Трагедия Юнца часть 8

Трамвай, старый, скрипучий, с деревянными сиденьями, тяжело тронулся с места. Две фигуры — маленькая и большая — на мгновение слились в одном вагоне, чтобы тут же разлететься в разные стороны. Внук, непоседа, выскочил первым. Словно его кто-то позвал. Словно он увидел то, что старшим не дано. Исчез. Растворился в ночной мгле, даже не обернувшись.

А юноша, тот, кто должен был смотреть в оба, кто должен был держать его за руку, — опоздал. Рванулся на голос совести, на крик, но было поздно. Только тень мелькнула за мутным стеклом. И всё.

Теперь он бродит по чужим проспектам — мальчик, который ещё даже не выучил все буквы, а уже потерял дорогу домой. Пять лет — возраст, когда мир кажется огромным, как вселенная, и чужим, как чужая душа. Он плачет. Плачет так, что, кажется, само небо должно содрогнуться. Но фонари хохочут, как совы, тени тянутся длинные, как непрощённые грехи, а дороги к родному гнезду всё нет.

Лишь в трамвай дубовый сели вместе —
Внук-шалун, как лист с ветвей сорвался!
Исчез во мгле, будто дух нечистый,
Сердце ж юнца волком завыло.

Юнец же, вспыхнув, как свеча на ветру,
Рванулся вслед — увы! — напрасно...
Тень мелькнула, растворилась в сумраке —
Поздно! Поздно! Кличет эхо гулко.

О, дитя! Пять весен лишь от роду
Знало ты под кровом тесным,
Как же в граде, полном чуждых сил,
Один-одинешенек осталось?

Вот он бродит — мальчик Божий —
По чужим, как пропасти, проспектам,
Где фонари, как совы, хохочут,
Где тени длинны, как грехи.

Криком души ночь распирая,
Всю округу слепо ощупывая,
Рыдает, будто птенчик выпавший —
Ах, не найти дороги к гнезду!