..............................Ее не стало в последний день лета
..............................в год, когда началась война
Первые восемь стихотворений написаны зимой 2000 года. Я тогда много читал Марину и вот как-то сложились первые восемь стихов. Стихи 9-13, пришли ко мне необычным образом. Это было 31 августа 2008 года. День ее смерти, да еще и воскресенье, как и 31 августа 1941 года. Что-то сочинять не планировал. Я пошел в гараж, ездил за покупками - в общем обычный воскресный день. И вот у меня в голове стали звучать строки. У меня не было под рукой тетради (откуда она в машине?) и я записывал на чем только мог - на чеках, обратной стороне страховки, еще на чем-то. И так подряд пять стихотворений. Просто слышал и записывал. В течении дня друг за другом пять стихотворений. Это было удивительно и незабываемо. Спасибо судьбе, что со мной случилось такое чудо. Уж и не знаю, могу ли сказать, что я это сочинил?
1
Я вчитываюсь, вдавливаюсь
В тугие письмена:
То близкая, то дальняя,
То пенная волна.
Кричала страстным шепотом,
Потрескавшимся ртом:
То гордая, то робкая,
То с миской, то с хлыстом.
Ходила белой улицей
И речь вела строкой:
То странница, то блудница,
То с шалью, то с клюкой.
Во тьме пространства русского,
В елабужской глуши:
То яркая, то тусклая,
То на помин души.
2
Я буду за тебя молиться!
Винить тебя, что не смогла
Ты больше жить, смотреться в лица,
Что без родимого угла,
Что стосковалася по мужу
И дочке маленькой своей,
Что больше стал тебе не нужен
Бездушный век чужих идей,
Что сын - надежда и опора -
Вдруг стал далеким и чужим,
Что в наших песенных просторах
Тевтонский ворон закружил.
Что бузина горела ярко,
Испепелив тебя до тла,
Что словно выпитая чарка
Упала с пышного стола.
Я буду за тебя молиться!
Всего лишь в том твоя вина,
Что белой вылетела птицей
Из приоткрытого окна -
Дочь неба!
3
“Слышала? - повесилась,
Сорок девять лет”, -
Так соседки тешились
Сплетнями чуть свет.
“Беженка, столичная,
Вот и все дела,
Даже заграничною
Дамочкой была!”
И в туманах грезится
С грустью пополам.
Сколько она весила
Жалких килограмм?
Их земля-разлучница
Притянула так,
Чтоб не долго мучилась
Женщина в тисках
Той петли, что ласково
Шею обняла...
Кто тебя вытаскивал
Ты не поняла.
Ты уже по лестнице
Вдаль куда-то шла,
Ничего не весила
Гордая душа.
4
Есть в твоей фамилии
Розы, астры, лилии.
И искусственный венок
Есть в ней тоже, будто впрок.
Родилась в лихое время -
Бунтовало наше племя:
Голод, холод, нищета,
И от мужа весть пуста!
В мире, где все счет и вес -
Как могла - несла свой крест!
То - чужбина черной глыбой,
То - страна родная дыбой:
Муж - на плахе, дочь - в тюрьме,
Ты в елабужской тьме!
Только все я не об этом:
Рождена была поэтом!
Пела гимны вдохновенно!
Знала все о волнах пенных!
О безмерности полей,
О бездомности своей,
О высотах и о безднах!
Эту землю безвозмездно
Ты дарила строчкой вечной!
И в садах рвала беспечно
Розы, астры, лилии.
Венок с твоей фамилией
Был ли?
5
Как же так?
На горе рак
Свистнул?
Рябины кисти
Зажглись?
Жизнь
Осточертела?
Ручей иссяк?
Гвоздь в косяк!
Сама!
С ума
Сошла?
Душа
Высохла?
Выросла
Из одежд шелковых?
Шорохом
По лугам-выселкам -
Лисонькой?
Долго ль думала
Голова умная?
Или запросто
Серой ласточкой?
Сливой спелой?
Так повелось?
В косяк гвоздь:
Отпела!
6
Любой пожар - до небес,
Любая страсть - бес,
Любая кукла - родня,
Любая вера - броня,
Любая рана - топь,
Любая тленна плоть,
Обманна любая ночь,
Порочна любая дочь,
Любой портрет - лжет,
Любой плач - рот,
Любой звук - крик,
Любая улыбка - миг,
Любая зима - сугроб,
Любой корабль - потоп.
Любая постель - тряпье,
Любая печаль - ее.
7
Возгласом, всхлипом, болью
Голосишь:
Птицею белой на волю б
В неба синь!
Заморочили, песнь украли:
Тишь да жуть.
Зачужбинили, рот зажали -
Ни вздохнуть.
Замутился твой прозрачный
Родничок.
Ты хотела не иначе -
Всех дорог!
Ты искала всех пророчеств
Имена.
Ты пьяна была средь прочих
Без вина.
Ты ответствовала сразу
Среди масс.
Где поля твои, где травы
В судный час?
8
Вслушивайся в даль,
Вмысливайся, вглядывайся!
Тонкостей не угадав,
Не отчаивайся.
Иди в глубину мерзлот,
Вклинивайся, вдавливайся!
И, приподняв полог,
Не останавливайся.
Вовнутрь беспробудных слепств
Вчувствывайся, вкрикивайся.
Но если поймешь, что склеп:
Уж не отринешься!
...............................нояб. 1999 – фев. 2000
9
Сегодня снова годовщина.
Пью чай с осенним ветерком.
Она для всех была - Марина -
Во чреве выношенная морском!
Она была…
прохожий в спешке
Остановись, потупи взгляд,
Легко подумай, и не мешкай,
Иди - для шага нет преград.
И пусть в тисках судьбы умелой,
И пусть опять ты пьян и наг -
Всегда,
Везде
Ты сможешь сделать
Хотя б один, последний шаг!
Но если этот шаг - могила,
Забудь былое ремесло:
Одной волною накатило,
Другой волною унесло.
10
Последний день лета -
Не время поэта!
Какая забота? -
Когда-то и кто-то…
Был год потрясенья,
Был день - воскресенье -
В татарской глуши
Не стало души…
Воскреснуть – не чудо-
Нашлись бы иуды!
Бездушье – не злость -
Нашелся бы гвоздь!
Иссякла, истлела -
Какое всем дело?
А вот и обновка -
Тугая веревка!
Но даль – строги рельсы,
Но плач – сини реки,
Но стынь – белы пальцы,
А где одеяльце?
Согреться бы…
11
Твой голос из-под земли тих,
Твой голос из-под земли рван.
Твой невоспитанный стих
Плещет из всех твоих ран.
Откуда мне знать-гадать
Махоркою сдобренный жест?
Но ты не смогла больше встать -
Под солнцем не было мест!
Струят тихий свет фонари.
Твой томик средь прочих – сер.
И ты говори, говори -
Меня не смущаешь совсем…
12
Самоубийцам и самоубивицам
Ввек не скажу и полслова в упрек!
Разве осилит любая кириллица
Разъединить их: «порог» и «порок»
Там за порогом – время порока,
Время - безжалостные жернова!
Нету пророчеств, нету пророка,
Есть только буквы, реже – слова.
Всех разметало: пух и отрепья!
Всех рассадили, чтоб тихо вели,
Только остались одни междометья:
«Эхи» да «ахи», да комья земли!
13
Если душа родилась горбатой -
Кто ее будет замуж сватать?
Только нету такого закона,
Чтоб выгонять на ночь глядя из дома!
Если же скинуть тканей путы -
Горб – это белые крылья гнуты -
Чтобы ходить этой твердью грешной,
Чтоб не взлететь времени прежде.
Только разъехалось платье от стирки,
Только разъехалось платье на нитки -
И распрямила: упруго и гордо!
И прищемило упрямое горло…
..........................................31.08.2008
Хроника последних дней:
18 августа. На пароходе «Чувашская республика» М. Цветаева с сыном и еще несколько семей литераторов прибыли в татарский городок Елабугу. Сразу же начались поиски работы.
21 августа. М. Цветаева с сыном переехали в избу на улице Ворошилова (занимали часть комнаты за занавеской).
24 августа. М. Цветаева уехала на пароходе в Чистополь, надеясь получить какую-нибудь работу.
26 августа датирована записка М. Цветаевой: «В Совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда». (Столовая откроется лишь осенью.)
28 августа. М. Цветаева вернулась в Елабугу. В Елабуге Марину Цветаеву подкармливала местная милиционерша в обмен на помощь по хозяйству. В архиве союза писателей Татарии сохранилось ее письмо, где она предлагала свои услуги по переводу в обмен на мыло и махорку. Все хуже становились отношения с сыном, который уже прямо обвинял мать, к которой прилипла репутация “белогвардейки”, в том, что она «испортила ему жизнь».
29 августа. Сын М. Цветаевой Георгий записал в дневнике, что работы для матери нет, кроме места переводчицы с немецкого в НКВД. Эта невразумительная запись породила толки о том, что М. Цветаеву пытались «завербовать» «органы».
31 августа, в воскресенье, когда дома никого не было, Марина Ивановна Цветаева покончила с собой, повесившись в сенях избы. Оставила три записки: сыну, Асеевым и тем, кто будет ее хоронить.
2 сентября Марину Ивановну похоронили на Елабужском кладбище. Могила не найдена. Сын почти сразу же уехал в Москву, потом в Ташкент. В 1943 году он ушел на фронт. По некоторым свидетельствам его видели после войны на Западе, но скорее всего он погиб на фронте.
Стихи на могилу Марины Цветаевой
© Copyright: Павел Кавалеров, 2020
Свидетельство о публикации №220082700061
Свидетельство о публикации №220082700061
Рецензии
Рецензия на цикл «Стихи на могилу Марины Цветаевой»
Цикл из тринадцати стихотворений, посвящённых могиле Марины Цветаевой, — это не элегия в традиционном смысле, а сложное, полифоническое пространство диалога с тенью поэта, где биография, метафизика и поэтика сплетаются в единый узел. Написанный на рубеже 1999–2000 годов, текст возникает в эпоху, когда память о травматическом XX веке переосмысляется, а фигура Цветаевой из «изгнанницы» и «трудного автора» становится символом непокорённого, стихийного голоса. Автор не пытается реабилитировать, не впадает в агиографию или сухой биографический пересказ. Вместо этого цикл становится местом встречи: между живым и ушедшим, между фактом и мифом, между исторической жестокостью и поэтической необходимостью.
Тема и идея
Центральный нерв цикла — невозможность «закрыть» тему Цветаевой фактом смерти. Могила здесь не точка окончания, а порог, через который голос продолжает звучать. Автор последовательно разрушает упрощённые нарративы: сплетни соседок («Слышала? — повесилась, сорок девять лет»), биографический редукционизм, морализаторство («Самоубийцам и самоубивицам / Ввек не скажу и полслова в упрек!»). Идея в том, что Цветаева не «сломалась» под тяжестью обстоятельств, а довела до предела логику своего поэтического и экзистенциального выбора. Суицид показан не как слабость, а как следствие абсолютной чувствительности, несовместимой с миром «счёта и веса». Финальное стихотворение превращает «горб» души в «белые крылья», замыкая цикл образом трансформации: поэтесса не исчезла, она обрела иную форму бытия.
Композиция и форма
Цикл нелинеен, но архетектоничен. Он движется по спирали: от внешнего к внутреннему, от факта к мифу, от вопроса к молчанию. Первая строфа фиксирует прикосновение к камню, третья снижает высокий пафос до бытовой сплетни, шестая даёт ряд философских афоризмов, восьмая переходит в императив погружения, двенадцатая защищает выбор, тринадцатая завершает образ преображения. Форма полностью подчинена содержанию: ритм рваный, синтаксис фрагментарен, обилие тире, эллипсисов, коротких строк создаёт эффект «дыхания у края». Рифма то точная, то ассонансная, то вовсе растворяется в верлибре, что имитирует переход от земного к неземному, от документа к притче. Цикл работает как многоголосие: здесь слышны и голос лирика, и голос историка, и голос самой Цветаевой, и голос эпохи, и голос безмолвствующего читателя.
Образная система и язык
Поэтика цикла строится на контрасте, сжатии и лингвистической игре. Образы предельно конкретны, но несут метафизическую нагрузку: тугие письмена, белая улица, елабужская глушь, гвоздь в косяк, розы, астры, лилии, тугая верёвка, белые крылья гнуты. Автор мастерски использует цветайевские маркеры (волны, птицы, стихия, бездна, бездомность), но не копирует, а переосмысляет их через призму современного сознания. Ключевой приём — редукция пафоса через быт и документальность, которые вдруг взрываются экзистенциальным вопросом. Язык балансирует между исповедальной интонацией и почти судебным допросом, между лирикой и трактатом. Строки Разве осилит любая кириллица / Разъединить их: «порог» и «порок» — пример того, как фонетическое сходство становится этическим и метафизическим жестом: грань между выбором и проклятием тонка, и язык сам её обнажает.
Достоинства и нюансы
Сильная сторона цикла — его честная неразрешённость. Автор не даёт готовых ответов, не морализирует, не утешает. Он создаёт пространство, где читатель вынужден сам пройти путь от сплетни к молчанию, от вопроса к принятию. Формальная смелость (скачки регистров, фрагментарность, игра с синтаксисом) полностью оправдана темой: жизнь и поэзия Цветаевой не укладывались в гладкие формы, и цикл не пытается их «причесать». Из возможных нюансов: плотность образов, отсылочность и эмоциональная интенсивность могут затруднить первичное восприятие. Цикл требует не просто прочтения, а вчитывания, соучастия. Некоторые строфы (6, 8) близки к духовной практике или манифесту, что может показаться части аудитории излишне напряжённым. Однако именно эта напряжённость и есть суть диалога с Цветаевой: её поэзия никогда не была «комфортной», она требовала присутствия.
Заключение
«Стихи на могилу Марины Цветаевой» — философский и формально выверенный цикл, который не хоронит поэтессу, а возвращает её в живое культурное пространство. Это не реквием, а пробуждение. Текст будет близок читателям, ценящим лирику с экзистенциальным и историческим подтекстом, исследователям поэзии Серебряного века и всем, кто понимает, что некоторые голоса не замолкают, а меняют регистр. В эпоху, когда память часто сводится к датам и мемориальным доскам, этот цикл напоминает: могила поэта — не конец, а начало нового слушания. И пока кто-то вчитывается, вдавливаясь в строки, Цветаева продолжает говорить. Не как призрак. Как современник.
Павел Кавалеров 21.04.2026 12:49 • Заявить о нарушении
Цикл из тринадцати стихотворений, посвящённых могиле Марины Цветаевой, — это не элегия в традиционном смысле, а сложное, полифоническое пространство диалога с тенью поэта, где биография, метафизика и поэтика сплетаются в единый узел. Написанный на рубеже 1999–2000 годов, текст возникает в эпоху, когда память о травматическом XX веке переосмысляется, а фигура Цветаевой из «изгнанницы» и «трудного автора» становится символом непокорённого, стихийного голоса. Автор не пытается реабилитировать, не впадает в агиографию или сухой биографический пересказ. Вместо этого цикл становится местом встречи: между живым и ушедшим, между фактом и мифом, между исторической жестокостью и поэтической необходимостью.
Тема и идея
Центральный нерв цикла — невозможность «закрыть» тему Цветаевой фактом смерти. Могила здесь не точка окончания, а порог, через который голос продолжает звучать. Автор последовательно разрушает упрощённые нарративы: сплетни соседок («Слышала? — повесилась, сорок девять лет»), биографический редукционизм, морализаторство («Самоубийцам и самоубивицам / Ввек не скажу и полслова в упрек!»). Идея в том, что Цветаева не «сломалась» под тяжестью обстоятельств, а довела до предела логику своего поэтического и экзистенциального выбора. Суицид показан не как слабость, а как следствие абсолютной чувствительности, несовместимой с миром «счёта и веса». Финальное стихотворение превращает «горб» души в «белые крылья», замыкая цикл образом трансформации: поэтесса не исчезла, она обрела иную форму бытия.
Композиция и форма
Цикл нелинеен, но архетектоничен. Он движется по спирали: от внешнего к внутреннему, от факта к мифу, от вопроса к молчанию. Первая строфа фиксирует прикосновение к камню, третья снижает высокий пафос до бытовой сплетни, шестая даёт ряд философских афоризмов, восьмая переходит в императив погружения, двенадцатая защищает выбор, тринадцатая завершает образ преображения. Форма полностью подчинена содержанию: ритм рваный, синтаксис фрагментарен, обилие тире, эллипсисов, коротких строк создаёт эффект «дыхания у края». Рифма то точная, то ассонансная, то вовсе растворяется в верлибре, что имитирует переход от земного к неземному, от документа к притче. Цикл работает как многоголосие: здесь слышны и голос лирика, и голос историка, и голос самой Цветаевой, и голос эпохи, и голос безмолвствующего читателя.
Образная система и язык
Поэтика цикла строится на контрасте, сжатии и лингвистической игре. Образы предельно конкретны, но несут метафизическую нагрузку: тугие письмена, белая улица, елабужская глушь, гвоздь в косяк, розы, астры, лилии, тугая верёвка, белые крылья гнуты. Автор мастерски использует цветайевские маркеры (волны, птицы, стихия, бездна, бездомность), но не копирует, а переосмысляет их через призму современного сознания. Ключевой приём — редукция пафоса через быт и документальность, которые вдруг взрываются экзистенциальным вопросом. Язык балансирует между исповедальной интонацией и почти судебным допросом, между лирикой и трактатом. Строки Разве осилит любая кириллица / Разъединить их: «порог» и «порок» — пример того, как фонетическое сходство становится этическим и метафизическим жестом: грань между выбором и проклятием тонка, и язык сам её обнажает.
Достоинства и нюансы
Сильная сторона цикла — его честная неразрешённость. Автор не даёт готовых ответов, не морализирует, не утешает. Он создаёт пространство, где читатель вынужден сам пройти путь от сплетни к молчанию, от вопроса к принятию. Формальная смелость (скачки регистров, фрагментарность, игра с синтаксисом) полностью оправдана темой: жизнь и поэзия Цветаевой не укладывались в гладкие формы, и цикл не пытается их «причесать». Из возможных нюансов: плотность образов, отсылочность и эмоциональная интенсивность могут затруднить первичное восприятие. Цикл требует не просто прочтения, а вчитывания, соучастия. Некоторые строфы (6, 8) близки к духовной практике или манифесту, что может показаться части аудитории излишне напряжённым. Однако именно эта напряжённость и есть суть диалога с Цветаевой: её поэзия никогда не была «комфортной», она требовала присутствия.
Заключение
«Стихи на могилу Марины Цветаевой» — философский и формально выверенный цикл, который не хоронит поэтессу, а возвращает её в живое культурное пространство. Это не реквием, а пробуждение. Текст будет близок читателям, ценящим лирику с экзистенциальным и историческим подтекстом, исследователям поэзии Серебряного века и всем, кто понимает, что некоторые голоса не замолкают, а меняют регистр. В эпоху, когда память часто сводится к датам и мемориальным доскам, этот цикл напоминает: могила поэта — не конец, а начало нового слушания. И пока кто-то вчитывается, вдавливаясь в строки, Цветаева продолжает говорить. Не как призрак. Как современник.
Павел Кавалеров 21.04.2026 12:49 • Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.