Робинзон

Изначальная мотивация занятия любыми «духовными практиками» (при упоминании любых производных слова «духовность» я хватаюсь за пистолет, от чего он уже отполировался до блеска) – это «убегание». «Внезапно» некто осознает, что мир совсем не пахнет розами, там есть боль, страдание и смерть и начинает искать «более лучший» мир, лишенный этих мелких недостатков. Что в общем-то вполне себе вызывает понимание и сочувствие, потому что мир действительно, между нами рептилоидами – на удивление стремное место. Как правило, результатом этого этапа является погружение в некую милую секту, в диапазоне от неоязычества до необуддизма, практикующую какой-нибудь трогательный карго-культ. То есть возвышенные адепты начинают строить из дерьма и палок модель самолета в натуральную величину, который должны увидеть боги, летающие в высоте на настоящих самолетах, спуститься с сияющих небес и увезти преданных искателей к себе в горние выси (см. также песню Гребенщикова про Настасью, к которой спустился «незнакомый кавалер», женился и взял живьем в рай – поскольку большинство адептов «духовных практик» составляют женщины, то сие литературно-музыкальное произведение является прекрасным описанием «духовного поиска первого этапа»)

«Духовная зрелость» наступает тогда, когда до «ищущего» начинает мучительно доходить, что убежать далеко не получится, потому что куда бы он не бежал, он всегда будет нести с собой свой ум, который и есть конечный источник этого самого страдания. Что, конечно, не отменяет того факта, что жить, скажем, в Германии значительно комфортабельнее, чем в Сирии, но, хотя переезд из «духовной Сирии» в «духовную Германию» и решает некоторые важные проблемы, ключевую проблему он решить не может. Тем более, когда в очередную «духовную Германию» вдруг начинают ломиться толпы из очередной «духовной Сирии» и успешно превращают «Германию» в «Сирию». Нет, безусловно, бегство «в Германию», при определенных условиях, решает очень много проблем и глупо было бы советовать оставаться «в Сирии», но даже если и удается добраться до «Германии» (далеко не всем, большинство тонут), то новообретенная «Германия» оказывается всё-таки страшно далека от идеала.

Борхес как-то написал, что в мировой литературе существуют всего четыре истории. История Трои – о героях, обороняющих и штурмующих крепость; история аргонавтов – о поиске какого-то артефакта; история Одиссея – о герое, возвращающемся домой и история о самоубийстве Бога.  Первая на самом деле об уме, существующем в смертном теле и продолжающем его оборонять от мировой энтропии, зная, что тело все равно обречено; вторая – о пресловутом «духовном поиске»; третья – о «пути к себе» или «возвращении к своему истинному «я»» (отсутствие «истинного «я»» вовсе не предполагает, что такая история не имеет права на существование), а последняя уж совсем понятно про что – весь наш «материальный мир» есть ни что иное, как самоубийство Бога. Ай, дурак ваш Борхес и вообще фашист-бандеровец - есть пятая история - самая главная, пожалуй – которую Борхес не упомянул. Это история Робинзона Крузо, или Маленького Принца, или того дзен-мастера в кепарике и «абибасе» из затерянного таежного поселка, который 8 лет чистил взлетную полосу. Это история о человеке, волею судеб выкинутого на необитаемый остров и осознавшего, что в результате этого факта остров стал обитаемым. А это значит, что его надо как-то обустраивать и делать пригодным для жизни, потому что не ясно пройдет ли мимо какой-нибудь корабль и если пройдет, то неизвестно когда. Скорее всего никогда не пройдет, потому что его экипаж завис где-то на дальних островах, где много кокосового вина и пышногрудых островитянок. И летчик не прилетит, потому что самолет скорее всего сбили немецкие истребители. Поэтому надо ставить частокол, раздобывать какую-то еду, искать обломки прошлых кораблекрушений и обыскивать трупы, выброшенные на берег. А дальше обустраиваться и жить. На этом самом острове, который был-был необитаемым, да вдруг раз – и заобитался. Строить крепкое, надежное жилище. Сажать батат, маис и коноплю (исключительно для веревок и масла, что бы вы не подумали). Делать зонтики (обязательно – много зонтиков). Спасать от людоедов очередного Пятницу, а потом людоедов от Пятницы, вознамерившегося попробовать человечинки. Чистить ботфорты, шпагу и фузею. Любить ту, одну-единственную, дурную и взбаломошную, которая постоянно куда-то удирает, а потом возвращается в новом облике, с новым именем и в новых туфлях (никогда не мог понять, как у одной женщины может быть столько туфель). Отлаживать какой-то идиотский код, написанный еще при Аменхотепе Втором иероглифами на листе папируса. Бормотать какие-то дурацкие мантры. Смотреть на облака и пытаться угадать будет ли очередной ураган. И, как тот дзен мастер из таежного поселка, постоянно чистить, чистить, чистить взлетную полосу. Восемь лет, или сто восемь, или восемьсот, или восемь тысяч – не важно. Сколько надо, столько и чистить. Пока в один прекрасный день в наушниках через помехи вдруг не пробьется недовольное ворчание диспетчера: «Эй, борт 762, ты что там, заснул? Давай на взлёт…»