Письмо на Покров Божьей Матери

                С Покровом Божией Матери!
     У нас стоит золотая осень, на термометре за моим окном +17 градусов - погода запаздывает на месяц! Во времена моего детства у нас в сентябре выпадал первый снег и таял, а на Покров всегда выпадал второй снег, который уже не таял до апреля. Первый девственный снег, когда вдруг за одну ночь весь мир становился белым и был первый мороз, пока ещё мягкий. У меня наступали вспышки беспричинной радости, которые мама называла "жеребячий восторг". "Мороз и солнце; день чудесный!"- подходит к этому настроению. "Зимнее утро" - это, пожалуй, самое знаменитое стихотворение Пушкина - он высказал кристально ясную формулу, и с тех пор миллионы людей солнечным зимним утром восклицают: "Мороз и солнце; день чудесный!" А то, что в этом стихотворении дальше, ещё слаще: "Ещё ты дремлешь, друг прелестный - Пора, красавица, проснись: Открой сомкнуты негой взоры" Необыкновенная нежность и почтительность в этом обращении, которая восхищает и вызывает глубокое уважение. Можно было бы сказать и так: "Подруга, подъём! Быстро вскочила, продрала глаза и изобразила ударницу труда!", но такое обращение к даме симпатии миллионов точно бы не заслужило. Хочу вас спросить, вы можете сказать, какого возраста та, к которой так нежно обращается поэт? Ведь в стихах этого нет, и понять это можно только по интонации. Интересно проверить, как это воспринимают разные люди. Мне представляется, что это взрослая девочка, она ещё ребёнок, но в ней уже наметилась женщина-повелительница, которая должна стать звездой: "Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись!" Такая маленькая Гермиона. Это призыв - ты должна стать звездой, ты не можешь не быть звездой! Может ли быть ирония в этом обращении? Может быть, лёгкая ирония и есть.  Так бывает, когда родители обращаются к детям, как к взрослым. Это даже не ирония, а тень иронии потому, что дети вроде бы ещё не заслуживают равного к себе обращения, но к ним обращаются, как к взрослым и равным, в уверенности, что они в дальнейшем будут достойны такого обращения. А дальше идут два великолепных диаметрально противоположных по настроению пейзажа. Собственно, это раскрытие характера этой девушки через пейзаж - классический приём и в живописи, и в иконописи, и в беллетристике. Недаром позади леонардовской Джоконды скальный пейзаж - фантастически красивый, но абсолютно пустынный. Пушкинские же пейзажи необыкновенно тёплые и трогательные, они напоминают мне пейзажи "малых голландцев":
"Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась;
Луна, как бледное пятно,
Сквозь тучи мрачные желтела,
И ты печальная сидела"
Это ли не голландский пейзаж?! Тысячи художников изображали подобное. И в этом пейзаже, несмотря на ненастье, нет трагедии и надрыва - он лёгкий и романтичный. И вдруг - мгновенная смена настроения, какая, видимо, бывала в характере этой девушки:
"А нынче... погляди в окно:
Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит."
И опять, вроде бы русский пейзаж, но он написан в голландской манере - можно вспомнить пейзажи: и Хендрика Аверкампа, и Андреаса Шельфхаута, и Корнелиса Куккука с блестящей подо льдом речкой. И сама эта формула "мороз и солнце" - это характер этой девушки, которая, как только станет взрослой, так сможет мгновенно охладить чужой пыл, даже заморозить, а может и растопить любой лёд, и согреть, и заставить весь мир блистать под её лучами.
     Что это, я опять про любовь? Нет, надо свернуть с этой темы, пока не началось! Мы ведь говорили про первый снег.
Кстати, Пушкину показалось мало одного зимнего пейзажа в этом стихотворении, и он решил дать интерьер, и даже в другом стихотворном размере, поскольку речь пошла не о девушке-красавице, а о нём самом:
"Вся комната янтарным блеском
Озарена. Весёлым треском
Трещит натопленная печь.
Приятно думать у лежанки.
Но знаешь: не велеть ли в санки
Кобылку бурую запречь?"
     Опять автопортрет в интерьере в духе голландцев, даже конкретно в духе Яна Стена, искрящийся самоиронией. Ну вот, я написал небольшое детское сочинение про стихотворение Пушкина - у кого есть дети, разрешаю его использовать.
     Когда-то в 70-е годы моему отцу зимой дали путёвку в санаторий в Нижние Серьги (правда, дали только на одного человека) и он уехал. Отец был самым любимым для меня человеком. Если бы меня спросили, кого я люблю больше, отца или мать, я бы ещё какое-то мгновение колебался, но в жизни я не встречал ни одного человека, равного моему отцу по уму или по сердцу. И мама моя в конце жизни говорила: "Я никогда в жизни не встречала человека, равного твоему отцу по уму или таланту. Единственное, чего он не умел - это зарабатывать деньги". Видимо, эта последняя черта моего отца передалась мне полностью. В общем, тогда я сильно заскучал по отцу, собрал свой этюдник с красками и уехал к нему в Нижние Серьги. Спрашивается, где Екатеринбург, а где Нижние Серьги?! Вот так запросто - в 16 лет, один, зимой, на электричке, в незнакомую местность! Я бы сейчас испугался зимой в такую даль ехать, а в детстве - нет проблем! И ведь мать отпустила! Это теперь трудно представить, но в советское время в большинстве случаев люди к чужим детям относились так же, как к своим. И люди не переживали за безопасность своих детей так, как сейчас. В Нижних Серьгах был хороший большой санаторий. Отец жил в двухместной палате, его соседом был пожилой писатель, имени, которого я, к сожалению, не запомнил, который должен был уехать на следующий день. Помню, писатель говорил что-то остроумное, и, хотя из его юмора я не понимал и половины, но отец смеялся не переставая. Однако путёвки у меня не было, а надо было жить и есть, и писатель вызвался помочь. Он сказал отцу, что о моём пребыванием в палате вместе с отцом, он договорится, а в столовой надо будет дать взятку, и, что червонца будет достаточно. (Червонцем называлась купюра в 10 рублей красного цвета). Отец сказал, что никогда в жизни не давал взяток и боится, что у него не получится. Писатель успокоил, что взятку даст он и, что всё будет наилучшим образом. На следующий день мы втроём пришли в столовую. Что это была за столовая! Какой простор, какой интерьер, какой дизайн, какие шторы на громадных окнах! Круглые дубовые столики на четыре человека каждый. Три или  четыре столика обслуживала своя официантка (молодая и красивая), которая приносила очень вкусную еду, и уносила посуду. Какие там были вкусные компоты из апельсинов и мандаринов! В тот день столовая была полупустая, мы сидели за круглым столиком только втроём. К нам подошла наша официантка с лицом красивым и честным, как у Зои Космодемьянской. Писатель сказал ей, что вот, молодой человек приехал к своему отцу, и какое-то время будет жить в санатории, что ему надо расти и набираться сил, а для этого хорошо питаться, что её задача обеспечить мне самое достойное питание. С этими словами писатель взял руку девушки, вложил в её ладонь отцовский червонец и сжал над ним её пальцы. Потом он невозмутимо поел и в тот же день уехал из санатория. Вечером мы с отцом пришли на ужин уже без писателя и сели за этот же столик. Когда мы уже почти поели, наша официантка стала напротив меня и, тяжело дыша, громко сказала, обращаясь ко мне, что она всё понимает, но зачем же так, можно было и без этого. С этими словами она протянула мне отцовский червонец. Все бывшие за круглыми столиками повернулись в нашу сторону и смотрели на меня. Я почувствовал, как кровь хлынула к моему лицу, наверно, в тот момент я был краснее Красного знамени. Потом, когда я с трудом пережил этот неприятный случай, наша официантка мне сильно помогала: столики были пустыми не всегда, и иногда заполнялись законными посетителями полностью, но официантка всегда находила для меня пустое место за чьим-нибудь столиком. Постепенно я обжился в санатории и стал ходить на этюды. Надо сказать, что места в Нижних Серьгах были очень красивые - невысокие горы, скорее крутые холмы с живописными группами сосен и елей, словом, зимняя сказка. Кстати, в рекреационном зале нашего корпуса на стенах висели большие акварели моего училищного преподавателя, художника Алексея Афанасьевича Казанцева. Я с удовольствием их рассматривал, что было мне дополнительным стимулом лазить с этюдником по горам, выискивая красивые ракурсы. Однажды я писал этюд на склоне горы. Был дивный закат, и я очень торопился. Но стало как-то быстро холодать, мороз был не шуточный, у меня стали замерзать краски и разбавитель. Кое-что я успел сделать, но когда собирал металлические ножки этюдника, пальцы моих рук уже не гнулись и меня не слушались. Я оглядывал местность в поисках какого-нибудь жилья, чтобы сколько-нибудь согреться потому, что до санатория было далеко. Я увидел небольшую избушку среди леса - это оказалась местная церковь, тогда она меня просто физически спасла. Как было приятно, когда я вошёл внутрь! То, что я увидел и почувствовал, вполне совпадало со стихами Пушкина: "Вся комната янтарным блеском озарена. Весёлым треском трещит натопленная печь". Вдоль всех бревенчатых стен располагались лавки, на которых сидели старушки, очень похожие на аксакалов из кинофильма "Белое солнце пустыни". То есть, когда в маленькую церковь посреди зимнего леса вошёл я, очень высокий юноша с громадным этюдником на ремне через плечо, то ни один мускул на лицах этих старушек не дрогнул, и они продолжали сидеть и слушать какое-то фольклорное, как мне показалось, песнопение, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я согрелся и стал рассматривать стены церкви, которые с полу до потолка были увешаны старинными иконами так, что между ними не было никакого просвета. Некоторые иконы меня поразили, на них было очень много маленьких фигурок, но каждая из них была очень хорошо прописана. Я отогрелся и вернулся в свой санаторий полный впечатлений. Вот такие мои детские впечатления о снеге, морозе и дне чудесном.
     С Покровом Божией Матери всех вас, дорогие мои!

14.10.2020