Глава 47, -О советских ваннах и Баден-Бадене

Тургенев, как известно, любил писать в Баден-Бадене. Да и жить, сказать по правде, ему там тоже нравилось — Лихтентальская аллея, Курхауз, любимый ресторан «Стефани ле Бен», знаете ли. Французская кухня была особенно хороша. Замечательный повар в «Стефани» священнодействовал — просто чародей и маг.
Опять же Полина Виардо рядом. Правда, с супругом, Луи. Ну, с другой стороны, — не без трудностей. Тем более Луи совершенно ничему и никогда не мешал, даже, наоборот, помогал. Например, с переводами трудных слов на французский. И ходил с Иваном Сергеевичем на охоту. К тому же дочь Тургенева от прачки воспитывал, Пелагею, — плюс два очка ему в карму.
Из Баден-Бадена всегда хорошо о судьбах родины переживалось.
Справедливости ради надо заметить, что горевали там об ужасной участи России не только Тургенев, но и Гоголь, и Толстой, и Жуковский с Вяземским.
А Достоевский и Гончаров?
Те из казино только денег у Тургенева попросить выходили. Так переживали. Там, в казино, и ели. Хотя кухня, надо сказать, там была похуже. Со «Стефани ле Бен» не сравнить. Зато своей ставки не пропустишь. А то пойдёшь прогуляться, как Тургенев, вдоль реки Ос с верным псом Пегасом, задумаешься о России — упустишь игру.
Эх, Баден-Баден, Цюрих, Париж. Жорж Санд, Делакруа, Золя, Флобер…
Да уж… Было где и с кем пообщаться — Виардо явно не скучали. Тут ещё и Иван Сергеевич с Пегасом и дочкой от крепостной разнообразил сюжет, как умел…
О чём это я? Потерял нить, отвлёкся, как обычно…
Автору в период взросления и начала расцвета его блестящего таланта не довелось переживать о судьбах родины, как положено нам, классикам русской литературы, из Баден-Бадена, Капри или Парижа, на худой конец. Даже из какого-нибудь Спасского-Лутовинова страдать не вышло.
Соответственно, автор вынужденно переживал за судьбу отечества в одном из многочисленных НИИ (научно-исследовательских институтов) города на Неве — колыбели трёх революций, месте вечной стоянки крейсера «Аврора» и родине пышечных и рюмочных.
В этом самом НИИ, где трудился в описываемые годы автор, лаборанткой служила весьма бойкая девушка — Вика Понуровская. Происходили эти события, о чём уже догадался внимательный читатель, в ленинградский период творчества, как обычно именуют ту эпоху составители авторского «жития» — люди, заметим, весьма уважаемые, получше нас знающие, как и что называть. Так что не надо тут, сразу, со своими замечаниями. «Ленинград», «Петербург»… Потом усядетесь перед своими компами на работе да и накомментируетесь всласть. А сейчас давайте друг другу не мешать.
Так о чём это я?
За годы советской власти в результате гигантских, просто титанических усилий партии и правительства значительная часть горожан переселилась на различные кладбища.
Вакуум обычно заполняется. Природа, как говаривал старик Аристотель, не терпит пустоты. А посему в те отдалившиеся от нас времена Северная Пальмира со скоростью курьерского поезда «Красная стрела» наводнялась приезжими из различных уголков нашей великой и весьма запущенной родины.
Вернёмся, однако, к нашей лаборантке.
Вика Понуровская была тогда в разгаре молодости, привлекательности и женской красоты. Это из достоинств. Из недостатков: она относилась к довольно распространённому типажу соотечественниц, у которых любая информация не удерживается даже на секунду.
А посему весь НИИ, желал он того или нет, знал всё и в мельчайших подробностях о муже Вики, с юности испытывавшем страсть к классическому русскому напитку, о её маме из трамвайно-троллейбусного парка, об отдыхающем где-то между гаражами после долгой отсидки папе, о лапочке-дочке Кате, о взаимоотношениях с татарином — директором мебельного магазина, с которым она подживала, о любовниках её мамы и многом-многом другом.
Своего супруга Вика пристроила в «Овощной» экспедитором, то бишь грузчиком. Зарплата там была, конечно, никакая, но директриса регулярно подкидывала «живую копейку» за «переработку» — на самом деле за участие в пересортице, списаниях товара, отгрузках с заднего крыльца «своим» и других, не особо хитрых гешефтах того времени.
К тому же супруг с работы регулярно притаскивал плодоовощную продукцию. «Всё в дом», как говорится.
Жили новые ленинградцы недалеко от метро «Академическая», где вечерами, после трудового подвига в «Овощном», злоупотребив, муж Вики громко распевал любимые песни под гитару, оскверняя тишину Гражданки шедеврами советских композиторов.
В том же зелёном коридорчике, отделённом от лестничной площадки общей стеклянной дверью, где расположилась семья Вики, дверь в дверь жила её закадычная подруга Тая — тоже с дочкой и супругом, окончившим физкультурный институт имени Лесгафта. Его спортивная карьера закатилась, так и не начавшись. Я уж не помню, в какой области муж Таи пытался продемонстрировать высокие достижения духа и тела, но здоровый он был, надо заметить, как шкаф «Хельга» из гэдээровского мебельного гарнитура, которыми так бойко торговал Полин татарин — друг сердечный, годившийся ей, по-хорошему, в молодые дедушки.
Работал Таин супруг учителем физкультуры в школе, которую выпускник Лесгафта почему-то полюбил всем сердцем, пропадая там и по выходным, и по праздникам.
Однако, кроме впечатлений от романтических отношений со старшеклассницами и поздних педсоветов с проводами до дома юной англичанки Светочки Кирсановой, он принести оттуда ничего не мог — проигрывая тем самым очное соревнование с таскавшим с работы овощи мужем Вики.
Вообще, между девушками-соседками, Викой и Таей, чуть ли не с детского сада установилась какая-то сложная и непримиримая конкуренция — буквально за всё: кто в Крым съездит, замуж первой выйдет, холодильник «Минск» купит, ребёнка родит, мебельным гарнитуром обзаведётся (тут уж у Вики только пощады проси, с её татарином), на работу пристроится, любовника заведёт. Мерились мужьями, духами, ростом детей, количеством стекляшек на одинаковых люстрах «Каскад» и палок сырокопчёной колбасы в кухонном шкафу «Ванда».
Время от времени гибридная война, не мешавшая, заметим, одалживанию друг у друга соли, спичек или чего-нибудь в таком духе, перетекала в горячие фазы, проходившие в форме настоящих скандалов.
Тогда Вика могла кричать, что «твой-то весь район перекобелил», а Тая в ответ указывала:
— Если даже оно и так, то мужик хоть с высшим образованием, в отличие от твоего алкаша с семью классами и мешками брюквы под глазами.
В ответ Вика уже просто орала на всю Гжатскую улицу, что на Гражданке ни одной малолетки с несломанной целкой не найти, скоро, мол, до жопы учителя труда твой археолог доберётся, что от его «воскресников» и «дней здоровья» уже во всех абортариях на районе очереди на улицу стоят.
На что Тая тут же открывала секрет Полишинеля про директрису-благодетельницу из магазина любимого Викиного супруга — которая не за его любовь к водяре овощными наборами семью балует, и что бойкая старуха, мол, не только с кормовыми огурцами в подсобке развлекается.
В общем, отношения между молодыми женщинами были, скажем так, сложными — я бы сказал, натянутыми.
Как-то в недобрый час Вика затеяла дома ремонт. Решила, так сказать, «освежить интерьер». Через некоторое время они с супругом вытащили в крашенный зелёной краской коридорчик чугунную ванну.
Автор, кстати, до сих пор удивляется, почему в супермалогабаритных хрущёбах с кухонькой в 4,5 метра советская власть устанавливала чугунную ванну вместо какого-нибудь душика 45;45 сантиметров. И так были бы довольны. Может, огурцы засаливать? Но тем не менее — такова история: в советских квартирках стояли чугунные ванны.
Ремонт, как и положено ремонту, начал затягиваться, ванна занимала значительную часть общего зелёненького коридорчика, не слишком радуя соседей.
Ранним воскресным утром Тая, ударив по неосторожности об ванну помойным ведром, а потом треснувшись о неё сама, получила от выскочившей из-за двери Вики, аки чёрт из табакерки, замечание:
— В воскресенье утром вести себя надо бы потише.
На что Тая, не растерявшись, сказала, что раз Вика месяцами держит в общем коридоре ванну, то её супруг, в свою очередь, имеет полное право хранить там штангу, которая ей мешает и занимает пол-квартиры. После чего распахнула дверь и призвала мужа вытащить в зелёный коридорчик штангу. Могучему супругу, судя по всему, этот снаряд в комнате тоже мешал, посему он с удовольствием вынес его в коридор и начал складывать рядом с ванной блины с весами.
Этого Вика уже не выдержала — тем более что блины складывались фактически у неё под дверью — и стала дико визжать, чтобы штангу немедленно убрали.
Как-то быстро словесная потасовка между дамами перешла в драку. Хотя, как потом выяснилось, это случалось и раньше.
Вике, пользуясь эффектом неожиданности, удалось засунуть голову Таи в её же помойное ведро. Это показалось молодой девушке весьма обидным, и она, содрав ведро с головы, размахнулась и хотела огреть им Вику, но как-то неудачно — по касательной — прошлась помойной железкой по своему же супругу, раскроив ему лоб.
Спортсмен, героически не обращая внимания на льющуюся кровь, пытался разнять дерущихся девчонок, чему ванна, штанга и размеры коридорчика отнюдь не способствовали.
Тут на крики вышел экспедитор из магазина «Овощи» — хоть Лесгафта и не кончавший, зато привыкший целый день таскать мешки с мёрзлой картохой.
Увидев жену в крови и не особо вникая в ситуацию, он въехал в бубен спортсмену, вложив в удар всю накопленную к интеллигентской сущности соседа классовую ненависть — ведь о его высокой образованности он слышал с утра до вечера.
Драка меж тем не прекратилась — видимо, у девушек поднакопилось, — и они продолжали выдирать друг у друга волосы.
Решивший уже во всём как следует поучаствовать экспедитор неосторожно повернулся спиной к поверженному и залитому кровью спортсмену, сползшему по поросшей коричневым дерматином двери на пол. Это была серьёзная ошибка. Недооценка состояния упавшего противника подводила многих гладиаторов. Вот и экспедитор из «Овощного» получил сзади блином от штанги по голове.
Кончилось это ристалище в зелёном коридорчике так себе.
Экспедитор уехал на Шуваловское кладбище в сосновом, обтянутом красной сатиновой тряпкой гробу.
Учитель физкультуры, к большому огорчению англичанки Светочки Кирсановой, супруги, а также оставшихся без «дней здоровья» старшеклассниц, тоже уехал — по мокрой сто третьей статье на десять лет.
В своём бесконечном соревновании девушки вернулись, как говорится, в точку «А».
— Что же было дальше? — спросит мой нетерпеливый читатель. — Каким было развитие этой, достойной подмостков лондонского театра «Глобус», шекспировского масштаба драмы?
Безвременно овдовевшая Вика, по её же рассказам, едва дождавшись сороковин, начала приводить в порушенное семейное гнездо коллегу супруга по экспедиторскому цеху — тоже из «Овощного». Видимо, привычка к суповым наборам взяла верх.
Жизнь, как говорится, не остановишь. Судя по всему, эта заваруха уж тем более не помешала отношениям с хорошо выглядящим дедушкой-татарином из мебельного. К тому же его супруга наконец уехала на побывку к родителям в Бугульму.
Тая, умница-девочка, по сокращённой схеме, предусмотренной для жён осуждённых, быстренько развелась со своим физкультурником. Почувствовав внутреннюю свободу, вышла на оперативный простор и начала наконец отношения с давно присмотренным учителем труда. Общие друзья, единая интеллектуальная среда, знакомые школьные проблемы да смирившаяся давно и со всем жена трудовика составили довольно крепкий цемент этого романа.
Ну и последнее. Выступавший свидетелем в суде юный автор, которого, впрочем, там толком ни о чём не спросили, вышел из зала с уверенностью, что блином от штанги огрела экспедитора Тая, а физкультурник просто решил поиграть в благородство.
Ванна, по слухам, так и стоит в зелёном коридорчике. А вот штангу, выдушив стекло и подвинув собачку, увели — с блинами.
Ну, конечно. Сейчас какой-нибудь нетерпеливый читатель, привыкший к бесконечным горизонтам авторской мудрости, начнёт писать, что Вика Понуровская — это Полина Виардо восьмидесятых, проводить параллели, утверждать, что автор загадывает шарады, что экспедитор из «Овощного» — это вообще Мопассан, а физкультурник — Флобер.
Не переживайте, мои дорогие… Никто из наших замечательных героев не был и не стал похож ни на Виардо, ни на Тургенева, как и на их друзей — Листа, Берлиоза, Сен-Санса или Гуно.
Все на своих местах.
Вика Понуровская со своей подружкой Таей живут всё в том же зелёном коридорчике — правда, полюбили в последнее время скамеечку около подъезда, тоже, кстати, зелёную. Она заменяет им сельскую завалинку, генетические воспоминания о которой никуда не выветрились. Чуть не забыл: у них в карманах завелись семечки из «Пятёрочки».
Физкультурник отсидел свои семь лет, вернулся по УДО, немного порэкетировал в девяностых, чуток пошаманил со справками и ушёл работать в милицию, где полностью нашёл себя. Самореализовался, так сказать. Экспедитор из «Овощного» (муж первого созыва) тоже диспозицию не поменял — лежит пока на Шуваловском. Хотя там быстро всё застраивается вокруг, могут и побеспокоить.
Так что всё нормально…
Вот только матушка Ивана Сергеевича Тургенева, Варвара Петровна, продала соседке Медведихе крепостную девку Лушу от греха, едва узнав о её беременности. Правда, молодой барин дворовую отстоял, вернул с неустойкой — а то Медведиха уж очень люта была с людишками, запарывала до смерти. Да и прачку, мамку Пелагеи, тоже продали.
Не предохранялся молодой барин. Не любил он этого. С крепостничеством боролся, так сказать, своими методами.
А может, и правда связаны как-то эти истории?
Надо бы подумать об этом… В этот странный, скованный крайне неприятной эпидемией не очень-то рабочий полдень.


4.11.2020