Банши

Лопата пробивалась в невольно братскую могилу, выпуская зловоние прошлого в воплях остервенелой банши. Когти и лапы, вырвавшиеся из бездны, скребли по нутру лесной чащи, предвещали о идущей процессии.

Огромный комок плоти, отдающий старым дубом и хмельными парами, бьющий сжавшийся ножной грибок с хрипом о знании своего места. А он в ответ только молит не губить дитя, ушедшее без приказу за ягодам к Лешему. В его угодьях пахнет полынь и цветут маки, а дома смрад, да побои с материнским сопливым зализыванием ран.

Вот и морок постарше. Шикарный муж, обманувший об своей гнилости. Храбрый воин, что так часто плутал по пути на Сечь. Тропы кривые и хитрые, ведут не к кровавой славе и жестокому шоппингу, а к ****и на междуножье. Дома же можно и побиться в казачьем плясе. Жена неплохой соперник.

Она окончательно стала похожей на свою создательницу. Плачется в подушку, вытирает сперму и кровь со своего лица и волос. Дети и лейкоциты утекали в раковину кормит червей и подземных похотливых псиглавых сук, уже возжелавших большего.

С луны тем временем пробивался отражённый лучик, недовольный и юркий. Не дали ему тут пожить и там не дают. Правда, на коловрате отец не бьёт нещадно, да и на грече стоять не нужно. Сломанная от удара в пьяном угаре шея тоже не болит. Только это радует, сердце правда по мамочке болит. Закрыт ей к нему путь.

Ясно становится, от чего банши кричит. Страдала одна, а вместе легли все. Греются и трутся об неё, как котята, сосут из грудей млеко. На Аидову пресс-хату каждому не хочется. Ничего ей не случится. Всю жизнь терпела, и сейчас потерпит. Люди два раза не вешаются.