
— Что?
— Ты слово новое выучила и теперь тренируешься?
— Очень смешно.
— Я старался. После балета у меня талант раскрылся.
Ветка не выдержала и тихо засмеялась. Юлька бросила на неё злой взгляд.
— Ой, да пожалуйста, — сказала она. — Делайте что хотите.
— Спасибо за разрешение, — сказал Валерка.
Юлька фыркнула и ушла в комнату. Ветка задержалась на секунду, посмотрела на Кирюшу — уже не зло, скорее неловко.
— Спокойной ночи, — сказала она быстро и скрылась за дверью.
В коридоре стало тихо.
Кирюша наконец распутала рукав и протянула олимпийку Валерке.
— Держи.
— Угу.
Он взял её, но не сразу надел. Стоял и смотрел куда-то в сторону окна.
— Ты не слушай её, — сказал он.
— Я не слушаю.
— Слушаешь.
Кирюша хотела возразить, но не стала.
— Немного.
— Она просто злится, что её в Большой театр не позвали.
Кирюша фыркнула.
— Тебя тоже не позвали.
— Меня ещё позовут. После ПТУ сразу.
Она засмеялась уже по-настоящему. Валерка тоже улыбнулся и вдруг стал совсем не похож на того, кто утром кричал про путягу на линейке. Или наоборот — похож. Просто теперь Кирюша видела больше.
— Кир, — сказал он.
Она подняла глаза.
— Ты сегодня классно придумала.
— Мальчишки смешнее танцевали.
— Потому что я там был.
— Потому что Малой тонул.
— Это тоже моя заслуга. Я его почти спас.
Кирюша снова улыбнулась.
— Спокойной ночи, Валерка.
— До завтра, Кира-балерина.
Она уже взялась за ручку двери, но обернулась.
— Только не называй меня так больше.
— Ладно.
— Правда?
— Буду называть «прима».
— Квасов.
— Всё, молчу.
  Он поднял руки, будто сдавался. Олимпийка повисла у него на локте. Волосы всё ещё торчали после бинта, нос был распухший, а выражение лица — слишком довольное.
  Кирюша вошла в комнату и закрыла дверь. Внутри девчонки уже шептались. Ира сидела на кровати и расплетала косу. Юлька сонно пыталась найти свою расчёску и обвиняла в пропаже сразу весь лагерь.
Ветка сидела на своей кровати и молча снимала ленту с волос. При виде Кирюши она подняла глаза — не сразу на лицо, а сначала на кроссовки, на белую футболку, на серую полосу на носке. Будто проверяла, осталось ли на Кирюше что-нибудь от их номера.
— Прима пришла, — пробормотала Юлька и демонстративно отвернулась к стене.
Ветка не засмеялась. Только сказала негромко:
— В лагере можно и кривляться. Тут всё равно хлопают.
Сказала спокойно, почти без злости. Но Кирюше почему-то стало холоднее, чем от Юлькиной гадости.
Всё было почти как утром. Только не совсем.
Кирюша села на свою кровать и посмотрела на правый кроссовок. Серая полоса на носке так и осталась. Она провела по ней пальцем и вдруг вспомнила зал, смех, Валеркин шаг, Димкины очки, Малого на одном колене, Длинного с шеей журавля.
Юлькины слова всё ещё кололись. Но уже не насквозь. За стеной кто-то тихо прошёл по коридору. Кажется, Валерка. А может, просто скрипнула старая доска.
Кирюша легла, повернулась к стене и почему-то подумала, что завтра действительно хочется проснуться. Не потому что всё стало понятно. А потому что теперь было интересно, что будет дальше.
Может быть, завтра снова будет страшно. Может быть, она снова собьется. Может быть, Ветка права, и в настоящем танце смешным лебедем уже не спрячешься. Но сегодня Кирюша все равно знала: если сделать шаг первой, страх не исчезнет. Просто отступает. На один шаг.

Часть 4
В зеркалах танца
    Последний день лета выдался солнечным и ясным. После лагеря слово “балерина” никак не хотелось отлипать от Кирюши. Сначала оно было смешным – Валеркиным,  дурацким, с марлевой юбкой и Малым, который тонул под музыку. Потом стало другим. Будто кто-то случайно приоткрыл дверь, за которой давно звучало то, о чём Кирюша старалась не думать.
Ветка сказала: в настоящем танце смешным лебедем не спрячешься. И, наверное, была права. Но именно поэтому Кирюше теперь ужасно хотелось узнать, что там – в настоящем.
  В детскую поликлинику она вошла, прижимая к груди медицинскую карту. Бабушка велела отдать её в регистратуру: “Сначала документы, потом всё остальное”. Кирюша тогда кивнула, хотя “всё остальное” занимало её куда больше.
Она встала в очередь и привычно перенесла вес на здоровую ногу. После долгой дороги колено тянуло сильнее обычного, и Кирюша старалась не морщиться.
За ней появилась пара: кудрявая девчушка лет пяти в ярком сарафане и старик с тростью. Девочка щебетала без умолку. Светлые хвостики подпрыгивали у неё за ушами всякий раз, когда она поворачивалась к деду.
— Дедуль, а мы сегодня пойдём на танцы? Я уже все движения знаю! Ну пожалуйста!
Старик улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз стали глубже.
— Конечно, милая. Только сначала подождём здесь. А потом я тебя отведу.
Девочка тут же начала рассказывать про подруг, про платья с блёстками, про выступление, где она “почти не забыла” поклон. Кирюша слушала и делала вид, что просто смотрит в сторону окна.
  В голосе малышки было столько радости, будто танцы были самым обычным делом на свете. Как завтрак. Как прогулка. Как право, которое никому не надо заслуживать.
 Кирюша вдруг вспомнила Веткино: “В лагере можно и кривляться”. И сразу — зал, смех, Валеркин шаг перед ней, аплодисменты. Там всё было понарошку: марля, бинты, шёпот “раз-два-три”. Но сердце тогда стучало по-настоящему.
Когда подошла очередь, Кирюша протянула карту женщине за стеклом. Та быстро просмотрела бумаги, что-то отметила и вернула ей тонкую справку.
— Всё, можешь идти.
Кирюша направилась к выходу, но у двери оглянулась. Девочка всё ещё подпрыгивала рядом со стариком, а старик вдруг посмотрел прямо на Кирюшу. Их взгляды встретились всего на мгновение. Он будто понял, что она слушала.
Кирюша отвернулась первой.
На улице солнце ударило в глаза. Воздух пах пылью, нагретым асфальтом и сухими листьями — лето ещё держалось, но уже неуверенно.
  Через несколько минут из поликлиники вышли старик и девочка. Он шёл медленно, опираясь на трость, а она кружилась рядом, взмахивая руками, будто уже танцевала. Кирюша стояла у ограды и смотрела им вслед.
  “Просто посмотрю, куда они пойдут”, — сказала она себе.
Это было, конечно, неправда. Но пока Кирюша называла это “просто посмотрю”, идти было легче. И она пошла за ними.
Нога сразу напомнила о себе: после каждого третьего шага приходилось чуть замедляться. Кирюша старалась идти ровно, но всё равно прихрамывала. Ей казалось, что это видно всем — прохожим, водителям, самой девочке впереди, хотя та ни разу не обернулась.
Они перешли улицу и остановились у Дома культуры.
Старик открыл тяжёлую дверь. Девочка влетела внутрь первой, оставив за собой звонкий смех. Старик сел на лавочку у входа, положил обе руки на трость и прикрыл глаза, словно собирался немного передохнуть.
Кирюша осталась на крыльце.
За дверью было то, о чём она думала слишком часто и о чём никому не рассказывала. Даже бабушке. Особенно бабушке: та сразу сказала бы что-нибудь разумное — про здоровье, про осторожность, про то, что надо привыкнуть к новому городу.
Кирюша глубоко вдохнула и толкнула дверь.
Вестибюль встретил её прохладой. На стенах висели старые афиши: выцветшие лица артистов, даты концертов, аккуратные буквы названий. Пахло свежей краской, пылью и старым деревом.
Пол под ногами был гладкий, натёртый. Кирюша невольно посмотрела вниз. На таком полу, наверное, легко скользить — если знать как. Если нога слушается. Если никто не смотрит.
Где-то наверху звучала музыка. Негромкая, плавная, с вальсовым покачиванием. Кирюша остановилась и прислушалась. Её пальцы сами собой сжались на ремешке сумки.

Из зрительного зала вышла уборщица. В одной руке она несла ведро, в другой — швабру. Увидев Кирюшу, женщина прищурилась.
— Ты куда?
Кирюша вздрогнула.
— Скажите, пожалуйста… где здесь танцуют?
— В “Фантазию”, что ли? — голос уборщицы стал мягче.
— Наверное, да.
— Репетиция уже началась. Сменка есть?
— Я не знала, — Кирюша запнулась. — Я новенькая.

Уборщица оглядела её с головы до ног. Кирюша приготовилась услышать: “Тогда нельзя”. Но женщина только махнула шваброй в сторону лестницы.
— Второй этаж. Только тихо. И смотри, чтобы тебя не выгнали.
— Спасибо, — быстро сказала Кирюша.
Она поднялась по лестнице. На середине пролёта колено неприятно кольнуло, и Кирюша ухватилась за перила. Музыка стала громче. Вместе с ней росло и странное чувство внутри: не то страх, не то радость, от которой трудно дышать.

Наверху коридор оказался длинным и почти пустым. Звуки доносились из-за двери в конце. Кирюша подошла ближе.
Дверь была приоткрыта.
В зале вдоль стен тянулись зеркала. В них множились девочки в одинаковых чёрных купальниках и светлых юбках. Они двигались синхронно: шаг, поворот, рука, наклон. Паркет под ними тихо поскрипывал. У окна стояла женщина с прямой спиной и собранными в узел светлыми волосами. Она хлопнула в ладони, и девочки начали связку сначала.
Кирюша забыла, что хотела только посмотреть.
Она смотрела на ноги танцовщиц — лёгкие, быстрые, уверенные. На то, как они поднимались на полупальцы. На то, как свободно разворачивались корпуса. Потом невольно посмотрела на свою ногу и чуть отступила в тень.
И тут Кирюша увидела Ветку.
Только здесь она была не совсем Веткой. Здесь она была Виолеттой: во втором ряду, в чёрном купальнике и светлой юбке, с прямой спиной и острым, собранным лицом. Двигалась она резко и точно, будто каждое движение заранее знало своё место. Будто зал действительно принадлежал ей.
Кирюша не успела спрятаться. Ветка заметила её в зеркале.
На секунду сбилась, потом быстро закончила движение и направилась к двери. Её взгляд сразу стал холодным.
— Ты что здесь забыла? — прошипела она.
Кирюша сглотнула.
— Я просто… посмотреть.
— Посмотреть? — Ветка усмехнулась так, чтобы слышала только она. — В лагере насмотрелась.
— Я не к тебе пришла.
Ветка на секунду перестала улыбаться.
— А сюда просто так не приходят, — сказала она. — Это тебе не клуб, где можно выйти,  покривляться – и все хлопают.
Кирюша опустила глаза. Ей надо было уйти. Развернуться, спуститься по лестнице, выйти на улицу и сделать вид, что ничего не было. Но музыка в зале ещё звучала, и в груди у неё всё дрожало от обиды и желания.
Она подняла голову.
— А если я тоже хочу танцевать?
Слова вышли тихими, но почему-то их услышали все.
Даже Кирюша сама услышала их так ясно, что испугалась: оказывается, это уже было не “посмотреть”.
В зале стало неловко тихо. Несколько девочек повернулись к двери. Музыка оборвалась. Ветка медленно посмотрела на Кирюшу — уже не только зло, но и с каким-то торжеством, будто именно этого ждала.
— Ты? — тихо сказала Ветка. Даже не засмеялась.
Она только опустила взгляд – быстро, почти незаметно. На Кирюшину ногу.
Кирюша заметила.
— После шести пенсионеры приходят, — сказала Ветка. — С ними и танцуй. Там тоже никто никуда не спешит.
  Кирюша почувствовала, как лицо вспыхнуло. Она хотела ответить, но во рту пересохло. Нога вдруг стала чужой, тяжёлой, заметной. Будто все смотрели только на неё.
— Виолетта, что за разговоры во время репетиции?
  К ним подошла хореограф. Светлые волосы были собраны в аккуратный узел, губы сжаты, взгляд строгий. Она остановилась рядом с Веткой и посмотрела сначала на неё, потом на Кирюшу.
— Посторонние в зале мешают занятию, — сказала хореограф.
Она говорила не зло. Даже не сердито. Просто так, как говорят взрослые, у которых все давно разложено по местам: кто в группе, кто за дверью, кто успел, кто опоздал.
Кирюша открыла рот. Сейчас надо было сказать. Просто сказать: “Я хочу попробовать”. Или: “Можно мне записаться?” Или хотя бы: “Я новенькая”.
Хореограф посмотрела на ее кроссовки.
— Для занятий нужна форма, сменная обувь и заявление от родителей. Набор обычно весной, но вопросы записи решаются не во время репетиции.
Вот тут и надо было спросить: “А сейчас нельзя?”
Надо было сделать тот самый шаг.
Но рядом стояла Ветка. За спиной молчали девочки в одинаковых юбках. Колено ныло. И после Веткиного “ты?” Кирюше вдруг стало ясно: если сейчас ей скажут “нет”, это будет уже не понарошку.
— Простите, — выдавила Кирюша.
Хореограф уже повернулась к залу. 
Ветка опустила глаза, будто ей вдруг стало неловко, но тут же подняла подбородок. Посмотрела на Кирюшу спокойно, почти без злости.
“Вот видишь, — будто сказала она без слов. — Здесь не лагерь.  Здесь просто так не хлопают”.
И закрыла дверь.
Музыка за стеной началась снова.
Кирюша осталась в коридоре одна. Несколько секунд она не двигалась. Потом отступила к стене и прислонилась плечом к прохладной краске.
Почему я не сказала?
Ведь в лагере сказала. Там, перед всеми, когда было страшно. Даже вышла первой. Но там были Малой, Длинный, Димка. Там Валерка шептал “раз-два-три” и шагал шире, когда у нее дрогнула нога. Там можно было быть смешной — и все равно не исчезнуть.
А здесь были зеркала. Чужие девочки, Ветка в своём настоящем месте. И  хореограф, которая одним взглядом могла решить, годится Кирюша или нет.
Стоило Ветке произнести это короткое “ты?” — и мечта сразу стала маленькой, неподходящей. Будто Кирюша взяла чужую вещь, а её поймали.
Слеза скатилась по щеке. Кирюша подняла руку, чтобы стереть её, но остановилась. Пусть. Пусть хоть что-то останется от этого дня настоящим.
За дверью хлопнули ладони. Девочки начали сначала. Раз-два-три. Раз-два-три.
Кирюша выпрямилась и пошла к лестнице. Спускаться было легче, чем подниматься, но каждый шаг отдавался тупой болью в колене.
У выхода она остановилась и обернулась. Музыка звучала наверху — глухо, словно из другого мира.
Кирюша не сказала “нет”. Ни себе, ни им.
Она только не сказала “да”.
Пока не сказала.

Лето на вкус
     Кирюша  вышла из Дома культуры и пошла куда глаза глядят. Ноги сами вынесли ее к булочной, куда она когда-то часто заходила с мамой.
В витрине лежали пирожные. Кремовые, слоеные, посыпанные сахарной пудрой. Кирюша долго смотрела на них, как будто выбирала не сладкое, а способ не заплакать снова. Потом достала из кармана несколько монет и купила “Воздушное” – лёгкое, почти невесомое, с белым кремом.
  Ей захотелось спрятаться от города. Не далеко — просто туда, где никто не спросит, почему у нее красные глаза.
Сквер оказался рядом. Под ногами хрустела мелкая галька, перемешанная с кирпичной крошкой. Кирюша шла медленно: после лестницы в Доме культуры колено тянуло сильнее. Деревья смыкались над дорожкой зелёной крышей, и от этого казалось, что музыка наверху наконец отстала.
На скамейках сидели взрослые, дети носились вокруг фонтана, кто-то смеялся. Два пенсионера читали газеты, старушка вязала, на дальней скамейке шепталась влюбленная пара.
Все было обычным. Даже обидно обычным.
   Кирюша нашла свободную скамейку у фонтана, села и положила рядом пакетик с пирожным.
Здесь они когда-то гуляли с мамой. Кирюша помнила её руку — тёплую, крепкую, уверенную. Помнила, как сама тогда почти бежала по дорожке и не думала, слушается нога или нет. 
   Через дорогу, напротив сквера,  виднелась центральная почта, а чуть левее — маленький завод фруктовых вод. В детстве Кирюша страшно завидовала Ветке: ее мама работала там, и Кирюше казалось, что тетя Люба целыми днями пьёт газировку прямо из крана. Грушевую,  лимонную — сколько захочет.
Тогда Ветка казалась почти счастливой. Или Кирюше просто хотелось так думать.
Кирюша посмотрела на заводик и вдруг подумала: может быть, Ветка тоже за что-то держится. За танцы. За свое место в первом ряду, за то, что там ее называют Виолеттой.
От этой мысли легче не стало. Но злиться стало сложнее.
Кирюша осторожно откусила пирожное. Безе хрустнуло  и сразу рассыпалось во рту сладкой пылью. Крем оказался холодным, мягким, таким нежным, что Кирюша неожиданно улыбнулась.
 Крошки посыпались на колени, на жёлтое платье-сафари. Кирюша не стала их сразу стряхивать. Пусть.
  После зеркал, черных купальников и Веткиной прямой спины эти крошки были почти спасением: неровные, смешные, настоящие.
  Когда последний кусочек пирожного растаял во рту, Кирюша открыла глаза. Рот был перепачкан кремом, платье — в  крошках, колено тянуло тупой болью.
Счастливой она себя не почувствовала. Нет.
Но внутри стало чуть тише. И это уже было много.
Кирюша провела пальцем по крошкам на платье и подумала: завтра можно узнать, когда у хореографа приемные часы.
Не пойти. Не записаться. Не сказать “да”.
Просто узнать. Для начала.
А еще завтра нужно будет впервые прийти в новую школу

Сбор
Утром у школы было шумно. Ребята сбивались в кучки, перекрикивались, делились летними новостями и делали вид, что не соскучились.
Кирюша остановилась у ворот и сразу увидела табличку: 8“А”.
Табличку держала девочка с двумя толстыми косами. Стояла она так прямо и серьезно, будто ей доверили не  класс собрать, а принять парад.
— Ты Бойцова? — спросила она, сверившись со списком.
— Бойцова.
— Я Наташа. Комсорг класса. Вставай к нам.
К ним подбежал Валерка с фотоаппаратом на шее. Уже почти добежал —  и вдруг резко свернул к двух дерущимся котам у забора.
— Стоять! — шепнул он котам и щелкнул затвором.
Коты, конечно, стоять не стали. Один шарахнулся под куст, второй с воплем перемахнул через ограду. Валерка попятился, ловя кадр, и едва не снес Наташину табличку.
— Квасов? — строго спросила Наташа.
— А что сразу Квасов?.
— Потому что ты в списке. И потому что уже чуть не разнес восьмой “А”.
— Я фиксировал школьную жизнь.
— Вот и фиксируй, — сказала Наташа. — Будешь снимать мероприятия.
— Я подумаю, — важно произнес Валерка.

К ребятам подошёл Александр Сергеевич — “Марк”. В лагере он казался почти своим, а у школы снова стал учителем: рубашка застегнула на все пуговицы, взгляд внимательный.
— Ребята, вы уже знаете, что рядом строится новый микрорайон?
— Знаем-знаем, — выкрикнул Малой. — Там кран здоровенный.
— Смоловский, кран обсудим отдельно, — улыбнулся Марк. — Сейчас про школу.
   Малой развел руками: молчу-молчу!
— Из-за новых учеников кабинетов пока не хватает. Поэтому первую четверть наш класс учится во вторую смену.
 Дети недоуменно переглянулись, а затем раздались недовольные возгласы:
— У-у-у! — дружно протянул класс.
— А после осенних каникул? — спросила Наташа.
— После осенних каникул  во вторую смену уйдет восьмой “Б”. После зимних  — седьмые. Мы первые, потому что самые сознательные.
— А давайте всегда во вторую, — оживился Валерка. — Красота же. Выспался, поел, опять выспался — и в школу.
— Квас, ты сбрендил? — Длинный толкнул приятеля в бок локтем.
— Вы что, не понимаете? Это же так здорово, — недоумевал Валерка, — хоть выспимся.
— Квасов, дай договорю, — попросил математик, — а потом вы обсудите, хорошо это или плохо.
Марк назвал номер кабинета, напомнил про сменку, дневники и собрание для родителей. Потом заглянул в листок и вдруг улыбнулся.
— И еще одно. К двадцать девятому октября в Доме культуры готовят школьный танцевальный конкурс. Можно выступать одному, парой или группой. От класса нужна заявка. Есть желающие?
Ребята, не сговариваясь,  повернули головы к Ветке.
Та стояла, скрестив руки на груди.
Услышала про конкурс — и сразу выпрямилась.
— Я готова, — сказала она.
Кирюша опустила глаза. Вчерашний коридор Дома культуры тут же вернулся: зеркала, чужие юбки, Веткино короткое “Ты?”.
Она обещала себе только узнать. Не записываться. Не говорить “да”.
Но рука почему-то поднялась сама. Не высоко — так, что сначала ее заметил только Валерка.
— Бойцова? — спросил Марк.
Кирюша хотела сказать: “Я просто…”
И не сказала.
— Я хочу танцевать!
Ветка фыркнула.
— Ну-ну, плясунья.
Сказала негромко, но рядом услышали. Длинный прыснул, тут же сделал вид, что кашляет.
Кирюша почувствовала, как к щекам подступает жар. Но руку не опустила.
Марк уже собирался что-то записать, но Кирюша вдруг вспомнила лагерь: марлевые юбки, Валеркин шепот “раз-два-три”, Длинного с шеей журавля и Малого, который тонул под музыку.
Там она смогла выйти не одна.
— А почему бы нам всем классом не станцевать? — проговорила Кирюша.
На секунду стало тихо. Потом кто-то прыснул. Длинный посмотрел на Малого, Малой — на Валерку. Димка поправил очки и почему-то покраснел.
— Ты что, ку-ку? — Валерка покрутил пальцем у виска. Слишком быстро, слишком громко.
— А что я такого сказала? Мы же уже танцевали.
— Это в лагере было. Там у всех крыша потекла.
— Значит, у тебя особенно сильно.
Длинный хохотнул, Валерка сразу насупился.
— Не-е, это без меня.
— Ну и пожалуйста, — Кирюша пожала плечами. — Не очень-то и хотелось.

После сбора Кирюша свернула к “Железке” — так называли магазин по соседству со школой.
У входа пахло горячим хлебом. Так сильно, что Кирюша остановилась и вдохнула поглубже. После школьного двора, Веткиного “плясунья” и Валеркиного “без меня” этот запах был почти как спасение.
Внутри звякали монеты, скрипела очередь, за прилавком перекладывали батоны. Кирюша встала за женщиной с авоськой и стала смотреть на полки, будто консервы и крупы могли подсказать, что делать дальше.
Дверь хлопнула. В магазин вошел Валерка.
Кирюша сразу отвернулась к полкам.
— Тебе чего?
— Хлеба.
— А я думала, настроение мне испортить.
— Хлеб дешевле, — сказал Валерка.
Она хотела улыбнуться. Почти получилось.
Валерка встал рядом. Слишком рядом для обычной очереди и слишком далеко, чтобы это можно было назвать примирением. Он молчал и крутил пуговицу на куртке. Кирюша делала вид, что изучает банки с килькой.
   Наконец, подошла Кирюшина очередь. Кассирша, пожилая женщина с добрыми глазами, приветливо улыбнулась девочке.
— Один белый, — проговорила Кирюша.
— А мне черный, — добавил Валерка, и его голос прозвучал неожиданно мягко, будто он пытался смягчить напряжение между ними.
   Продавщица  протянула батон белого Кирюше. Кирюша взяла свежий горячий хлеб и быстро вышла на улицу, не оглядываясь назад. В кармане тихо звякнули монеты, оставшиеся после покупки. Она шла по знакомой дороге домой. Пройдя несколько шагов, Кирюша замедлилась и, обернувшись, увидела, как Валерка выходит из магазина.
Валерка догнал её уже у угла. Постоял рядом, потом вдруг протянул мизинец.
— Мир?
  Кирюша посмотрела на его руку. И на секунду перед ней оказался не долговязый Квасов с фотоаппаратом, а тот самый соседский мальчишка, который когда-то точно также мирился после драки из-за совка.
— Мир, — улыбнулась Кирюша. И зацепила его мизинец своим.
Они расцепили пальцы. Кирюша поправила батон под мышкой. Валерка посмотрел на него, потом на дорогу, потом снова на Кирюшу.
— Ты на лодке когда-нибудь каталась?
— Нет.
— А хочешь?
— Сейчас?
— А что? Погода хорошая. Пока тепло.
Кирюша посмотрела в сторону дома. Бабушка, конечно, ждала хлеб. И вообще так не делалось: после сбора. с батоном, вдруг на лодку.
— Только недолго, — сказала она.
Валерка сразу просиял.
— Недолго — это моя специальность.
— Врешь.
— Ну да.

Почти КМС
До парка дошли быстро. У центрального входа Кирюша перехватила батон поудобнее и посмотрела вниз. Широкая аллея уходила между деревьями к реке. К лодочной станции вёл длинный спуск. Они пошли вниз, постепенно оставляя за спиной шум улицы. Между деревьями уже поблёскивала Пахра.
— Долго ещё? — спросила Кирюша.
— Почти пришли.
Внизу показались деревянные мостки. Пахло тиной, мокрыми досками и речной прохладой. У берега покачивалось несколько лодок. Самая дальняя — облупленная, с зелёными потёками на борту — выглядела так, будто её забыли здесь ещё прошлым летом.
— Вода-то небось холодная, — поёжилась Кирюша.
— Да что нам вода? — Валерка махнул рукой.
У будки он сунул руку в карман.
— Два билета.
Лодочник оторвал два талончика и протянул их Валерке.
— Залог?
Валерка посмотрел на Кирюшу, потом снял с руки часы.
— Эти подойдут?
Лодочник повертел их в пальцах и положил возле окошка.
— Подойдут. Только далеко не заплывайте.
Он кивнул на крайнюю лодку.
Кирюша посмотрела на неё с сомнением.
— Эта шлюпка видала и получше времена.
— Зато с характером.
— Валер, а ты грести-то умеешь?
— А то.
— Только учти: я плавать не умею.
— Я почти КМС по плаванию.
— Чего?
— Кандидат в мастера спорта.
— Ну ты прям местный чемпион.
Кирюша осторожно забралась в лодку. Та качнулась, скрипнула и ткнулась боком в мосток.
— Тихо ты!
— Это она от радости.
Валерка сел следом. Под ногами что-то влажно хлюпнуло.
— Там вода, что ли?
Он посмотрел вниз.
— Немного. Наверное, натекло.
— Хорошее начало.
Валерка оттолкнулся веслом, и лодка медленно отошла от мостков.
Некоторое время он грёб молча. Потом спросил:
— Слушай, а зачем тебе вообще этот конкурс?
Кирюша насупилась.
— Неважно.
— Ну и не говори.
Она покосилась на него и всё-таки начала:
— Это ещё из детского сада. Мы с Веткой танец репетировали. У неё сразу всё получалось: шаг, поворот, улыбка. А я всё время сбивалась. Но танцевать всё равно ужасно хотела.
— А потом?
— А потом меня поставили в другой танец. С Лёшкой Сопливым.
Валерка перестал грести.
— Его правда так звали?
— Нет. Но очень подходило.
Он хмыкнул.
— У Ветки на празднике была белая юбка с красной лентой, кофточка с вышивкой и венок. Она крутилась, а ленты за ней летели. А мы изображали медсестёр. Белые фартуки, повязки на лбу.
— И ты из-за этого бросила?
— Не из-за этого. Предки развелись. Мы переехали. Мама потом замуж вышла. Я как-то… постеснялась сказать, что хочу на танцы. А потом меня в физматшколу перевели.
Валерка помолчал.
— Значит, тот мужик тебе не родной отец?
— Отчим.
— Нормальный?
— Хороший, — слишком быстро ответила Кирюша. — Мне с ним даже проще, чем с мамой.
Валерка снова взялся за вёсла.
— Всё равно отмазки.
— Чего?
— Хочешь танцевать — иди и танцуй.
Кирюша вспыхнула:
— Легко тебе говорить. Сам ходишь с фотоаппаратом, щёлкаешь котов и делаешь вид, что это просто так.
Весло резко скребнуло по воде.
Валерка отвернулся.
— Я не делаю вид.
— Делаешь.
— Тебе-то откуда знать?
— Вижу.
Он уже открыл рот, но лодка вдруг стукнулась днищем обо что-то под водой.
Кирюша схватилась за борт.
— Что это?
— Коряга, наверное.
Валерка оттолкнулся веслом.
— Всё нормально.
— Ты уже один раз это говорил.
Через несколько минут Кирюша переставила затёкшую ногу и почувствовала холод.
У кроссовка расползалась тёмная лужица.
— Валер…
— Чего?
— По-моему, воды стало больше.
Он посмотрел вниз.
На этот раз спорить не стал.
— Так. Спокойно.
— Мы тонем?!
— Не тонем.
— А это тогда что?
Валерка резко развернул лодку к берегу.
— До берега недалеко.
Он налёг на вёсла. Лодка шла всё тяжелее. Вода уже плескалась вокруг ног.
Одно весло выскочило из уключины.
— Валер!
— Всё нормально!
— Очень похоже!
До берега оставалось несколько метров. Лодка ткнулась носом в илистую отмель.
Валерка первым спрыгнул в воду.
— Ух ты ж… холодная!
Вода доходила почти до пояса. Он повернулся к Кирюше и протянул руку.
— Давай.
Она побледнела.
— Я же плавать не умею.
— Тут по дну можно. Держись за меня.
Кирюша вцепилась в его руку, потом для надёжности ухватилась и за плечо.
— Только не отпускай.
— Не отпущу.
Через несколько шагов вода стала мельче. Они выбрались на берег.
Кирюша тяжело дышала.
— Вот тебе и почти КМС.
— Зато все живы.
Она уже хотела опуститься на траву, но вдруг оглянулась.
Лодку медленно разворачивало у отмели.
— Валер.
— Чего?
— А лодка?
Он тоже посмотрел назад.
— Сейчас притащим.
— До станции?
— А что делать?
Кирюша кивнула на его пустое запястье.
— Часы жалко?
— Конечно.
Она посмотрела на него.
— Врёшь.
— Ну да.
Валерка снова забрёл в воду и поймал лодку за носовую верёвку.
— Ты стой на берегу.
— Ещё чего.
— Ты плавать не умеешь.
— Здесь по колено.
Кирюша сняла кроссовки и пошла вдоль кромки воды рядом с ним.
Лодка ещё держалась на плаву, хотя внутри плескалась вода. Валерка тянул её за верёвку по мелководью, а Кирюша отталкивала от берега, когда днище садилось на ил.
Через несколько метров она вдруг остановилась.
— Батон!
— Что?
— Батон!
На дне лодки плавал размокший бумажный свёрток.
Кирюша полезла за ним и вытащила то, что осталось от хлеба. Бумага расползлась в руках. Батон был мокрый, приплюснутый и жалкий.
— Бабушка меня убьёт.
— За хлеб?
— За хлеб. За платье. За то, что я мокрая. За всё сразу.
— Про лодку можешь не рассказывать.
— Ага. Скажу, что просто решила искупаться вместе с батоном.
До станции добрались не скоро.
Лодочник увидел их ещё издали и вышел на мостки.
— Это чего вы там устроили?
— Она течёт, — сказал Валерка.
— Сама?
— С самого начала вода была. Потом обо что-то стукнулись, и больше стало.
Лодочник нахмурился, подтянул лодку и заглянул внутрь.
— Подержи.
Он присел у борта, провёл рукой по днищу.
— Ага… По старому шву пошла.
Кирюша насторожилась:
— Это мы?
— Не вы. Доски рассохлись.
Лодочник выпрямился и недовольно посмотрел на лодку.
— На берег её теперь.
Потом перевёл взгляд на мокрых ребят.
— Хорошо хоть далеко не ушли.
Он вернулся в будку и принёс Валеркины часы.
— На. И хватит с вас сегодня мореплавания.
Валерка надел часы.
— Есть, товарищ адмирал.
Кирюша толкнула его локтем.
И тут с неба упала тяжёлая капля.
Потом вторая.
Через минуту хлынул дождь.
Кирюша подняла голову.
— Ну всё. Для полного счастья.
— Может, быстро кончится.
Дождь тут же усилился.
— Ага. Послушался тебя.
Они побежали вверх от станции.
Долго Кирюша не выдержала. Мокрый кроссовок натёр ногу, и вскоре она начала прихрамывать.
Валерка заметил.
— Больно?
— Нет.
— Ты хромаешь.
— И что?
— Бери меня под руку.
Кирюша покосилась на него.
— Только не воображай.
— Даже не начал.
Она взяла его под руку.
Они пошли медленнее. Вода хлюпала в кроссовках, дождь стучал по листьям, платье липло к ногам.
Кирюша посмотрела на размокший батон.
— Если бабушка уже дома, мне конец.
— Другой купим.
— Сначала бы до дома дойти.
— Дойдём.
— Это ты как почти КМС обещаешь?
— Как капитан.
— Плохой капитан.
— Зато надёжный.
Кирюша фыркнула.
Дождь лил всё сильнее, нога ныла, а батон окончательно превратился в мокрый ком. Но под руку с Валеркой идти почему-то было легче.

Глава. Тепло чужого дома
К тому времени, когда они выбрались из парка, Кирюша уже дрожала.
— Я к бабушке, — сказала она.
— В таком виде?
— А что?
— Ничего. Пойдём ко мне сначала. Переоденешься, высохнешь.
— А потом бабушка увидит меня в твоих штанах и вообще всё поймёт.
— Лучше в моих штанах, чем с температурой.
Кирюша хотела возразить, но промолчала.
До бабушкиного дома всё равно было рукой подать.
Они вошли в жёлтую пятиэтажку. В подъезде пахло сыростью, краской и чем-то жареным с верхних этажей.
Валерка снял с шеи ключ на верёвочке и открыл дверь.
За ней тянулся знакомый Кирюше коридор.
Когда-то это была коммунальная квартира. За первой дверью справа жила семья Валерки, за следующей — Кирюша с родителями. Напротив жили её бабушка с дедушкой.
Теперь вся квартира принадлежала Квасовым.
Кирюша задержала взгляд на второй двери справа.
— Чего? — спросил Валерка.
— Ничего.
Он не стал спрашивать.
В квартире было тихо.
— Мамка на работе. Отец, наверное, в гараже.
Валерка открыл шифоньер, достал спортивные штаны, олимпийку и футболку.
— Держи.
Кирюша взяла одежду.
— А ты что будешь носить, если я всё это заберу?
— Потом вернёшь.
— Я вообще-то собиралась.
— Можешь в ванной переодеться. Не боись, подглядывать не буду.
— А я и не боюсь.
— Конечно.
Кирюша показала ему язык и ушла в ванную.
Через минуту высунулась обратно:
— Валер!
— Ну?
— Фен есть?
— Ща гляну.
Он нашёл фен у матери и передал ей через дверь.
Когда Кирюша вернулась, рукава олимпийки закрывали ей почти половину ладоней, а штаны пришлось подвернуть.
Валерка оглядел её.
— Красота.
— Молчи.
— Я ничего.
— У тебя всё на лице написано.
Пока он возился с мокрыми вещами, Кирюша прошла в комнату.
Здесь многое осталось таким, каким она помнила.
Та же салатовая стена. Тот же книжный шкаф. Почти на тех же местах — фотографии.
Только самих фотографий стало больше.
Вот тётя Марина в балетной пачке. Рядом — свадебный снимок. Дальше маленький Валерка на велосипеде, Валерка в школьной форме.
Кирюша подошла ближе.
На новых снимках он был уже постарше.
На одном стоял с фотоаппаратом. На другом — в пионерской форме. На третьем танцевал.
Кирюша улыбнулась.
Рядом висела ещё одна фотография: Валерка в плавках, с медалью на шее и грамотой в руке.
— Вот ведь…
Значит, про плавание он не совсем наврал.
В углу стоял книжный шкаф. Между толстыми томами Кирюша заметила тонкую книгу.
«Основы классического танца».
Она достала её и раскрыла.
На странице были нарисованы положения рук.
Кирюша поставила книгу на полку, выпрямилась и попробовала повторить: руки перед собой, потом в стороны, выше…
— Неплохо.
Она вздрогнула и резко опустила руки.
В дверях стоял Валерка.
— Ты чего подкрадываешься?
— Я вообще-то вошёл нормально.
— Давно стоишь?
— Достаточно.
Кирюша закрыла книгу.
— Между прочим, у тебя локти на фотографии кривые.
— Где?
Она кивнула на снимок с танцем.
— Там.
Валерка нахмурился.
— Маленький был.
— Ага.
— Чего «ага»?
— Ничего.
Он понял, что она нарочно его дразнит.
— Пацаны не танцуют.
— Конечно.
— Я серьёзно.
— А я и не спорю.
Кирюша снова открыла книгу.
— Дашь почитать?
— Зачем?
— Читать буду.
— Очень смешно.
— Ну дашь?
Валерка пожал плечами.
— Бери.
Кирюша прижала книгу к груди.
— Спасибо.
— Пошли. Чайник вскипел.
На кухне Валерка добавил кипяток в старую заварку и разлил чай по чашкам.
Кирюша обхватила чашку ладонями.
— Хорошо…
— Согрелась?
— Немного.
Валерка открыл холодильник.
На полке лежали колбаса, масло, кусок сыра. В дальнем углу стояла литровая банка с чем-то тёмно-фиолетовым.
— Смородину будешь?
Кирюша оживилась.
— Варенье?
— Не совсем. С сахаром перетёртая.
— Давай.
Он поставил банку на стол.
Кирюша попробовала ложечку.
— Вкусная. Тётя Марина делает?
— Мамка? Смеёшься? Она банки вообще не закрывает.
— Тогда дедушка?
— Почти. Марь Ванна над нами живёт, помнишь?
Кирюша задумалась.
— Смутно.
— Дед ей помогает по хозяйству, а она его вареньями и соленьями снабжает.
Кирюша попробовала ещё ложку.
— А моя бабушка из зелёного крыжовника варит. С вишнёвыми листьями. Изумрудное называется.
— Вкусное?
— Очень.
— А я откуда знаю?
— Будешь у нас в гостях — попробуешь.
Валерка посмотрел на неё.
— Ты меня в гости приглашаешь?
Кирюша на секунду растерялась.
— Почему бы и нет?
Она снова уткнулась в чашку.
Валерка улыбнулся и ничего не сказал.
Кирюша положила рядом книгу и принялась листать.
— Тут вообще всё по порядку написано.
— Конечно.
— Вот смотри…
— Кир, ты её домой взяла читать или мне пересказывать?
Она посмотрела на него поверх книги.
— Между прочим, полезно.
— Мне-то зачем?
— Чтобы на фотографиях локти не были кривые.
— Всё, больше книгу не дам.
Кирюша рассмеялась.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь.
Послышались тяжёлые шаги.
Валерка сразу перестал улыбаться.
— Отец.
Из коридора донеслось:
— Валерка!
— Чего?
— Вместо того чтобы балду гонять, лучше бы в гараже помог.
Валерка вышел из кухни.
— Я занят был.
— Чем это?
— Тонущую соседку спасал.
Отец хмыкнул.
— Опять врёшь.
Кирюша выглянула в коридор.
— Не врёт.
Мужчина повернулся к ней.
Несколько секунд он просто смотрел.
— Кирюшка? Ё-моё… Ты, что ли?
— Здравствуйте, дядь Жор.
От него пахнуло табаком и перегаром.
— Какими судьбами?
— Я сейчас у бабушки живу. А мы с Валеркой теперь одноклассники.
Отец посмотрел на сына.
— Так чего там про спасение?
Кирюша кивнула.
— Правда. Лодка потекла. Я плавать не умею. Валерка меня до берега довёл.
Валерка вдруг заинтересовался половицей под ногами.
Отец снова посмотрел на него.
— Ну надо же.
И больше ничего не сказал.
Кирюша заметила, как Валерка едва заметно пожал плечами.
— А мать твоя где? — спросил отец.
— Уехала.
Кирюша взглянула на часы в коридоре.
— Ой. Мне правда пора. Бабушка уже наверняка дома.
— Ну ты… Кирюшка… Это самое… заходи, если чего.
— Спасибо.
— Пап, хорош, — пробормотал Валерка.
Он увёл Кирюшу обратно в комнату. Её мокрые вещи лежали в тазу.
— До завтра всё равно не высохнут, — сказал Валерка. — Иди в моём. Потом занесёшь.
— А вещи?
Он нашёл тряпичную сумку и сложил их туда.
Кирюша взяла пакет одной рукой, книгу — другой.
— Батон только жалко.
На столе в кухне лежал размокший свёрток, который они всё-таки притащили с собой.
Валерка посмотрел на него.
— Может, скажешь, что такой продали?
— Конечно. А бабушка родилась вчера.
Он проводил её до двери.
— Тебя проводить?
— Валер, дом напротив.
— Ну мало ли.
— Я уже один раз сегодня чуть не утонула. На сегодня хватит.
— Точно?
— Точно.
Кирюша вышла на лестничную площадку, потом обернулась.
— Спасибо.
— За что?
Она подумала.
— За всё.
— Пожалуйста.
— И не воображай.
— Даже не начал.
Кирюша улыбнулась и побежала вниз. Дождь уже почти закончился. с крыш еще капало, в лужах дрожали окна.
До бабушкиного дома было совсем близко.
Кирюша перехватила сумку с мокрым платьем и посмотрела на себя: огромная Валеркина олимпийка, подвернутые штаны, под мышкой — то, что осталось от батона.
Вот теперь стало страшнее, чем в лодке. Она замедлила шаг. Про лодку бабушке лучше не рассказывать. Про Валерку — тем более.
Оставалась одна проблема. Что сказать про одежду?
Кирюша посмотрела на чужой длинный рукав.
— Ромка, — пробормотала она себе под нос. — Прости.

Основы классического танца
Екатерина Алексеевна сидела у кухонного окна. Чай в чашке давно остыл. Рядом с блюдцем стоял пузырёк валерианы, а на коленях лежало брошенное вязание. За последний час бабушка несколько раз бралась за спицы и каждый раз откладывала их.
Во дворе зажглись фонари. Кирюши всё не было. Екатерина Алексеевна снова посмотрела на часы.
И тут в прихожей хлопнула дверь.
— Бабуль!
Она вскочила так быстро, что клубок покатился по полу.
Кирюша стояла в коридоре в огромной олимпийке и подвёрнутых спортивных штанах. В одной руке — сумка, в другой — книгу. под мышкой она держала размокший батон.
Екатерина Алексеевна остановилась.
— Ну наконец-то! Где тебя черти носили?
— Так получилось.
— «Так получилось»! Хоть бы позвонила!
— Я хотела. Автомат возле парка не работает.
— Конечно.
Бабушка оглядела её с головы до ног.
— А это ещё что на тебе?
Кирюша почувствовала, как вспыхивают щеки. Вот и пригодилась придуманная по дороге версия.
— Ромкино.
— Какого Ромки?
— Моего. Мама мне с вещами положила.
— И зачем ты в его одежду переоделась?
— Промокла.
Екатерина Алексеевна прищурилась.
— Где?
— Бабуль, ну потом, а? Я ужасно есть хочу.
— Кира.
— Правда потом. Я сейчас что угодно съем. Даже солянку.
Бабушка ещё несколько секунд смотрела на неё.
— Руки мой.
Кирюша облегчённо выдохнула и скрылась в ванной.
Пакет с мокрой одеждой она поставила за дверь. Книгу на всякий случай сунула под олимпийку и отнесла в свою комнату.
Размокший батон пришлось оставить на кухне.
Екатерина Алексеевна обнаружила его почти сразу.
— Это что?
Кирюша выглянула из ванной.
— Батон.
— Я вижу, что не селёдка. Почему он мокрый?
— Дождь.
— Под дождём он у тебя плавал?
— Почти.
Бабушка тяжело вздохнула.
— Садись уже. Пока рыба совсем не остыла.
Через несколько минут Кирюша сидела за столом и ела картофельное пюре с жареным карпом.
— Та-а-ак вкусно.
— Остыло всё.
— Всё равно вкусно.
Кирюша отправила в рот ещё кусок рыбы.
Екатерина Алексеевна снова взяла спицы, но вязала медленно и то и дело поглядывала на внучку.
Кирюша долго молчала.
Потом вдруг спросила:
— Бабушка…
— М-м?
— А ты Квасовых хорошо знаешь?
Спицы остановились.
— Каких ещё Квасовых?
— Ну, соседи бывшие, по коммуналке.
Екатерина Алексеевна подняла глаза.
— А зачем они тебе понадобились?
— Просто.
— Кира.
— Ну он же мой одноклассник. Я тебе разве не говорила?
— Валерка Квасов?
— Ну да.
— Он же старше тебя.
— Его на второй год оставили.
Бабушка отложила вязание.
— Час от часу не легче.
— А что такого?
— Второгодник.
Кирюша перестала жевать.
— И что?
— Ничего. Просто интересно, других мальчиков в классе нет?
— Есть.
— Нормальных?
Кирюша нахмурилась.
— А что значит «нормальных»?
— Из приличной семьи. Воспитанных. Учится хорошо. Родители…
— То есть если родители не такие, человек сразу ненормальный?
Екатерина Алексеевна посмотрела на неё внимательнее.
— Ты чего его защищаешь?
— Я не защищаю.
— Очень похоже.
Кирюша уткнулась в тарелку.
— Просто глупость какая-то.
— Что глупость?
— Судить человека по его родителям.
Несколько секунд было слышно только, как тикают настенные часы.
Екатерина Алексеевна первой отвела взгляд.
— Я тебя прошу только голову не терять.
— Я её и не теряю.
— Хорошо бы.
Бабушка снова взялась за спицы.
— Вот с Юлей Королёвой почему не подружишься? Хорошая девочка, семья приличная.
Кирюша скривилась.
— Ничего она не хорошая.
— А кто хороший?
— Димка хороший.
— Это ещё кто?
— Из нашего класса. Тихий. На пианино играет.
Бабушка усмехнулась.
— Приехала называется. Не успела в школу пойти — уже Валерка, Димка…
— Бабушка!
— Молчу, молчу.
Кирюша подозрительно посмотрела на неё.
В уголках бабушкиных губ мелькнула улыбка.
— Лучше скажи, — произнесла Екатерина Алексеевна, — в Дом культуры со мной пойдёшь?
— Зачем?
— Сегодня на работе два билета дали. На спектакль.
Кирюша сразу оживилась.
— Правда?
— Нет, я решила тебя обмануть.
— Бабуль!
— Лежат в комнате, на комоде.
— Конечно пойду!
— Тогда договорились.
Кирюша снова принялась за пюре.
Екатерина Алексеевна вязала. Спицы тихо постукивали друг о друга, и кухня понемногу возвращалась к своему обычному вечернему спокойствию.
После ужина Кирюша отнесла тарелку к раковине и ушла в комнату.
На кровати лежала книга, которую она спрятала от бабушки.
«Основы классического танца».
Кирюша взяла её в руки.
Из кухни донёсся голос:
— Кира!
Она вздрогнула и тут же сунула книгу под подушку.
— Что?
— Купи завтра хлеб!
Кирюша рассмеялась.
— Куплю!
Она дождалась, пока бабушкины спицы снова застучат на кухне, достала книгу и раскрыла её. На странице были нарисованы положения рук.
Кирюша встала перед зеркалом. Выпрямила спину. Подняла руки перед собой, потом медленно развела их в стороны. На этот раз никто не вошёл.

Белый танец
После Кирюшиного ухода Валерка ещё немного побродил по комнате. Потом придвинул к шкафу стул, забрался на него и стащил с антресолей старый фотоальбом.
Обложка потрескалась по краям. Между страницами кое-где торчали уголки снимков.
Валерка уселся на диван и принялся листать.
Вот мама — совсем молодая, в танцевальном платье, с поднятыми руками. Вот они с отцом на свадьбе. Отец ещё без усов, мама смеётся и щурится от солнца.
Дальше пошли детские фотографии.
Валерка в трусах сидит в тазу. Валерка верхом на деревянной лошадке. Валерка с дедом.
Он перевернул страницу и остановился.
На снимке были двое малышей. Светловолосая девчонка держала его за руку и смеялась прямо в объектив.
Кирка.
Валерка усмехнулся.
И вдруг вспомнил.
Ему исполнилось семь.
Посреди комнаты стоял круглый стол под белой скатертью. На нём теснились тарелки с колбасой, солёными огурцами, конфетами, бутылки лимонада и начатая бутылка водки. В самом центре красовался бисквитный торт с семью свечками.
Воск уже стекал на крем.
— Дуй давай! — сказал отец. — Чего ждёшь?
— Подожди! — возмутилась Кирюша. — Желание сначала!
Она сидела рядом с Валеркой, белобрысая, растрёпанная после «Весёлой охоты». Одна нога была забинтована.
— Загадал? — спросила она.
— Ага.
— Теперь дуй.
Валерка набрал побольше воздуха и задул свечи разом.
— Все! — закричала Кирюша и захлопала в ладоши.
В комнату вошёл дед.
— А именинника поздравлять будут или без меня всё съедят?
— Деда!
Валерка сорвался со стула.
Дед держал за спиной кожаный футляр.
— Семь лет — возраст серьёзный. Пора технику осваивать.
Он протянул подарок.
Валерка раскрыл футляр и замер.
— Фотоаппарат?!
— А ты чего ожидал? Коня?
Валерка схватил фотоаппарат обеими руками.
— Я как ты буду! Фотографом!
Он тут же навёл объектив на Кирюшу.
— Кирка, не двигайся!
— А я и не двигаюсь!
Отец хмыкнул.
— Фотографом ещё чего.
Валерка опустил аппарат.
— А что?
— Ничего.
Отец забрал фотоаппарат из его рук, повертел, посмотрел на объектив и положил на стол.
— Сломаешь ещё. Потом наснимаешься.
Дед посмотрел на зятя, но ничего не сказал.
Мама тоже промолчала. Только взяла со стола бокал и отпила шампанского.
На несколько секунд стало совсем тихо.
Потом она поднялась.
— Ну вас.
Подошла к радиоприёмнику и стала крутить ручку.
Из динамика донёсся голос диктора. Объявили Людмилу Сенчину — «Белый танец».
Мама сразу обернулась.
— Жор, пойдём.
— Куда?
— Танцевать.
— Марин…
— Ну Жор.
Она протянула ему руку.
Отец покачал головой, но всё-таки встал.
— Уговорила.
Места между столом и диваном было мало. Отец едва не задел стул, мама засмеялась и потянула его на себя.
Кирюша смотрела во все глаза.
— Красиво…
Мама сделала поворот.
Кирюша захлопала.
— Я тоже так хочу!
— Так танцуй, — сказал Валерка.
Она сразу посмотрела на забинтованную ногу.
— Не могу.
— Сейчас не можешь, — поправил дед.
Кирюша подняла на него глаза.
— А потом?
— А потом кто знает.
— Я знаю, — сказала она. — Всё равно не получится.
Дед встал перед ней и церемонно поклонился.
— Разрешите пригласить?
Кирюша прыснула.
— Я же хромаю.
— А я старый. Значит, квиты.
— Ты не старый!
— Тем более. Идём.
Он протянул руку.
Кирюша ещё секунду сомневалась, потом ухватилась за неё и осторожно поднялась.
— Только медленно.
— Командуй.
Она сделала шаг.
Потом ещё один.
Дед придерживал её за обе руки, а Кирюша старательно переставляла ноги в такт музыке. Один раз сбилась, наступила ему на ботинок и сама же расхохоталась.
— Я тебя раздавила!
— Терплю ради искусства.
Она попробовала повернуться.
Чуть не потеряла равновесие, но дед удержал.
— Получается! — закричала Кирюша.
— А ты сомневалась.
Валерка смотрел на них и смеялся.
Потом музыка закончилась.
Кирюша ещё немного постояла, держась за дедову руку.
— Вот когда нога пройдёт, — сказала она, — я научусь по-настоящему.
— Договорились, — ответил дед.
Позже отец уснул на диване. Мама уносила грязные тарелки на общую кухню. Дед засобирался домой.
А Валерка притащил из коридора стул.
— Кир, пошли мультики смотреть.
— «Спокойной ночи» уже?
— Сейчас будет.
Они утащили стул в комнату Бойцовых и уселись перед телевизором.
Валерка перевернул страницу альбома.
На следующей фотографии Кирюша снова была маленькой. Сидела рядом с ним и держала в руке конфету.
Он ещё раз посмотрел на снимок.
«Вот когда нога пройдёт, я научусь по-настоящему».
Столько лет прошло, а она, оказывается, не забыла.
Валерка закрыл альбом.


Часть 6
 Пугливый кот и вредная старуха
Будильник зазвонил в пять утра.
Кирюша нащупала его рукой и прижала кнопку.
Тишина.
Она закрыла глаза.
Полежала немного.
Открыла снова.
— Ну и зачем я так рано встала?..
За окном только начинало светать. Комната была прохладной, бабушка ещё спала. На стуле лежали приготовленные с вечера вещи, а возле кровати — книга, которую Кирюша принесла от Валерки.
«Основы классического танца».
Она посмотрела на неё.
Потом на часы.
Спать почему-то уже не хотелось.
Кирюша натянула спортивные штаны, футболку, взяла книгу и тихонько вышла из квартиры.
На общей лоджии второго этажа было прохладно. Во дворе стояла утренняя тишина: ни машин, ни детских голосов, только где-то далеко грохнул первый поезд.
Кирюша положила книгу на подоконник и раскрыла на заложенной странице.
На рисунке девушка стояла прямо, руки округлены перед собой.
Кирюша посмотрела на неё, потом на собственное отражение в тёмном стекле.
Выпрямила спину.
Подняла руки.
— Так…
Правое плечо снова оказалось чуть выше.
Она опустила его.
Теперь левое.
— Да что ж такое.
Возле стены что-то зашуршало.
Кирюша замерла.
Из-за старого ящика выглядывал кот — серый, пушистый, с белой грудкой. Он смотрел на неё огромными зелёными глазами.
— Ты откуда взялся?
Кот не ответил.
Кирюша присела.
— Кис-кис.
Он попятился.
— Да не бойся ты. Я котов не ем.
Она осторожно протянула руку.
Кот прижал уши.
— Ладно. Не хочешь — не надо.
Кирюша снова вернулась к книге. Поставила одну руку на перила и медленно отвела ногу в сторону.
Колено неприятно потянуло.
Она тут же вернула ногу обратно.
— Хорошо. Без этого.
Подняла руки.
Раз.
Два.
Три…
В носу вдруг защекотало.
— Апчхи!
Кот подпрыгнул на месте.
— Ой. Прости.
Он уже собрался бежать, когда за дверью послышался звонкий лай.
Кот метнулся на перила.
Дверь лоджии распахнулась.
На пороге появилась Юлька в спортивном костюме. На поводке рвалась вперёд маленькая рыжая собачка.
— Тихо ты! — Юлька натянула поводок.
Собачка заметила кота и залаяла ещё громче.
Тот одним прыжком перебрался на козырёк над подъездом.
— Ну вот, — сказала Кирюша. — Спугнула.
Юлька только теперь заметила её.
— А ты чего здесь?
— Стою.
— В пять утра?
— Уже не пять.
Юлька посмотрела на раскрытую книгу.
— А-а.
Кирюша сразу её закрыла.
— Что «а»?
— Ничего.
— Тогда чего смотришь?
— Да пожалуйста.
Юлька поправила хвост и потянула собаку к выходу.
Следом на лоджию вышел высокий мужчина в синем спортивном костюме.
— Юля, ты чего застряла?
Он увидел Кирюшу и остановился.
— Так это ты Екатерины Алексеевны внучка?
— Да.
— Пётр Сергеевич.
Кирюша наконец поняла, почему лицо казалось знакомым. Она видела его во дворе.
— Здравствуйте.
— А мы с Юлькой бегать собрались. В парк. Хочешь с нами?
Юлька резко посмотрела на отца.
Кирюша перевела взгляд на свою ногу.
— Спасибо. Я лучше здесь.
— Ну, как знаешь.
Пётр Сергеевич кивнул на книгу.
— Занимаешься?
Кирюша прижала её к боку.
— Пока читаю.
— Тоже дело.
Юлька уже открывала дверь.
— Пап, пойдём.
— Иду-иду.
Перед тем как выйти, Пётр Сергеевич улыбнулся Кирюше:
— Увидимся.
— До свидания.
Дверь закрылась.
Через несколько секунд Кирюша увидела их во дворе. Пётр Сергеевич побежал первым, Юлька рядом. Рыжая собачка семенила между ними, то отставая, то снова натягивая поводок.
Кирюша проводила их взглядом.
Потом посмотрела на козырёк.
Кот всё ещё сидел там.
— Ну что? Ушли твои враги.
Кот осторожно высунул морду.
— Вот и сиди. А у меня дела.
На лоджии было тесновато. Кирюша спустилась во двор и вышла на площадку для сушки белья.
Между столбами тянулись верёвки. На одной висели простыни, на другой — несколько выцветших халатов и огромные белые панталоны.
Кирюша огляделась.
Никого.
Она положила книгу на скамейку и раскрыла её.
Первая позиция.
Вторая.
Руки.
Корпус.
Кирюша встала перед рисунком и попробовала повторить.
Стопы развернулись неровно.
— Нет.
Снова.
На этот раз лучше.
Она подняла руки над головой.
— Раз… два…
— Эй!
Кирюша вздрогнула.
Из лоджии первого этажа высунулась старуха в платке.
— Ты чего тут размахалась?
— Я?
— Нет, Плисецкая!
Кирюша опустила руки.
— Я никому не мешаю.
— Бельё мне запачкаешь!
Кирюша посмотрела на ближайшую простыню. До неё было метра два.
— Как?
— А вот так! Пыль поднимешь!
— Я вообще на месте стою.
— Знаю я вас! Сначала стоите, потом носитесь!
Кирюша почувствовала, как начинают гореть щёки.
— Я не ношусь.
— Иди в другое место пляши!
Слово «пляши» ударило неожиданно больно.
Ветка тоже говорила почти так же.
«Ну-ну, плясунья».
Кирюша посмотрела на книгу.
Девушка на рисунке по-прежнему стояла идеально ровно. Никакой старухи. Никакого белья. Никакого больного колена.
Можно было взять книгу и уйти.
В комнате никто бы не увидел.
Кирюша уже потянулась к ней.
Остановилась.
Выпрямилась.
— Я бельё не трогаю.
— Чего?
— Ничего.
Она снова поставила ноги.
Старуха фыркнула.
— Вот ведь упрямая.
Кирюша подняла руки.
Раз.
Два.
Три.
— Я тебе говорю…
Кирюша сделала вид, что не слышит. Руки в стороны. Плавно вверх.
Опустить плечо. Не заваливаться на правую ногу. Получалось плохо. Но получалось.
— Кира!
Кирюша сбилась. На лоджии второго этажа стояла бабушка.
— Ты чего с утра во дворе?
— Занимаюсь!
Екатерина Алексеевна посмотрела на внучку, потом на раскрытую книгу.
— Вижу. Завтракать иди.
С первого этажа снова высунулась старуха.
— Катерина! Это твоя, что ли?
— Моя внучка, — ответила Екатерина Алексеевна.
Старуха сразу стала говорить тише:
— А-а… Я ж не знала. Она тут возле белья…
— Она бельё не трогает.
— Да я ничего. Пусть занимается.
Кирюша подняла брови.
Старуха скрылась.
— Кира! — снова позвала бабушка.
— Сейчас!
Кирюша закрыла книгу. Потом задумалась и снова положила её на скамейку.
— Ещё раз.
Она встала прямо. Поставила ноги. Подняла руки. В этот раз правое плечо почти не задралось.
Кирюша посмотрела на него и улыбнулась.
— Вот.
На козырьке над подъездом сидел серый кот и внимательно за ней наблюдал.
— А ты чего уставился?
Кот моргнул.
— Сам попробуй.
Кирюша подхватила книгу и побежала к подъезду. На втором этаже уже пахло сырниками.


Первый звонок
У школы было шумно. Первоклашки сжимали букеты астр и гладиолусов, родители поправляли им воротнички и банты. Старшеклассники сбивались в компании, перекрикивались, смеялись, наперебой рассказывали о каникулах.
Кирюша остановилась чуть в стороне.
На ней была синяя брючная тройка — пиджак, жилет и брюки, — белоснежная блузка и малиновый пионерский галстук. В Москве такой наряд никого особенно не удивлял. Здесь же на неё уже несколько раз оглянулись.
За спиной зашептались:
— Смотри, смотри...
Кирюша сделала вид, что не слышит.
— Бойцова!
Она обернулась.
К ней направлялась Елена Борисовна — Ёлка. Строгий костюм, поджатые губы, быстрый взгляд с головы до ног.
— Почему в синем? — спросила она. — И галстук у тебя какой-то не такой.
Кирюша растерялась.
— Это новая форма. У нас в Москве... многие в такой ходят. А галстук болгарский.
Ёлка ещё раз оглядела брюки.
— Бойцова, здесь тебе не Москва. В нашей школе девочки в брюках не ходят.
— Но мне разрешали...
— Там разрешали. А здесь свои порядки. Передай родителям, чтобы купили тебе нормальную школьную форму.
Кирюша часто заморгала.
Брюки мама специально заказывала у портнихи. В московской школе директор не возражал. И вообще — почему она должна переодеваться только потому, что приехала сюда?
Но вслух спросила совсем другое:
— Во Вьетнаме?
Ёлка нахмурилась.
— Что?
Кирюша опустила глаза.
И тут во двор вошли Ветка с Юлькой. Они шли под руку, о чём-то разговаривая.
Ёлка сразу переключилась на них.
— Королёва!
Юлька остановилась.
— Елен Борисна?
— У тебя почему форма такая короткая?
Юлька посмотрела на собственную юбку.
— А что я сделаю? Какую в магазине продают.
— Знаю я, какую сейчас продают. Чтобы завтра была длиннее. На два пальца. Лично проверю.
— Ага, щас дошью, — пробормотала Юлька.
— Что?
— Говорю, хорошо.
Ёлка повернулась к Ветке:
— Мельникова, а белый фартук где?
Ветка машинально одёрнула платье. Прошлогодний фартук давно стал ей мал.
— Я... забыла.
— А голову свою не забыла?
Ветка вспыхнула.
Ёлка ещё раз оглядела троих и пошла дальше вдоль строящихся классов.
Юлька дождалась, пока она отойдёт, и показала ей вслед язык.
Ветка фыркнула.
Кирюша не улыбнулась.
Она посмотрела на свои брюки и впервые с утра пожалела, что надела их.
На торжественную линейку всех согнали в спортивный зал. Классы стояли вдоль стен в несколько рядов, в углу толпились родители. Пахло цветами, пылью и натёртым паркетом.
В центре зала говорила директор.
Кирюша слушала вполуха.
Становилось всё душнее. Перед глазами на секунду поплыло.
Она тронула Александра Сергеевича за рукав.
— Можно я выйду?
Он сразу посмотрел на неё внимательнее.
— Что случилось?
— Душно. Голова кружится.
После обморока в трудовом лагере он явно не собирался относиться к этому спокойно.
— Проводить?
— Не надо. Я только подышу.
— Точно?
— Александр Сергеевич, я не развалюсь.
Он чуть улыбнулся.
— Хорошо. Но если не пройдёт — сразу в медкабинет.
— Договорились.
Кирюша выскользнула в вестибюль.
После гомона спортзала здесь казалось почти тихо. Она прислонилась к стене, глубоко вдохнула и подняла глаза.
Прямо перед ней висел большой плакат:
«Поклон головы и громкое „Здравствуйте!“ украшает прежде всего вас, потом ваших родителей и только потом ту школу, которая научила вас так вежливо здороваться».
Кирюша перечитала его дважды.
— Бли-и-ин... Куда я попала?
Она побрела по пустому коридору.
Под ногами блестел паркет, уложенный ёлочкой.
Кирюша посмотрела на него и невольно поставила ступни в первую позицию.
Раз.
Шаг.
Ещё один.
Настроение сразу стало чуть лучше.
Она выпрямилась, подняла руки. В голове сама собой зазвучала музыка.
Несколько шагов на полупальцах.
Поворот.
И ещё...
— И чего мы тут выделываем?
Кирюша застыла.
Навстречу ей катила ведро уборщица в тёмно-сером халате.
Та самая старуха с первого этажа.
Кирюша медленно опустила руки.
В этот момент дверь мужского туалета распахнулась, и оттуда выскочил мальчишка.
— Муре-е-ена!
Уборщица мгновенно вскинула тряпку:
— Если я Мурёна, твоя мать — бурёна!
— Мурена! Мурена!
Мальчишка заржал и умчался в сторону спортзала.
Старуха поставила ведро и тяжело вздохнула.
— Вот паразит. Я ему когда-нибудь этой тряпкой уши-то помою.
Потом посмотрела на Кирюшу.
— А ты чего не на линейке?
— Голова закружилась.
— Сильно?
— Уже проходит.
Старуха прищурилась.
— Какой класс?
— Восьмой «А».
— Новенькая, что ли?
Кирюша кивнула.
— Из Москвы.
— А-а.
По тому, как прозвучало это «а-а», было совершенно непонятно, что именно уборщица о ней подумала.
— Пошли.
— Куда?
— В медкабинет. Давление померяешь.
— Да уже нормально.
— Я не спрашиваю, нормально или нет. Пошли.
Кирюша вздохнула и поплелась следом.
Сделав несколько шагов, уборщица обернулась:
— И по коридору больше не пляши. Паркет скользкий — навернёшься.
Кирюша удивлённо посмотрела ей вслед.
Оказывается, заметила.
И, кажется, всё.


Последняя парта

Кирюша вошла в класс одной из первых.
Она выбрала предпоследнюю парту у окна, положила портфель рядом и села.
За стеклом зеленели старые липы. Между ветками виднелся железнодорожный вокзал. Через несколько минут оттуда донёсся усиленный громкоговорителем женский голос:
— Электропоезд на Москву отправится со второго пути... Повторяю...
Кирюша замерла.
Москва.
Ещё совсем недавно слово означало просто дом. Теперь — что-то далёкое: её комнату, маму, Андрея, знакомый двор.
Она отвернулась от окна.
В коридоре загрохотали шаги, послышался смех, и дверь распахнулась.
Восьмой «А» ввалился в класс почти разом.
Первым вошёл Длинный. Увидев Кирюшу, он остановился.
— Москвичка, ку-ку.
— Чего?
Он кивнул на парту.
— Ты чего сюда уселась?
Кирюша не поняла.
— А что?
— Вообще-то мы здесь с Малым сидим.
Она посмотрела на соседний стул.
— Тут же не написано.
— Потому что мы на каникулах табличку сняли.
Сзади кто-то хихикнул.
Кирюша почувствовала, как загорелись щёки.
— Ладно.
Она взяла портфель и пересела за последнюю парту.
Как раз в этот момент в класс вошли Ветка с Юлькой.
Юлька сразу заметила Кирюшу.
— Ой, Вет, смотри. Москвичка с Вовочкой за партой сидеть хотела.
Ветка бросила на сестру короткий взгляд.
— Вот счастье-то ему привалило.
Кирюша сделала вид, что занята портфелем.
На последней парте было даже лучше. Никто не сидел рядом. Никто не лез с разговорами.
Почти хорошо.
— Привет.
Кирюша подняла голову.
Возле неё стояла незнакомая девочка с двумя толстыми косами.
— Ты новенькая?
— Ну... да.
— Я Наташа Клочкова.
— Кира.
Наташа протянула руку. Кирюша немного удивилась, но пожала её.
— Я комсорг класса, — деловито сообщила Наташа. — В трудовой лагерь не ездила, болела. Поэтому мы ещё не знакомы.
— А-а.
— Ты подумай, какую общественную нагрузку возьмёшь.
Кирюша моргнула.
— Какую ещё нагрузку?
— Ну, общественную. В учком можешь пойти.
— А там что делать?
— Проверять внешний вид. Чтобы расчёски у всех были, носовые платки...
Кирюша недоверчиво посмотрела на неё.
— Зачем?
— В смысле зачем? Гигиена.
— Я лучше стенгазету нарисую.
Наташа сразу кивнула.
— Стенгазета тоже нужна.
Она достала из портфеля маленький блокнот и что-то записала.
Кирюша вытянула шею.
— Ты прямо сейчас записала?
— А то забуду.
— Серьёзно у вас тут всё.
— Конечно.
Наташа закрыла блокнот и ушла к своей парте.
Кирюша проводила её взглядом.
Кажется, в этом классе странных людей хватало.
В класс вошёл Александр Сергеевич.
Все зашуршали стульями и поднялись.
Наташа встала возле своей парты.
— Александр Сергеевич, восьмой «А» к уроку алгебры готов. Отсутствует Квасов. Дежурная Клочкова Наталья.
— Спасибо, Наташа. Садитесь.
Класс расселся.
Александр Сергеевич открыл журнал.
И тут дверь распахнулась.
На пороге стоял Валерка — взъерошенный, заспанный, с недоеденным бутербродом в руке.
— Квасов, — произнёс Александр Сергеевич.
Валерка быстро дожевал.
— Здрасьте.
— Как приятно, что ты всё-таки решил почтить нас своим присутствием.
— Проспал.
— Какая неожиданность. Садись.
Валерка оглядел класс.
Свободным оставалось только место рядом с Кирюшей.
Он тут же просиял и направился к ней.
— О, Кирка!
— Валерка, ты чего так поздно?
— Я же сказал. Проспал.
Он плюхнулся рядом и зевнул.
Кирюша порылась в кармане.
— У меня жвачка есть. Хочешь?
Валерка сразу перестал зевать.
— Спрашиваешь.
Она протянула ему пластинку.
Кирюша вспомнила:
— Слушай, а пойдёшь со мной сегодня в Дом культуры? Бабушка билеты дала.
— А что там?
— Не знаю.
— Спектакль?
— Может быть.
— Концерт?
— Валер, какая тебе разница? Пойдём.
Он пожал плечами.
— Пошли.
Александр Сергеевич начал писать на доске.
Валерка тем временем придвинул Кирюшин учебник к середине парты.
Она покосилась на него.
— А твой где?
— Дома.
— Забыл?
— Нет.
— А почему не взял?
— Лениво таскать.
Кирюша уставилась на него.
— И что ты предлагаешь?
Валерка вырвал из тетради листок и провёл посередине вертикальную линию.
Сверху одного столбца написал «К», другого — «В».
— Будем учебники по очереди носить.
— Это ещё почему?
— Чтобы легче было.
Под буквой «К» он написал: «алгебра».
Под «В»: «геометрия».
Кирюша заинтересовалась.
— Русский тебе.
— Почему мне?
— Потому что у меня алгебра.
— Железная логика.
Они быстро распределили почти все предметы.
— География, — напомнила Кирюша.
Валерка махнул рукой.
— Не надо.
Она вопросительно посмотрела на него и написала на листке:
Почему?
Валерка взял ручку и нарисовал женщину с огромным пучком на голове.
Потом наклонился к Кирюше.
— Она добрая. Всё время истории рассказывает. Иногда кроссворды делаем. Учебник почти не открываем.
Кирюша прыснула.
Александр Сергеевич обернулся.
Она тут же сделала серьёзное лицо.
Когда очередь дошла до литературы, Кирюша забрала у Валерки ручку.
— Теперь я.
Рядом со словом «литература» она быстро нарисовала ёлку. Добавила ей руки, ноги и сердитое человеческое лицо.
Валерка посмотрел.
Закрыл рот ладонью.
Плечи затряслись.
— Похожа?
Он молча закивал.
— Разговорчики! — Александр Сергеевич постучал указкой по столу.
Кирюша спрятала рисунок.
— Бойцова, к доске. Сейчас вместе повеселимся.
Класс загудел.
Кирюша поднялась.
Пока она шла к доске, Длинный обернулся, заметил лежавший на краю парты листок и потянулся к нему.
Валерка успел прижать бумагу локтем.
— Руки.
— Да покажи.
— Потом.
Александр Сергеевич написал на доске задачу.
Кирюша прочитала условие.
Через несколько секунд мел застучал по доске.
Она закончила решение и повернулась.
— Всё.
Учитель просмотрел записи.
— Всё.
Он открыл журнал.
— Пять.
Кирюша довольно улыбнулась и пошла на место.
— Квасов, теперь ты.
Улыбка исчезла уже у Валерки.
— Я?
— Ты.
Он нехотя поднялся.
Проходя мимо Кирюши, скорчил страдальческое лицо.
Она едва сдержала смех.
Валерка остановился у доски и прищурился.
Несколько секунд молчал.
Потом ещё немного прищурился.
— Ну? — спросил Александр Сергеевич.
— Думаю.
— Бойцова только что решала почти такое же.
Валерка снова всмотрелся в доску.
Буквы расплывались.
Он мог подойти ближе. Мог сказать, что отсюда плохо видит.
Но тогда весь класс узнает.
Нет уж.
— Квасов?
— Сейчас.
— Это твоё «сейчас» я знаю.
Валерка опустил глаза.
Александр Сергеевич посмотрел на него внимательнее, но ничего не спросил.
— Ладно. В честь первого сентября не буду тебя мучить. Садись.
Валерка почти сразу ожил.
— Спасибо.
— Бойцова.
Кирюша подняла голову.
— Подумай над тем, чтобы подтянуть товарища по математике.
По классу прокатился смешок.
Валерка плюхнулся на стул.
— Не надо меня подтягивать.
Кирюша посмотрела на него.
— А я ещё не соглашалась.
— Вот и правильно.
Она открыла тетрадь.
Через несколько секунд тихо спросила:
— Ты правда не понял?
— Всё я понял.
— А чего тогда не решил?
Валерка помолчал.
— Не разглядел.
Кирюша повернулась к нему.
— Чего?
— Тихо ты.
Он покосился на класс.
— Доску плохо вижу.
— Так скажи Александру Сергеевичу.
— Ещё чего.
— А что такого?
— Ничего. Просто не говори никому.
Кирюша посмотрела на доску, потом на последнюю парту.
Теперь всё стало понятно.
Она подвинула их общий учебник ближе к Валерке.
— Ладно.
— Что «ладно»?
— Ничего.
И впервые за утро последняя парта показалась Кирюше самым удачным местом во всём классе.

Форма
 Форма

После школы Кирюша решила испечь яблочный пирог.

К возвращению бабушки квартира уже пахла печёными яблоками и бисквитом. Кирюша вытащила форму из духовки, поставила на плиту и довольно втянула носом воздух.

Екатерина Алексеевна разулась в прихожей.

— Чем это у нас так вкусно пахнет?

— Пирогом.

— Сама?

— Ага.

Бабушка заглянула на кухню.

— Не сгорел?

— Бабушка!

— Молчу-молчу.

Кирюша подождала, пока она переоденется в домашний ситцевый халат и вымоет руки.

— Мне школьная форма нужна.

Екатерина Алексеевна обернулась.

— Какая ещё форма?

— Коричневая. Как у всех.

— А твоя чем плоха?

Кирюша помолчала.

— Не хочу отличаться.

Бабушка посмотрела на неё внимательнее.

— Ёлка сказала?

— Елена Борисовна.

— Ну да, конечно. Кто же ещё.

Она открыла шкаф, достала тарелки.

— А мамину не хочешь примерить?

— Мамину?

— Она после восьмого класса в девятый не пошла. В медучилище поступила. Форму почти не носила.

Кирюша поморщилась.

— Не хочу старьё донашивать.

— Какое ещё старьё? Хорошее платье.

— Бабушка, ему сколько лет?

— Какая разница, если целое?

— Большая.

Екатерина Алексеевна усмехнулась.

— Из Москвы приехала — и сразу барышня.

Кирюша нахмурилась.

— Родители деньги оставили.

— Оставили-оставили. Никто твои деньги не отбирает.

Бабушка отрезала кусочек пирога и осторожно попробовала.

— Вкусно.

Кирюша сразу подобрела.

— Правда?

— Правда.

— Тогда купим форму?

Екатерина Алексеевна вздохнула.

— Давай в субботу сходим.

— А чего субботу ждать? Я завтра после уроков сама могу.

— Одна?

— Я уже не маленькая.

— Это спорный вопрос.

— Бабушка.

— Ладно.

Екатерина Алексеевна достала из шкафа конверт и пересчитала деньги.

— Платье рублей десять. Белый фартук — три. Чёрный — три пятьдесят. Сколько?

— Шестнадцать пятьдесят.

— Хоть математику не зря учишь.

— Я её и так люблю.

Бабушка подошла к комоду и достала из верхнего ящика аккуратно сложенные белые манжеты и кружевной воротничок.

— Вот ещё посмотри.

Кирюша взяла воротничок.

— Красивый.

Она приложила его к шее и повернулась к тёмному стеклу кухонного окна, пытаясь рассмотреть отражение.

— Сейчас таких не найдёшь, — сказала бабушка. — Тебе отдам. Только простирнуть надо и погладить.

— Ага.

Кирюша ещё немного покрутилась перед окном, потом вдруг спросила:

— Бабушка...

— Ну?

— А Квасовых ты хорошо знала?

Екатерина Алексеевна подняла глаза.

— Квасовых-то? Конечно. Соседи были.

— А какие они?

— Обычные.

— Ну бабушка.

— Что «ну»? Жили рядом. В гости заходили. Телевизор вместе смотрели.

Она задумалась.

— Марина хорошая была. Красивая. Танцевала замечательно.

— Валеркина мама?

— Она самая.

Кирюша сразу заинтересовалась.

— Она танцовщица?

— Была перспективная. А потом за Квасова замуж вышла.

— И что?

Бабушка пожала плечами.

— Ничего. Жизнь.

— А он плохой?

— Я этого не сказала.

— Тогда почему ты так сказала?

Екатерина Алексеевна посмотрела на внучку поверх очков.

— Много вопросов задаёшь.

Кирюша отломила от пирога маленький кусочек корочки.

— Валерка со мной за партой сидит.

— Этот хулиган?

— Почему сразу хулиган?

— Потому что я его с детства помню. То на крышу полезет, то на пожарную лестницу. Спокойно пройти мимо ничего не может.

— Он не хулиган.

— А кто?

Кирюша задумалась.

— Активный.

Бабушка хмыкнула.

— Очень удобное слово.

— И любознательный.

— Ещё лучше.

Екатерина Алексеевна достала из конверта деньги и протянула Кирюше.

— На. Только смотри не потеряй.

Кирюша аккуратно сложила купюры.

— Не потеряю.

— И сдачу принесёшь.

— Принесу.

Больше о Квасовых она не спрашивала.

Но вечером, уже лёжа в постели, почему-то снова вспомнила бабушкины слова:

«Марина замечательно танцевала».

Кирюша перевернулась на другой бок.

Значит, Валеркина мама — танцовщица.

Интересно.


Ветка
   Ветка

Ветка проснулась с одной мыслью: нужны деньги.

Она села на кровати и посмотрела на свои туфли. Носы ободраны, подошва на одной почти протёрлась, да и жали они уже так, что к вечеру пальцы ныли.

Можно было попросить бабушку Катю.

От одной этой мысли стало стыдно.

Бабушка совсем недавно дала ей денег — на месяц. Только какой там месяц. Генке понадобились ботинки к осени, потом продукты, потом ещё что-то. Хорошо хоть мать остаток не нашла.

Ветка встала и достала из-под стола большую хозяйственную сумку.

В ней звякнули бутылки.

Вчера вечером она собрала их по всей квартире, перемыла и поставила сушиться. Теперь осторожно уложила одну к одной, чтобы не разбить.

Много за них всё равно не дадут.

Но хоть что-то.

У пункта приёма стеклотары тянулась очередь.

Ветка пристроилась за грузной старухой в платке и поставила сумку у ног.

Посчитала бутылки ещё раз.

По двадцать копеек.

Выходило почти три рубля.

Негусто.

Очередь почти не двигалась.

Ветка переступила с ноги на ногу. Если так пойдёт дальше, здесь можно до обеда проторчать.

Из окошка высунулся приёмщик.

— Кто на две копейки дешевле сдаёт — тот без очереди!

Несколько человек недовольно загудели.

Ветка тут же подняла сумку.

— Я!

Старуха перед ней покосилась.

— Молодёжь...

— А чего? Он сам сказал.

Ветка протиснулась к окошку.

Приёмщик быстро пересчитал бутылки, отложил деньги.

Ветка сгребла мелочь в ладонь и вышла на улицу.

Почти три рубля.

Она несколько раз пересчитала монеты и убрала их поглубже в карман.

Уже что-то.

Домой Ветка не пошла.

В другой сумке лежали вещи, которые когда-то отдала ей бабушка Катя. Хорошие, почти не ношенные — в основном Кирюшины.

На себя Ветка их всё равно не надевала.

Слишком...

Она даже не могла объяснить почему.

Может, потому что каждый раз вспоминала, чьи они.

Над дверью комиссионки тускло блестела вывеска.

Ветка вошла.

Внутри пахло пылью, старой тканью и чем-то затхлым. За стойкой сидела женщина в очках.

Ветка поставила сумку.

— Я вещи сдать хочу.

Приёмщица заглянула внутрь.

— Паспорт давай.

— Чего?

— Паспорт.

Ветка растерялась.

— А без него нельзя?

Женщина посмотрела поверх очков.

— Нет.

— Почему?

— Правила. А вдруг вещи краденые?

Ветка вспыхнула.

— Они не краденые!

— Я не говорю, что краденые. Паспорт есть?

— Нет.

— Тогда приходи со взрослым.

Ветка схватила сумку.

— Да пожалуйста.

Дверь за ней хлопнула сильнее, чем хотелось.

На улице мелко моросил дождь.

Ветка пошла вдоль домов, сердито пиная камешки.

Ну и что теперь?

Туфли сами не купятся.

У матери просить бесполезно. У бабушки — стыдно.

Она сунула руки в карманы.

Танька.

Ветка остановилась.

Точно.

Можно занять у Таньки. А потом попросить её сходить сюда с паспортом. Не откажет же.

От этой мысли сразу стало легче.

Ветка поправила сумку на плече и пошла к парикмахерской.

С хлебозавода тянуло свежей выпечкой.

Ветка шла знакомой дорогой и думала уже не о туфлях.

Кирюшины вещи тяжело оттягивали руку.

Когда-то всё было иначе.

Они с Киркой постоянно торчали вместе. Семьи собирались по праздникам, взрослые сидели за столом, а они носились по квартире, прятались, строили какие-то дома из коробок.

Потом взрослые поссорились.

Из-за чего именно — Ветка так и не поняла.

Она помнила только отдельные мамины фразы.

— Из-за этой Нинки мой кобель ушёл к Машке...

Ветка тогда ещё спросила:

— Какой кобель?

Мать так посмотрела, что больше спрашивать не хотелось.

Потом Кирка уехала в Москву.

И всё.

Будто никакой сестры никогда и не было.

В последние годы мать вспоминала Нину всё чаще.

Особенно когда выпивала.

— Сестрице твоей повезло, — говорила она. — Мамаша себе мужика отхватила. Живут теперь...

Дальше Ветка обычно переставала слушать.

Иногда огрызалась:

— Мам, хорош мне на мозги капать.

Но слова всё равно оставались.

Вот и сейчас перед глазами почему-то возникла Кирка в своей синей форме. Чистенькая, аккуратная. Брюки какие-то особенные. Галстук заграничный.
А Ветка утром думала, как дотянуть до новых туфель.
Она стиснула ручки сумки.
Глупо.
Кирка тут при чём?
Она сама не выбирала себе ни родителей, ни Москву, ни эти свои шмотки.
Ветка знала это.
И всё равно завидовала.
От этого было ещё противнее.
Впереди показалась парикмахерская.
Ветка остановилась перед дверью, поправила чёлку и посмотрела на своё отражение в стекле.
— Ладно, — пробормотала она. — Разберёмся.
И вошла внутрь.

Встреча в Доме Культуры
   Кирюша с Валеркой вошли в просторный холл Дома культуры. Приглушенный свет ламп создавал уютную атмосферу. Полированный паркет блестел, а высокие потолки придавали помещению ощущение величия.
  Они остановились посреди зала, когда к ним неспешно приблизилась высокая, худощавая женщина. Её движения были грациозными, а глаза сияли добротой и теплотой. Это была Марина Николаевна, мать Валерки.
   При виде матери Валерка слегка смутился, но старался держать себя в руках. Его лицо покраснело, и он нервно теребил край своей рубашки. Кирюша же, напротив, выглядела спокойной и уверенной.
— Кирочка?! — радостно воскликнула Марина Николаевна, подходя ближе. Её голос был мягким и мелодичным. Она внимательно посмотрела на девочку, изучая каждую черту её лица.
— Тетя Марина? — удивилась Кирюша, не ожидавшая такой встречи. Она чувствовала лёгкое беспокойство, так как давно не видела соседку.
— Валерка говорил, что ты вернулась, — продолжила Марина Николаевна, глядя на Кирюшу с теплотой. — Как бабушка?
— Спасибо, хорошо, — ответила Кирюша, немного смущённо опустив взгляд. Она почувствовала, как её щёки начинают краснеть под внимательным взглядом женщины.
— Подойди поближе, дай посмотрю на тебя, — сказала Марина Николаевна, протягивая руку. Ее пальцы нежно коснулись плеча Кирюши. — Как ты выросла! Настоящая красавица. Нет слов.
  Кирюша снова покраснела, чувствуя, как её сердце наполняется теплом.  Высокая женщина с мягкими чертами лица и добрыми глазами, смотрела на нее с нежностью. В глазах Марины Николаевны блеснули слёзы радости, когда она протянула руку и нежно коснулась плеча Кирюши.
— Надеюсь увидеть тебя в ближайшее время у нас в гостях, — сказала она, тепло улыбнувшись. Затем выразительно посмотрела на своего сына, стоявшего рядом, и положила ему в карман рубль.
   В это время к ним подошла пожилая женщина и тихо произнесла:
— Марина Николаевна, нам нужно  поговорить.
   Валеркина мама жестом показала ребятам, чтобы ее не ждали. Кирюша с Валеркой молча отошли в сторону, оставив женщин наедине. Кирюша обернулась и увидела, как Валеркина мама внимательно слушает пожилую женщину.


Пирожное для двоих
   В буфете царил аромат выпечки и ванили. На витрине красовались аппетитные пирожные: корзиночки с нежнейшим кремом, эклеры, покрытые шоколадной глазурью,  и песочные пирожные.
   Кирюшины глаза загорелись от восторга, когда она увидела выставленные лакомства.
— Хочешь пирожное? — спросил Валерка, заметив её восхищенный взгляд.
— Эклер! — воскликнула Кирюша, указывая пальцем на самый красивый экземпляр. — И ещё сто грамм ирисок и стакан газировки!
   Через минуту девочка держала в руках вожделенное лакомство. Она посмотрела на Валерку и вдруг поняла, что её друг не заказал себе ничего.
— А тебе? — поинтересовалась Кирюша, немного смущенно.
— Я не люблю сладкое, — сглотнул слюну Валерка.
— Как можно не любить сладкое? — удивилась девочка, широко раскрыв глаза. 
   Валерка улыбнулся и пожал плечами:
— Ну, каждому свое. Я больше соленое люблю.
   Кирюша задумалась на мгновение, потом решительно достала из кармана деньги и подошла к стойке снова.
— Дайте, пожалуйста, пакетик “картошки”, — сказала она продавцу.
   Вернувшись к Валерке, она протянула ему покупку:
— Держи. Пусть будет праздник и у тебя тоже.
   Валерка посмотрел на неё с благодарностью и улыбкой:
— Спасибо. Ты настоящий друг.
   Затем Кирюша  вспомнила, как Ромка всегда делился с ней вкусненьким  и протянула Валерке эклер, — ну, маленький кусочек, просто попробовать...
— Ладно, давай, — смущенный Валерка откусил кусок пирожного.
  Они сидели рядом,  смеялись и болтали обо всём на свете.

Танец под звездами
   Затаив дыхание, Кирюша смотрела на сцену. Там, под светом ярких софитов, танцевали люди. Их движения были плавными и грациозными, будто они парили над полом. Музыка наполняла воздух, заставляя его вибрировать в такт каждому движению. Это был танец, который Кирюша видела раньше во сне, но теперь он стал реальностью. Она замерла, наблюдая за этим чудом. В этот момент ей хотелось быть частью этого танца, чувствовать музыку каждой клеточкой своего тела. И вдруг, словно почувствовав её присутствие, одна из девушек обернулась и посмотрела прямо на неё. Их взгляды встретились, в глазах девушки Кирюша увидела то же самое желание, ту же страсть к танцу, которая жила в ней самой.

***
  Вечер опускался на город, окутывая его мягким сумраком. В парке мелькали огоньки аттракционов. Кирюша с Валеркой возвращались домой. Они шли медленно, наслаждаясь вечерней тишиной. Вдруг Кирюша замерла перед громадой колеса обозрения:
— Ого! Колесо-то чёртово живое ещё? Может покатаемся, как в детстве?
  Валерка нахмурился, пряча глаза:
— У меня... это...
   Но Кирюша уже поняла причину замешательства друга и поспешила успокоить его:
— Валерка, я куплю билеты. Не переживай!
  Они встали в небольшую очередь, чувствуя легкое волнение. Наконец подошёл их черед. Кабинка открылась, приглашая внутрь. Подростки заняли места внутри кабинки. Колесо плавно тронулось, поднимая их всё выше над землёй. Светящиеся огни парка становились ниже, превращаясь в крошечные огоньки.
  Кирюша смотрела вокруг, пытаясь запомнить каждую деталь этого чудесного момента. Её внимание привлекла танцующая пара внизу. Парень и девушка двигались в такт музыке, создавая иллюзию плавности и легкости движений. Их шаги были изящны и гармоничны. Кирюша тихо вздохнула, наблюдая за ними. Сердце наполнилось радостью от красоты увиденного. Восхищенно любуясь длинными распущенными белыми волосами девушки, Кирюша погрузилась в мечтательную тишину.
  Кирюша представила, что сейчас появится Длинный. Она закрыла глаза и почувствовала, как освещение вокруг нее мягко изменилось. Зажглись разноцветные огни иллюминации. Музыканты извлекли инструменты из футляров. На площадке осталась лишь одна пара — Кирюша в изящном танцевальном платье цвета спелого персика и Вова, который элегантно приблизился в строгом костюме, украшенном галстуком изумрудного оттенка. Подойдя ближе, он слегка поклонился и произнес тихим бархатным голосом:
— Можно вас пригласить?
  Солнечная улыбка озарила Кирюшино лицо, заставив щеки вспыхнуть румянцем нежности. Их взгляды встретились. Нежно взяв девочку за руку, Вова уверенно повел ее в центр танцевальной площадки. Они оставили позади толпу людей, время и заботы повседневности. Мир замер, оставляя лишь их двоих, когда они плавно двигались в такт музыке, сплетаясь в единое целое под мерцающими звездами вечера…

  Раздалось легкое покашливание — тихое и робкое. Кирюша резко вскинула голову: она поняла, что волшебный вальс с Длинным был лишь иллюзией.
  Кирюша  глубоко вздохнула, глядя Валерке прямо в глаза:
— Я мечтаю научиться танцевать, понимаешь? Танцевать так легко и свободно, будто летаешь над землей, забывая обо всём остальном. Видишь эту пару? Они так красиво смотрятся вместе... Но у меня... наверное, так никогда не получится!   
  Колесо обозрения плавно опустилось на землю. Валерка с Кирюшей вышли из кабинки. Ветер осторожно пошевелил волосы девочки. Валерка улыбнулся ей нежно, чуть смущенно. Затем решительно встал перед Кирюшей, расправив плечи и уверенно протянул руки.
— Смотри! — сказал он, игриво поворачивая голову сначала направо, потом резко налево, вызывая смех девочки.
— Ты где так научился? — изумленно всплеснула руками Кирюша.
— Я родился на паркете! —  усмехнулся Валерка.
— Что, правда?!
   Парень лукаво подмигнул, потихоньку приближаясь ближе:
— Шучу. Ты что, забыла? Моя мама — хореограф.
  Валерка взял Кирину ладошку и стал уверенно двигать ногами: сначала одну ногу вперед, потом вторую назад. Вправо... Влево... Улыбаясь краешком губ, наблюдал, как неуклюже пытается повторить его движения Кирюша. Время остановилось, пока эти двое кружились друг вокруг друга в собственном ритме. Их смех наполнял воздух, делая вечер легким и беззаботным.
   Наконец мелодия закончилась. Все стихло мгновенно, оставив после себя странную пустоту. Не разжимая рук, Валерка смотрел в глаза спутницы, чувствуя тепло ее ладони.
  Неловкость мягко коснулась обоих и осталась стоять между ними тонкой, невидимой стеной, будто оба вдруг оказались заключены в прозрачный хрустальный пузырь тишины.
— Научи меня танцевать... Ты ведь умеешь? — попросила Кирюша тихо, почти шепотом.  От ее голоса веяло теплом детской надежды, смешанной с лёгким испугом ожидания отказа. В этот миг она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой, готовой вот-вот разбиться от малейшего прикосновения грубой реальности.
— Пацаны не танцуют, — Валерка хмуро опустил голову  и стиснул зубы. Слова прозвучали резко, сухо. Будто слова эти были лишь повторением чужих правил, вложенных кем-то давно и крепко засевших внутри. Чувство неловкости росло.
  Краска стыда вспыхнула ярким пламенем на щеках Валерки, заставляя смотреть в землю. Внутри кипело раздражение против самого себя: почему он не мог ответить иначе? Почему слово “нет” вырвалось столь естественно, будто речь шла вовсе не о девочке рядом, а о глупых мальчишеских правилах игры во дворе?

  Возвращение домой было мучительным испытанием. Шаги становились медленнее, тяжелее, каждый звук шагов отдавался эхом одиночества. Молчание тянулось бесконечной веревкой, натянутой между двумя сердцами, потерявшими возможность понимать друг друга. Становилось ясно одно: пропасть разделяла их теперь шире прежнего, и никто не знал, как вернуться обратно через неё назад.
 Валерке хотелось найти нужные слова, объяснить свою позицию искренне и честно, заглянуть в глаза девочки и увидеть там снова доверие и понимание. Но всякий раз, встречаясь взглядом с печальным лицом Кирюши, сердце горько сжималось, оставляя лишь чувство вины и непонимания, зачем именно сейчас мир вокруг стал таким серым и холодным.
Сердце танцора
  На следующий день Валерка пришел самым первым из 8 „А“.
 Дверь открылась тихо-тихо. В класс вошла Кирюша  и молча опустилась на соседний стул. Её взгляд был таким холодным, словно всю ночь она провела под дождём.
  Не проронив ни слова, Валерка расстегнул свою потрепанную школьную сумку и осторожно достал свёрток. Внутри лежала свежая, ароматная булочка. Парень медленно протянул её Кирюше, надеясь увидеть хотя бы улыбку благодарности. Но девочка лишь равнодушно взглянула и молча отодвинула угощение в сторону.
   Сердце Валерки болезненно сжалось. Голос застрял где-то между гортанью и языком, когда он робко спросил:
— Ты что, обиделась?
— Нет! — Кирюша слегка покачала головой, отчего прядь светлых волос легла ей на щеку.
   И снова тишина заполнила пространство вокруг. Обида смешалась с тревогой внутри парня, оставляя после себя горький осадок. Не зная, куда деться от неловкости, Валерка начал лихорадочно листать страницы тетради, ища способ выразить чувства иначе. Рука неуверенно двинулась по бумаге, рисуя линии, складывающиеся в причудливую фигуру. Это было разорванное сердце — с зазубренными краями и пустотой посередине.
   Увидев рисунок, Кирюша растерянно моргнула:
— Что это?
  Её голос прозвучал совсем спокойно, почти обыденно, будто речь шла о чем-то повседневном, вроде ручки или линейки. И всё же что-то дрогнуло внутри Валерки, заставляя надеяться, что этот вопрос станет началом настоящего разговора...
  Повернувшись лицом к Кирюше, Валерка посмотрел ей прямо в глаза и шепотом произнес:
— Это значит, что моё сердце теперь принадлежит тебе...
   Кирюша недоверчиво глянула на соседа по парте, потом снова перевела взгляд на рисунок и едва заметно улыбнулась уголком губ.
  Валерка скорчил умоляющую физиономию, отломил половину булочки, положил на тетрадку и выпалил:
— Ну да... Я умею танцевать. Просто... никто об этом не знает.
   Кирюша взяла половину булочку и откусила кусок.

   В класс вошел Марк и объявил начало урока, но Кирюша с Валеркой продолжали тайно переглядываться друг с другом.
— Квасов, к доске! — раздался голос учителя математики.
   Кирюша слегка толкнула соседа локтем:
— Валер, тебя!
— Я не готов.
— Не бойся, я помогу, — решительно зашептала девочка.
  Валерка застыл перед классом один против множества глаз. Глаза одноклассников были полны насмешек и любопытства. Он растерянно посмотрел на доску, пальцы задрожали от волнения.
  Кирюша мгновенно вскочила. Её руки беспокойно двигались в воздухе, пальцы отчаянно рисовали невидимые формулы прямо в пространстве между партами. Голос дрожал от волнения:
— Да тут же всё элементарно...
  Марк лишь равнодушно наблюдал за всей этой суматохой, чуть улыбаясь уголком губ. Казалось, он заранее знал финал спектакля, который разыгрывался прямо сейчас. Остальные ученики весело перешептывались, некоторые откровенно крутили пальцами у висков, указывая на одноклассницу, отчаянную и смелую. А Кирюшины глаза горели неподдельным энтузиазмом.
  Учитель математики постучал указкой по поверхности стола. Звук прозвучал резко, заставив всех замолкнуть.
— Вот это участие, Бойцова! — голос Марка был строгим, почти холодным. — Неужели думаешь, Квасов сам не справится?
  Класс разразился дружным хохотом, поглядывая на взволнованную Кирюшу. Но та неожиданно замерла, оглядела смеющихся ровесников и тихо произнесла:
— Я готова помочь тому, кто нуждается.
  Её слова повисли в тишине, вызывая недоумение у одних и уважение у других. И хотя смех вскоре возобновился, кое-кто уже начал смотреть на неё иначе. В глазах появились первые ростки понимания.
— Ну тогда выходи. Без твоей помощи Квасов пропадёт совершенно.
  Класс снова захохотал, показывая пальцами на девчонку, отчаянно пытающуюся спасти друга. Однако Кирюша даже не смутилась, она поднялась и подошла к доске:
— Да конечно, мы же друзья, — спокойно ответила она, вставая рядом с приятелем.
  Валерке стало легче, поддержка подруги сразу придала сил.

  Марк задумчиво потер подбородок:
— Молодцы оба, хорошо справились... Интересное решение. Кажется, некоторые  сегодня усвоили не только математику. Бойцова и Квасов, задержитесь после урока!

   Прозвенел звонок, и школьный коридор наполнился гомоном учеников. Класс опустел мгновенно: столы стояли пустые, парты бесшумно ждали следующего урока. Лишь трое остались внутри — учитель математики Александр Сергеевич,  Валерка и  Кирюша.
  Марк взглянул поверх очков строгим взглядом. Его взгляд будто бы проникал сквозь стены и знал всё про каждого ученика. Потом математик улыбнулся одними уголками губ и заговорил негромко, словно обращаясь лишь к себе самому:
— Вы друзья?
  Кирюша и Валерка переглянулись, одновременно произнеся одно слово:
— Друзья!
  Марк удовлетворенно кивнул головой и продолжил:
— Замечательно... Знаете, дружба — это святое дело. Она обязывает нас заботиться друг о друге, поддерживать в трудную минуту...
  Валерка слушал молча, нервно теребя пуговицу своей рубашки. Учитель присел рядом, заглядывая прямо в глаза девочке:
— Кира, ты должна помочь своему товарищу. У него проблемы с математикой. Он не глупый парень, но ему нужна поддержка.
  Кирюша повернулась к Валерке, изучающе глядя на него. Её глаза отражали искреннюю заботу и понимание. Затем она осторожно коснулась плеча друга и тихо произнесла:
— Тебе нужна помощь?
  Валерка резко поднял голову, быстро заморгав глазами. Лицо его раскраснелось, пальцы сжались в кулаки. Валерка сжал губы в тонкую линию и решительно кивнул головой.
Часть 7
 Игра в пределах возможного
  На деревянной лавочке около огромного окна, завешенного сеткой, сидела Кирюша. В руках она держала старую потрепанную книгу. В это время ее одноклассники, одетые в спортивную форму, выстроились в одну шеренгу. Физрук подошёл к девочке и внимательно глядя на нее, спросил:
— Бойцова, а ты почему не переоделась? 
  Кирюша опустила глаза, словно боясь встретиться с ним взглядом. Её голос прозвучал тихо и неуверенно:
— Иван Иваныч, у меня освобождение. 
— Причина? — спросил физрук, нахмурив брови.
   Кирюша смутилась ещё больше, её щеки покраснели, а пальцы стали нервно теребить край книги.
— Нога... Я хромаю...  немного, — прошептала она и отвела взгляд куда-то в сторону, стараясь скрыть волнение.
   Иван Иванович сделал шаг вперёд, наклонился ближе, пристально глядя в глаза девочки. Наконец произнёс добродушно:
— Ладно, допустим, нога больная. Но рука-то у тебя целехонькая! 
— Ну да, — Кирюша смутилась ещё больше, её щеки покраснели, а пальцы нервно теребили край школьного пиджака. 
— Давай с нами, — улыбнулся физрук, протягивая руку. — У нас сегодня волейбол.
— Даже не знаю.
— Физические нагрузки всем нужны.
— Я без формы.
— Ничего страшного. Ты же в штанах. Попробуй.  Будем учиться подавать.
  Кирюша подняла голову и посмотрела на физрука. Затем положила книгу на лавочку и встала, от волнения слегка прихрамывая. Её движения были медленными и осторожными. Школьница  сняла пиджак и жилетку  и положила на скамейку. К этому времени ребята как раз закончили пробежку и выстроились в ряд.
— Вставай вместе со всеми, — скомандовал физрук и стал показывать упражнения.
  Кирюша, стараясь не выдать своего волнения, заняла место среди ребят и повторяла каждое движение.
    Когда разминка закончилась, физрук подошёл  ближе к девочке и сказал:
— Молодец, Бойцова, продолжай в том же духе!
   Кирюша улыбнулась, почувствовав, как внутри разгорается огонь уверенности.
   Солнце на площадке играло бликами, словно смеясь над каждым промахом. Кирюша стояла у линии подачи.  Рука дрожала от напряжения. Мяч  казался неподъемной ношей. Первая подача оказалась неудачной. Рука, словно чужая, сорвалась и отправила мяч прямо в сетку. Холодный пот пробежал по спине. Кирюша почувствовала взгляд физрука, но его слова прозвучали неожиданно мягко:
— Не переживай. Попробуй еще разок.
  Вторая попытка... Тоже провальная. Мяч, словно издеваясь, зацепился за край сетки и замер, не решившись перелететь границу. Кирюшины глаза начали предательски щипать, слёзы готовы были хлынуть потоком. Голос дрогнул:
— Ничего у меня  не получится...
  Физрук подошёл ближе и взял Кирюшу за плечи, заставляя поднять глаза.
— Ну-ка, не раскисай! Давай вместе. Смотри внимательно: левой рукой слегка подбрасываешь вверх, а правой снизу со всей силы бьёшь.
   Мяч высоко взлетел  и стремительно обрушился вниз, перелетев через сетку.
  Кирюша смотрела завороженно. Уверенность физрука передалась ей. Девочка почувствовала, как страх отступает, уступая место жажде попробовать снова. Взяв мяч, она старалась запомнить каждую мелочь. Рука подбросила мяч, другая ударила снизу. Мгновение тишины...
  И вот он, долгожданный звук! Мяч не только перелетел через сетку,  но и приземлился почти на самом конце противоположной половины.
— Молодчина, — обрадовался физрук и похлопал Кирюшу по плечу. — Давай, закрепляй.
  Улыбка появилась на  Кирюшином лице сама собой. Плечи расправились. Она сделала это. Это было начало. Начало новой игры.
Искушение
     На старых трениках Ветки лопнула резинка. Этот внезапный пустяк наполнил  сердце  тяжёлым вздохом. “Ну вот, опять”, —  с досадой подумала девочка, направляясь в женскую раздевалку. Ветка спустила треники, чтобы  завязать резинку узлом. Девочка стояла  посреди раздевалки, окружённая лёгким запахом пота, который пропитывал воздух после каждого урока. Взгляд цеплялся за   школьные платья, фартуки, портфели и сумки, разбросанные по лавкам. Среди всего этого хаоса внимание девочки привлекла красная спортивная сумка, небрежно брошенная на скамью. Сумка принадлежала Кире.
      “Везёт дуракам”, — прошептали губы Ветки, но голос внутри был громче. Жизнь сестры казалась ей  беззаботной и счастливой: хорошо зарабатывающие родители, импортные кроссовки, модные шмотки. А тут ещё эта сумка — новая, блестящая. Ветка смотрела на неё с чувством, похожим на смесь зависти и восхищения. Как же легко всё даётся сестрице! А Вета? Её мир был другим. Старая резинка, да изношенные штаны, которые уже давно пора было выбросить.
  Запах нового и заграничного витал вокруг, вызывая странное чувство тревоги и любопытства одновременно. Ветка опустилась на лавочку рядом с сумкой.
— Ну почему одним всё, а другим — ничего? — тихо спросила она у пустой раздевалки.
  Пальцы дрожали, когда Ветка коснулась холодного металла молнии. Девочка знала, что делать это нельзя, но желание узнать, что же внутри, было сильнее страха. Молния скользнула вниз, открывая взгляду содержимое сумки. Девочка замерла, почувствовав, как сердце начинает биться быстрее. Перед ней лежал яркий пенал.
  Ветка осторожно взяла его, почувствовав холод пластмассы под пальцами. Внутри, в  пенале, лежали не только карандаши и ручки. Там лежали  аккуратно сложенные купюры. Деньги манили, обещая легкость решения всех проблем. Но вместе с тем они приносили ощущение тяжести, будто груз вины уже начал давить на плечи. Щеки Ветки покраснели, ладони вспотели, глаза загорелись жадным блеском. Она уже не могла остановиться.
   “Потом, когда у меня будет много денег, я их отдам, — тихонько ответила Ветка совести, пытаясь заглушить внутренний голос. А сейчас мне нужнее. У Кирки итак все есть”.
  Ветка застегнула пенал и убрала в сумку. Деньги зажала в кулаке и хотела убрать в карман треников. Но шепот совести становился всё громче. Что-то удерживало ее руку. Может быть, воспоминания о дедушке, который всегда говорил: “Честность — лучшее украшение”. Или же страх перед тем, что случится, если её поймают. Но нет, дело было не в этом. Она поняла, что стоит перед выбором: взять деньги  или  уйти, сохранив свою совесть чистой. Время словно замедлилось, каждый миг тянулся бесконечно долго. И вот тогда, среди тишины и напряжения, она услышала собственный внутренний голос, который был громче всех остальных. Этот голос говорил о чести, о достоинстве, о том, что настоящая сила заключается не в деньгах, а в способности противостоять искушениям.
   Взгляд снова упал на деньги. Ветка закрыла глаза, сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Она спрятала купюры  в учебнике географии. Молния на сумке Киры тихо скрипнула, возвращаясь на своё место. Ветка  почувствовала облегчение и гордость одновременно.  Она затянула резинку покрепче и подтянула штанины.

    Юлька расчихалась и поэтому пошла за  носовым платком, который остался в школьном фартуке. Она вбежала в раздевалку. Её лицо озарилось привычной улыбкой, а взгляд остановился на подруге. Что-то было не так, и это чувствовалось каждой клеточкой тела.
— Ты чего такая? — спросила Юлька, наблюдая за реакцией Ветки. В голосе послышались нотки беспокойства, смешанные с любопытством.
— Какая? — хрипло спросила Ветка, пытаясь скрыть волнение.
— Странная, — ответила Юлька, внимательно изучая подругу. — Глаза горят, щеки пылают. Как будто украла что-то.
  Ветка рассмеялась, но смех получился фальшивым. Она попыталась скрыть эмоции, но Юлька знала ее слишком хорошо. Они были подругами с первого класса, и ни одна тайна не могла долго оставаться скрытой между ними.
— Дура что ли? — возмутилась Ветка, пытаясь казаться уверенной.
   Но Юлька не купилась на этот трюк. Она подошла ближе, глядя прямо в глаза подруге.
— Что-то ты темнишь, — сказала Юлька тихо, но твердо.
— Ничего я не темню, — пробормотала Ветка, но голос предательски дрогнул. Она отвернулась, стараясь спрятать лицо. Юлька заметила, как дрожат ее руки. Она подошла еще ближе, почти касаясь плеча подруги.
— Рассказывай, — настойчиво повторила Юлька. — Мы же подруги.
 Ветка вздохнула, словно сдаваясь. Она повернулась к Юльке, и в глазах ее читалось отчаяние и страх.
— Юль, потом, — прошептала Ветка, стараясь уйти от разговора и скрыть волнение. Внутри продолжала звучать та самая шёпотом произнесенная фраза: “Нет, я не стану воровкой”.
   Разрывая тишину раздевалки прозвенел звонок.


Пропажа
  Валерка и Малой стояли у выхода из спортзала. Кареглазое лицо Валерки озарилось теплой улыбкой, когда он заметил Кирюшу. Одноклассница стояла перед ним, запыхавшаяся после игры, с растрепанными волосами, но ее взгляд горел азартом и счастьем.
— Здорово ты подавала сегодня... прям профессионалка! — выпалил Валерка, чуть ли не захлебываясь словами. Голос прозвучал громче, чем хотелось бы, но глаза смотрели искренне, восхищенно.
  Кирюша смутилась, покраснела, губы ее дрогнули. Улыбнулась сначала робко, потом шире, показывая ровную линию зубов. Её взгляд вспыхнул, засиял ещё ярче прежнего.
 — Пойдем в столовую? — предложил Валерка.
  Кирюша взглянула на часы, потом на друга и решительно заявила:
— Конечно, пойдем. Я после физры голодная, как волк...

  В столовой царило оживление. Фабрика-кухня каждый день снабжала школу обедами, и сегодня повара постарались на славу. Буфетчица, добрая пожилая женщина, разогрела ароматный борщ. Рядом с ней стояли поддоны с выпечкой и упаковки с молоком.
  Кирюша, Валерка и Малой стояли в очереди, окружённые привычным шумом школьной жизни. Повсюду слышались смех, разговоры и звон ложек. Наконец, друзья подошли к раздаче.
 Кирюша потянулась к своей сумке и раскрыла пенал. Ее лицо мгновенно омрачилось, а губы сжались в тонкую линию.
— Вале-ер! У меня... деньги пропали, — прошептала Кирюша дрожащим голосом. Её глаза тут же наполнились слезами.
— Сколько? — спросил Валера, чуть нахмурившись.
— Семнадцать рублей...
— Ого, — присвистнул Валерка. 
— Ёшкин кот! — воскликнул Малой. — Зачем же ты такие деньжищи с собой таскаешь?
— Бабушка дала на форму, — ответила Кирюша.
   Валерка изумленно покачал головой. 
— Я думала, что лучше взять их с собой, чтобы потом не возвращаться домой и не тратить время на переодевание.
— С ума сошла.   
   Девочка подняла голову и посмотрела на него с такой болью, что сердце Валерки сжалось. Её губы дрожали, когда она снова заговорила:
— Не учи меня! — ее голос задрожал ещё сильнее, и слёзы хлынули из глаз. — Ты же не бабушка.
— Я помочь тебе хочу, — произнес Валерка тихо,  — только пока не знаю как.
— Что же теперь делать? — спросила Кирюша, вытирая слёзы рукавом. — Может Марку сказать?
— Да чем он поможет? — Валерка развел руками.
— Поможет не поможет, а пусть знает, что в нашем классе есть воры... Но тогда...  Тогда я стану ябедой...  А я не хочу.
  Валерка обернулся к Малому:
— Сань, ты случайно не видел что-нибудь подозрительное во время физры?
   Малой лишь пожал плечами.
— Может, кто-то пошутил? — предположил он.
— Тоже мне шуточки. А кто заходил во время урока в раздевалку? — задумался Валерка.
— Да фиг его знает, — Кирюша молча развела руками.
— И я не видел.
— Если Марк узнает, то наверное, милицию вызовет. Потом бабушке расскажет. Так не хочется.
— А у тебя своих денег...  нет?
— Шутишь что-ли? — вздохнула Кирюша.
— Елки-палки! Может, попробуем сами вора найти? Не будем Марку стучать?
— А как ты его найдешь?
— Кир, не волнуйся, я помогу тебе.
— Ну, давай! Мне бы тоже не хотелось на кого-то думать.
— Надо как-то время потянуть, чтобы твоя бабка не заметила, — предложил Малой и задумчиво посмотрел вверх.
— Как это потянуть? — нахмурилась Кирюша.
— Ну, не знаю, сделать вид, что ты купила форму, — пояснил Малой. — Найди какую-нибудь старую. Поищи дома. Может, от мамки твоей осталась?
— Попробую, — вздохнула Кирюша и улыбнулась, хотя внутри него всё ещё кипела тревога. Она знала, что это лишь временное решение, но надеялась, что оно даст  немного времени, чтобы найти настоящий выход из ситуации.
  Кирюша смотрела перед собой, будто пытаясь увидеть что-то невидимое, но её взгляд был пустым и потерянным. Вокруг неё суета школьной столовой, звонкий смех учеников, привычный гул голосов, но она словно оказалась вне всего этого мира. Её мысли были далеко отсюда.
— Две булочки с маком и два компота, — раздался голос Валерки, который, казалось, доносился откуда-то издалека. Он протянул деньги буфетчице, и та быстро выдала заказанные лакомства.
— Бери, — сказал Валерка, протягивая Кирюше одну из булочек и компот.
   Они молча направились к свободному столику.
— Я тебе помогу, — произнес Валерка, когда они уселись. — Только пока не знаю как.
   Кирюша  кивнула, стараясь сдержать слёзы, которые уже давно пытались вырваться наружу. Валерка опять был рядом, опять поддерживал ее.
            
Ткань воспоминаний
   Кирюша осторожно переступила порог квартиры, ощущая легкую дрожь внутри. Она метнулась к шкафу, руки слегка тряслись от волнения. Извлеченный чемодан раскрылся легко, словно сам ждал своего часа долгие годы. Поколебавшись мгновение, девочка нырнула внутрь, быстро перебирая вещи.
— Нашла! — прошептала Кирюша, радуясь находке.
   Подрагивая губами, девочка стянула одежду и надела найденное платье. Он было маловато, грубовато облегало фигуру. Отражение в зеркале больно кольнуло душу. Волосы растрепались, глаза покраснели от усталости, губы сжались в тонкую линию отчаяния. Платье казалось тусклым символом утраченного детства.
  Но именно этот миг вызвал воспоминание, похожее на солнечный луч сквозь серые облака. Мама стояла рядом, улыбалась, гладила дочь по голове, поправляла воротничок... Вспышки тёплых моментов вновь оживали в памяти девочки, наполняли её светом и грустью одновременно.
 “Мама…” — тихо выдохнула Кирюша, чувствуя тяжесть непрошенной слезы на щеке. Затем резко отвернулась от зеркала, стараясь сохранить самообладание, ведь впереди ждало важное дело...

 На кухне царил уютный полумрак. Байковое одеяло, аккуратно расстеленное на столе, служило импровизированной гладильной доской. Кирюша сосредоточенно разглаживала мамину форму. Утюг медленно скользил по ткани. Его тихое шипение добавляло нотку спокойствия в вечернюю тишину. Кирюша подумала о маме, о том, как она выглядела в этом платье много лет назад. И вдруг поняла, что хочет быть такой же сильной и уверенной, как она.
  На кухне раздался шорох шагов, и вскоре вошла бабушка. Ее усталое лицо осветилось доброй улыбкой, когда взгляд упал на  выглаженное платье. Бабушка остановилась, внимательно всматриваясь в движения внучки, и тихо произнесла:
— Купила?
   Щёки вспыхнули ярким румянцем, словно пламя.  Кирюша подняла глаза от работы:
— Да.   
— Молодец! — произнесла бабушка, похлопывая внучку по плечу. Она молча кивнула и вышла из кухни, оставив девочку одну.
   Кирюша вошла в комнату и бережно разложила коричневое платье на стуле. Свет лампы падал на ткань. Девочка поняла, что сделала всё правильно. Бабушка не должна была узнать всю правду. Кирюша убрала платье в шкаф.

Ночная смена
— Слышь, Малой, деньги есть? — бросил Валерка, едва переступив школьный порог.
— Издеваешься? — усмехнулся Малой.
— Где бы достать?
— А тебе зачем? — Малой внимательно посмотрел на друга
— Неужели не ясно...
— Друг я тебе или не друг?
— Друг, — подтвердил Валерка.
— Пойдём тогда, — решительно кивнул Малой. — У моего отца на железной дороге один знакомый работает. Говорят, грузчикам всегда требуются руки крепкие да спина прямая. Пойдешь?
— Пойду.
— Я слышал за ночь четвёртой можно заработать.
— Сам-то работал?
  Малой пожал плечами:
— Я — нет, но если бабки понадобятся, пойду...
  И друзья решительно направились в сторону железной дороги.
 
   Ночь тянулась бесконечно. Валерка тяжело вздохнул, поднимая очередной ящик. Его руки болели, но мысль о том, что он помогает Кире, придавала сил. Всю ночь Валерка разгружал вагоны. Его руки ощущали каждую доску, каждый ящик. Под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь густые облака, усталый парнишка вернулся домой.
   Его шаги были тяжелыми. Дверь скрипнула, Валерка вошел в свою комнату. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь звуками похрапывания Ледышки. Руки дрожали от усталости, пальцы были холодными и негнущимися, но в глазах юноши светилось удовлетворение. Деньги были заработаны честным трудом.
  Валерка достал из кармана мятую десятку, сложенную пополам. Отсчитав семь рублей мелкими бумажками, подошёл к старому школьному пиджаку, висящему на деревянном стуле. Аккуратно положил банкноты во внутренний карман. Потом извлек старую трёхрублёвку и новую блестящую пятёрку, и спрятал  их в ящике письменного стола.
 Наконец, он опустился на кровать, не снимая одежды. Тело  было тяжелым, мысли путались, но одно оставалось ясным.
  “Деньги есть, — подумал Валерка, — теперь можно и отдохнуть”.
  Он закрыл глаза, и мир вокруг начал растворяться в темноте. Парнишка крепко уснул, оставив позади себя заботы ночи и надежды дня.
 Ему снилась бесконечная степь, по которой бежало стадо лошадей. Они мчались вперед, их гривы развевались на ветру, словно крылья птиц. Валерка чувствовал себя частью этой стихии, свободным и сильным. Но вдруг лошади исчезли, и перед ним появилась фигура деда. Дед улыбался, протягивая руку, чтобы обнять внука...

   Раздался  пронзительный лай, полный решимости и весёлой злобы. Это была Ледышка, верный пушистый страж его утра.
— Ну дай поспать! — буркнул Валерка, пытаясь прогнать назойливую собаку.
     Ледышка отскочила назад, но её лапы продолжали стучать по полу, а глаза блестели от предвкушения игры. В следующий миг она уже неслась через комнату. Через мгновение перед Валеркой оказался его старый, видавший виды тапочек. Он был покрыт следами собачьих зубов и обрывками нитей.
  Валерка раздраженно схватил тапочек и метнул его в дальний угол комнаты. Ледышка взвизгнула от восторга и помчалась за  добычей, довольно виляя хвостом так. Вернувшись обратно, она положила тапочек рядом с кроватью и снова залаяла, приглашая хозяина продолжить эту увлекательную охоту.
— Совести у тебя нет, — пробурчал Валерка.
 Но Ледышка не собиралась сдаваться. Её звонкий голос эхом разносился по комнате. Валерка знал, что этот маленький упрямый комок шерсти никогда не сдастся, пока не увидит своего хозяина на ногах. И вот, наконец, понимая тщетность попыток вернуться ко сну, парень встал, надел тапочки и направился к двери.

  Школьники сидели на своих местах. Лишь одно место зияло пустотой. Дверь класса распахнулась, впуская внутрь новый поток света вместе с  учительницей литературы.
— Восьмой “А” к уроку литературы готов, — отрапортовала Юлька, — отсутствует Квасов. Дежурная — Королёва.
  Елена Борисовна окинула взглядом класс, задержав внимание на пустующем месте Валерки.
— А что с Квасовым? — спросила Елка.
— Не знаю, — пожала плечами Юлька.
— Садитесь.
   Вдруг тишину нарушил звук открывающейся двери, и в класс ворвался тот самый отсутствующий ученик.
— Елен Борисна! Извините за опоздание, — пробормотал Валерка, опустив голову.
  Глаза учительницы остановились на нем, внимательно изучая тени под глазами, каждый штрих лица, каждую черту усталости.
— Квасов, садись скорее, — наконец произнесла она. — У нас сегодня важная тема, а ты где-то шляешься.
   Валерка сел за парту, достал аккуратно сложенные купюры и протянул Кирюше:
— Возьми...
  Она изумленно распахнула глаза, лицо её озарилось счастьем.
— Валерка... откуда у тебя такие деньги? — удивилась Кирюша.
  Он покраснел,  пряча смущенный взгляд:
— Заработал... 
— Ну, ты даешь, настоящий друг. — Кирюша нежно улыбнулась, решившись положить ладонь поверх руки друга, затем благодарно посмотрела на соседа по парте. — Слушай... а давай вместе сходим в магазин? Я наконец-то куплю себе новую форму. Мамина форма есть, конечно, только маловата она мне и такая вонючая... Ты не представляешь. Нюхнешь разочек — год чихать будешь! А потом к тебе... пойдём математикой заниматься.
  Кирюшин голос звучал тепло. Валерка слегка покраснел, почувствовав её лёгкое прикосновение. Глаза юноши весело блеснули в ответ, отражая огонь внутреннего счастья.
— Давай! — сказал он уверенно и подумал: “Кирочка, мне абсолютно неважно, куда идти. Этот вечер я хочу провести с тобой... Где бы мы ни оказались.”

Музыка чисел: формула танца
    В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь мягким светом настольной лампы. На столе лежал раскрытый учебник. Рядом были разбросаны карандаши, ручки и листы бумаги в клеточку, испещренные формулами и уравнениями. В вазочке лежали конфеты — их купила Кирюша, пытаясь немного смягчить атмосферу учёбы.
  Девочка сидела напротив Валерки, её глаза светились решимостью и терпением. Кирюша не собиралась сдаваться без боя. Её глаза загорелись огнем, и она наклонилась вперёд, положив руки на стол.
— Математика вокруг нас! Она помогает нам считать деньги в магазине, строить дома... Ты только представь, сколько всего можно сделать с помощью математики!   
     Кирюша взяла чашку с чаем, сделала глоток, поставила чашку на место и продолжила:
— Математика требует особых навыков, как, например, танцы.
— Ну ты сравнила, — хмыкнул Валерка, — танцы и математика.
— А что? Танцы красивы, и математика прекрасна.
— Скажешь тоже... Хотя... Может быть, ты права, — Валерка засмеялся.
— Что здесь смешного?
— Я  представил, как числа кружатся в воздухе. Сложение танцует вальс, умножение — танго.
   Кирюша улыбнулась, почувствовав, что достигла своей цели.  Ей хотелось помочь Валерке. Чтобы он открыл для себя удивительный мир математики.
  Кирюша и Валерка погрузились в мир алгебры. Кирюша взяла в руки учебник и попыталась объяснить Валерке возведение в степень. Пальцы девочки коснулись страниц. Валерка слегка ссутулился, внимательно слушая каждое ее слово. Кирюща попыталась объяснить сложное простым языком:
— Понимаешь, когда мы возводим число в степень, это значит, что мы умножаем его на самого себя столько раз, сколько указано в этой самой степени. Например, три в квадрате — это три, умноженное на три. Получается девять!
   Валерка кивнул, но взгляд его оставался задумчивым.
— Хочешь на примере? — предложила Кирюша.
   Ее взгляд упал на фотографию, лежащую на столе под стеклом.
— Смотри, — сказала девочка, указывая на фото, — представь, что это изображение нужно увеличить. Например, в три раза.
— Ага.
— Ширина и высота станут втрое больше. А площадь, которую оно займёт, увеличится в девять раз!    Валеркины глаза блеснули, до него дошло. Он вдруг увидел, как маленькое фото становится огромным плакатом, занимающим целую стену.
— Значит, если мы увеличим еще, в три раза, то станет... двадцать семь? — спросил он.
— Верно! — Кирюша утвердительно кивнула, радуясь, что её объяснения нашли отклик в душе друга. — И это уже будет три в кубе.
   
   В квартиру вошла Марина Николаевна. Открыв дверь, она увидела удивительную картину: за столом, склонившись над тетрадями, сидели  Валерка и Кира. Но что еще больше поразило Валеркину маму, так это тишина, царившая в комнате.
  “Что же их так увлекло?”, — подумала Марина Николаевна.
   Валерка поднял голову, и его взгляд встретился с материнским. В нём светились искорки понимания и восторга. Рядом с ним сидела его подруга, чьи глаза тоже горели энтузиазмом.
— Формула танца, — произнесла Кирюша, оторвавшись от работы и глядя в пустоту. Ее глаза блестели, словно она увидела нечто невидимое для остальных.
   Марина Николаевна  внимательно посмотрела на девочку. Фраза “формула танца” заставила её задуматься.
— Кирочка, что ты имеешь в виду? — спросила она, стараясь понять ход мыслей девочки.
   Кирюша задумчиво посмотрела в окно, где за стеклами уже сгущались сумерки, окрашивая вечерний город в мягкие оттенки синего и фиолетового. Её глаза блеснули, словно она увидела нечто невидимое остальным, когда она вдруг повернулась к Валерке и его маме.
— Я думаю... танцы — это тоже математика, — сказала она, слегка наклоняя голову. — Каждый шаг, каждый поворот имеет свое место во времени и пространстве. Это как алгоритм, только вместо чисел — движения тела.
  Мама Валерки тихо вздохнула, улыбнувшись уголком губ. В её глазах промелькнуло восхищение: вот же умница, эта девочка! 
  Валерка, однако, был менее склонен к философским размышлениям. Его мысли чаще витали среди конкретных дел и практических вопросов. Но сейчас он неожиданно оживился, поймав нить разговора.
— Слушай, а давай поменяемся ролями, — предложил он, весело подмигнув Кирюше. — Ты ведь всегда хотела научиться танцевать, правда?
   Девочка растерянно взглянула на Валерку, потом на Марину Николаевну. Её лицо озарилось смешанным выражением удивления и радости. 
— Танцевать? — переспросила Кирюша, чувствуя, как внутри поднимается волна легкого волнения. Она всегда считала себя неуклюжей, слишком серьёзной для таких вещей. Но теперь, глядя на Валерку, чья энергия и уверенность словно переливались через край, она почувствовала искру надежды.
— Давай! — настаивал Валерка.
— Почему бы и нет? — ответила Кирюша, поднимаясь со стула. — Я давно мечтала об этом.

   Они встали посреди комнаты. Валерка стал показывать девочке шаги вальса. Комната наполнилась звуками музыки, смешиваясь с мелодией чисел. Два мира встретились в одном пространстве, создавая уникальный танец, где математика и танец сплелись воедино. Валерка медленно и терпеливо объяснял каждое движение, а Марина Николаевна иногда подбадривала Валерку шутливыми замечаниями.
   И вот, постепенно, Кирюша начала чувствовать ритм, пусть сначала неуверенно, но всё-таки. Каждое движение становилось чуть легче, каждая ошибка — поводом для новой попытки. Время будто остановилось, уступив место музыке шагов и смеху.
— Видишь, ты справляешься! — воскликнула Марина Николаевна, заметив, как девочка всё больше расслабляется. — Главное — верить в себя.
  И действительно, Кирюша ощутила, как её тело начинает подчиняться мелодии.
      Проводив Кирюшу до дома, Валерка долго стоял у окна, глядя на улицу, освещенную уличными фонарями. Внутри него осталась тёплая радость от неожиданного открытия: оказывается, даже самые обычные вещи могут стать источником вдохновения и счастья, стоит лишь взглянуть на них под другим углом.
  А Кирюша, сидя дома, думала о том, как удивительно переплетаются в жизни разные нити — математика, танец, дружба. Всё это казалось ей частью одной большой картины, где каждый элемент занимает свое уникальное место, создавая единое целое…