Гляди веселей

 «Гляди Веселей»
  В первый же вечер Андрей Козлов сожрал мои новогодние запасы, пока я собирала волю в кулак, чтобы войти к бывшим одноклассницам.
 Я вошла и увидела его лежащим на моей кровати, с ногами и в окружении фантиков и этикеток. Мои печеньки, сушки, шоколадки, словом, он сожрал всё.  Он мог, я знала.
 В седьмом классе нас всех поделили на умных и дураков. Мне в моем родном ,,Б,, места не нашлось, зато нарисовались нахальные, почти двухметровые тётки в лосинах и с налаченными челками - аэродромами. Они уже хряпали водку за люблинскими горожами, все поголовно умели целоваться и матерились так, что учительница, маленькая, скромная дама в круглых очках, краснела.
- Девоооочки…- с укором журила она громогласное бабьё. А мы просто  ушли в себя, что ли, от их шумового оформления.
 Я не могла смириться с тем, что меня вышвырнули как котенка к тем, кто не тянул математику. А математику не потянуло человек двадцать и это были в основном, мальчики.
Но вот Андрей Козлов, этот странный пухлогубый и носатый мальчик, заводила и хулиган, « тянул» математику. Просто его нельзя было в класс коррекции, ему бы там что- нибудь сломали бы.
- Недаром  у тебя говорящая фамилия.- сказала я, выбирая из тумбочки носки и пижаму, живо припоминая свой переход в ненавистный класс и шалости Козлова.
- Ладно, ладно! Где ты будешь спать?- фыркнул Андрей, доедая мою последнюю шоколадку.
Козловские девки из девятого ,,В,, заржали. Он тоже, как римлянин на пиру в подобострастном окружении слегка одетых дам, похихикивал надо мной.
- Не ваше дело.
- Со своими одноклами то конечно, тебе спать безопаснее! Они же тебя слушаются, да, Леонова?
Я подхватила худой рюкзачок и вылетела из комнаты.
 Мне навстречу ковыляла наша классная
- Леонова, куда ты? Мы же тебя с девочками разместили.
- А я буду спать с Хатуцким и Самохиным.-  недовольно буркнула я.
- Но…они же…эм…мальчики.
- Я справлюсь.
Наталья Федоровна поправила очки и вздохнула.
- Ну, хорошо.  Тогда не беситесь, хорошо? А то, я знаю, вы любите шухера навести.
- Хорошо.
 Честно говоря, общага на Дыбенко была не лучшим местом для встречи Нового года.Но что поделать. Так захотела мама. Она хотела провести Новый Год с новым женихом,  а я мешалась.
Девятиклассники из трёх классов под присмотром двух училок, это тоже не фонтан.
Но перед самой новогодней ночью нас так намотали, что не было сил и желания веселится. Русский музей, Эрмитаж, Царское село, Кунсткамера, Петропавловская крепость, Исакий и Казанский,обзорная экскурсия по городу, Мойка 12 и бесконечный пешкодрал прибили даже самых отважных. Мы не чувствовали ног, а про то, что всё время хотелось есть я вообще молчу. Мы кормились утром жалким завтраком, хлебом с несладким чаем и на весь день уходили из общаги. Вечером за ужином даже баскетболистки уже не матерились.
 Девяносто четвертый, первый неголодный год, когда кроме спирта ,,Рояла,, появился ещё и ,,Дисаронно Амаретто,,
 Мы не умели капризничать. Шли, куда нас вели  по пионерской привычке. Ели, что дадут. Эти пять дней и четыре ночи в Питере были первыми без родителей и, конечно, каждый из нас показал себя полностью.
В  моём классе коррекции я консервировалась с Танькой Новиковой после распределения в седьмом.
Но Новикова боялась одноклассников и приходила только на контрольные.
Я была единственной девочкой.
 Как раз мне очень помогло и то, что моя сестрица была замужем за криминальным авторитетом.
Соответственно, назвав пару « погонял» и рассказав живописную историю из «Шестсот секунд» в свойственном мне драматическом переложении, я успокоила своих дивиантных друзей.  Ко мне подходили списывать с благоговением. При этом  чморили они друг друга просто ужасно. Восьмиклассники это вообще самые жестокие люди на земле. Парни продолжали беситься и играть в ,,сифу,, но в меня никогда не прилетала мокрая тряпка.
 А вот когда надо было списать что- нибудь, даже наш главный хулиган Ермаков, сразу утихал и шел ко мне с мирным вопросом.

Тяжеловесный пурпур Москвы, начинающаяся эпоха великих строек делала её похожей на призрак, вздымающийся из парного смога. Мы все хорошо прочувствовали это новое время, идущее на нас танками и катками.
 Питер был нежен и штиховат, как подмалевок в сравнении с безудержной хохломой строящегося краснокирпичного ХХС, разрытой до надкостницы Манежки, будто Москве собрались вставить новые зубы взамен сгнивших. Девяностые гудели переменами, но всеобщая серость ещё больше блистала и царила. Питер выглядел странно на фоне нашей стародержавной азиатчины.  И ровно, и правильно, и прямоугольно, и чисто, и мрачно. В нем плавал туман Атлантики и ходили насупленные люди в скромных европейских одеждах.
 Там, казалось, жили больше духи, чем живые и только туристы оживляли берега Невы своими фотовспышками и восторженными воплями.
 Тогда народ выживал, слом эпохи пробежал рваным железом по нашим ещё молодым родителям. И мы были брошены и никому не интересны.
 Эти мои ребята из класса коррекции были слишком бедны, чтобы ехать в Питер. Повезло только Хатуцкому, сыну завуча, Самохину, сыну инженера ,, литейки,, и мне, дочке налогового инспектора.
 Мать дала мне с собой двадцать три рубля и японский фотоаппарат.
 Но с деньгами вышло совсем плохо. Девять рублей стоила пленка и я её нечаянно  сразу же засветила.

 Как только я пинком открыла дверь и ввалилась к мальчишкам- одноклассникам, они, прыгающие на сетчатых кроватях с простынями на плечах, мгновенно переменились в лице.
- Леонова? Ты чё?- спросил Хатуцкий, почесав кудрявую башку.- Соскучилась?
- Буду с вами жить. Тут, короче. И так, короче, слушайте, бибисмарки, когда я буду переодеваться, хором чтоб поворачивались лицом на восток. Ясно?
- Ясно.- пискнул Самохин.- А где восток?
- Где я скажу, там он и будет.
 Нам было весело. Среди наших гормонально подросших товарищей мы выглядели как троица дебильных детей.
 Все уже лезли друг к  другу лапаться, а мы скакали по кроватям,  бегали по общаге изображая с Самохиным Чёрного плаща с  Зигзагом пока не расхерачили  в своей комнате лампочку. Потом мы  устроили Хатуцкому  «тёмную»  после того, как он попытался подглядеть моё переодевание.
 Козлов, мальчишки из « Б», баскетболистки и училки, оккупировали холл. Они смотрели там старинный телевизор « Темп» с новогодними телепрограммами, валяясь прямо на полу. А мы метались между ними, играя в « догони меня кирпич»
 - А, Леонова… Ты ещё как, держишь оборону?- спрашивал мерзкий Козлов возлежащий в холле с девками, когда я проносилась  за пискливым Самохиным, мимо до столовки, потрясая подушкой и обратно, спотыкаясь о ноги баскетболисток.
Я делала вид, что меня это не касается. Ночью Козлов  пытался прилезть в нашу комнату, зная, что училки запрещают запираться.
 Но тут - то его и ждал удар стулом по голове. Козлов разбудил полобщаги, а я почему-то опять осталась виноватой. Я, видите ли, слишком привлекала к себе внимание. Да, а что? Было дело, привлекала, но только пока не выросла!
 Перед новогодней ночью меня выговаривала Наталья Федоровна.
С вечера я сломала руку о голову Хатуцкого.
Просто в темноте он подставил свою деревянную черепушку и я стукнула ребром ладони с криком Хон Гиль Дона и потом с таким же криком бежала вниз на улицу, чтобы приложить снег.
 Лекарств не было, я повыла, перетянула руку шарфом и зареклась бить Хатуцкого.
 Он,в принципе, даже не заметил, что я его ударила.
 Ночью , когда все прослушали президента  и поев сушёного супа ,,Слим Фаст,, разошлись по комнатам, встречать новый девяносто пятый год, мне, наверное, от боли виделись кошмары.
 Нас уже два дня не кормили. Училки разводили  кипятком свои супы для похудания и давали чай особенно голодным.
 Мне было неудобно просить еды. Я по старой привычке, которую завела ещё в пионерских лагерях, всегда захватывала с собой чёрный хлеб из столовки и высушив его на батарее хрумкала по ночам, когда не спалось. Белый был не такой приятный, да и мы его намного реже ели.
Их разговоров учительниц я подслушала, что  по- договору со школой  нас принимали на питание только на три дня, а мы зависли на пять. Родителям рекомендовали дать нам денег с собой, чтобы мы могли купить еды. Но все деньги давно были потрачены на попрыгучих обезьянок с гипсовыми головками, на открытки, на жвачку « Турбо» и на « Куку- Руку»  Которыми, прямо скажем, не наешься и особо не набалуешься. Ну, в общем, у нас начался лёгкий голод. А в столовке на столах грустили только пластиковые стаканчики с салфетками, порезанными на «уголки»
 Засыпалось тяжко. Меня то знобило, то жгло.
 И вот, среди ночи кто - то стукнул в окно. Вообще - то это был шестой этаж и всё такое, поэтому я и удивилась.
 Все спали.
Я подняла голову над подушкой и долго смотрела как крутится снег за стёклами.
В коридоре  внезапно зашумели, заходили и включили свет. Напрасно стучала по выключателю вбежавшая к нам пушистая  ото сна Наталья Федоровна…
- Леонова! Ты не знаешь, где Козлов!?И мальчики из « Б» класса? Водоватов и Дорофеев?
Я попробовала сделать равнодушное лицо.
- Чего вы спрашиваете, я бы его… Собственными ты руками придушила!- в сердцах прошипела я.
- Мальчики пропали! – завела следом зашедшая Алла Леонидовна.- Мы пошли проверять всех…а их нету! Пропали мальчики!
Я подула на распухшие пальцы руки и сказала:
- Они на могилу Цоя собирались.
- Кого? Цоя? А где его могила?
- На Волковом.- сказал Хатуцкий из- под одеяла.
- Да что ж это такое! Ещё и на кладбище!!!- вскричала Наталья Федоровна.- Что они могут там делать?
- Бухают…или клей нюхают.- сдал Хатуцкий.
- А ещё сын фельдшера скорой помощи! Будущий врач! Этот Козлов всегда кричит, что он будет лучше мамы, которая…  Да что там…- запричитала Алла Леонидовна.
Ну да, бухала мама Козлова после работы. Так кого это колебёт? Все знали, что он мамкин сынок, что растит она его одна и что он, кстати, собирается стать доктором «скорой помощи»
 В ночи, учительницы, спешно кутаясь в свои несчастные искусственные шубейки,  побежали искать пропавших мальчиков.
 Тут не лишне было бы сказать, что мы, тихо одевшись, то есть, Хатуцкий, Самохин и я, вышли следом.
 Учительницы поймали такси и поехали на Волково.
 Мы добежали по липкому морозу до метро Дыбенко и тут Хатуцкий шмыгая своим покляпым носом осадил.
- Вдруг они вернутся, а никого нет?
- И что, что? Зассал?- крикнул Самохин, словно собрался кинуть ему в лицо платок с вензелем.
- Ну ты, огрызок! Они моей матери могут настучать.
- Что настучать, Хатуцкий? Что именно? Что ты зассал искать парней на кладбище?- не унимался конопатый Самохину.- Ты же первый стуканул, что они поехали на Волково. И почему на Волково?
- Потому что я больше не знаю тут никаких кладбищ.- сказал Хатуцкий обиженно.
Я постояла у перехода. Было тихо, как в гробу. Наверное, народ уже дожал последние «шампуни» и досмотрел  Голубые огоньки. Всем положено было в люлю, а особенно нам.
- Идите в общагу. – сказала я повелительно, в душе ненавидя эту  мелкоту.
 Самохин даже с радостью пнул Хатуцкого. А самое главное, они спросили: а как же я? Одна, в чужом городе, у метро. В наступившем девяносто пятом году.
 Я видела, как они шли по облитой  оловом льда  дорожке к мерцающему вдалеке темно- зелёному корпусу общаги. И что- то смеялись про себя.
 Я подумала, что пойду всё время прямо и куда - нибудь дойду.
 Ну, не сидеть же в такую ночь в комнате с перебитой лампочкой и двумя дураковатыми соседями, которые играют в игру,, кто выше прыгнет,, и в  «тури- тутури»
 Тури- тутури, кстати, придумали мы с Самохиным. Это когда со стола на кровать, с кровати на тумбочку и всё это с наволочкой на голове.
Главное, что нужно двигаться вперёд одновременно, но с разных направлений и если сталкиваешься, то кричать:
- Сам баруэй!
 Что это значит,  я не ведала, но что придумалось, то и кричали. А сталкивались мы до звёзд в глазах.
 Я пошла по тротуару вперёд. У меня не было денег, не было карты, не было телефона, какие тогда телефоны! Я была одета в китайский красно – зелено - болотный  безразмерный пуховик, шуршащий с перемороза, в сестрины сапоги, на два размера больше и бабкин пуховый платок. Тогда мы вообще одевались в то, что было. Только вот прошлым летом открылись в Москве крутые магазы и бутики,  «Калинка стокманн» и Петровский пассаж,  « АНА» и другие крутые одевалки для жён новых русских, где можно было до головокружения примерять одежду. А потом выходить оттуда, ничего не купив, потому что цены были  только в  у.е.
 Я шла и подмерзала. На мою обременённую прочитанными книжками голову сыпались всякие видения. Позади остались чудские болота и всякая весь, леса и некрасовская железная дорога, отчего-то засыпанная трупами рабочих. А вокруг чудились тени блокадников. За последние дни на томатном супе и сухарях мне активно не хватало чего- нибудь съестного. Морозное небо помигивало мне и откуда - то из многоэтажных, обшарпанных домов слышались праздничные звуки. Гремели тарелки, звенели бутылки, орали пьяные мужики, визжали веселые бабы. Я шла и даже милицейские машины, едущие словно украдкой , шелестели мимо. Ну, это потому что когда я видела ментов, я приседала за сугробы и , наверное, делалась похожей на  мусорный бак…
 Влажный холод настиг меня совсем скоро. Пробрался через джинсы на холоде остекленевшие и выше побежал по спине.
 Тем не менее, я почувствовала себя свободней. Не знаю, почему так вышло. Может быть, оттого что это был первый раз, когда я вышла без родителей и друзей. И просто страх так работал.
 Через какое- то время начали оледеневать мыски и ладони,  и город перестал быть похожим на спальную окраину Москвы  сразу же, как я перешла какой-то большой мост над коричневой большой рекой. Наверное, это была Нева. Хотя, в Питере кругом вода и неважно, как она называется.
 Голод и холод словно сплелись в одну двухголовую змею. Я заревела.
 Ревя,  я шла по неизвестному мне проспекту и понимала,  что назад дороги нет. Я заблудилась и точка.
 Мне захотелось к маме. Я вспомнила бальную туфельку Гончаровой из музея на Мойке и совсем отчаялась. Слёзы немного грели, Пушкина стало так жаль, что я хотела провалиться сквозь асфальт.
Я перебрала в голове какие- то рассыпанные строфы.  Нас много мучили Пушкиным и я учила стихи, что покороче. Теперь было жаль, что покороче! Свой голос хотя бы придавал смелости.
- В степи мирской, печальной и безбрежной,
Таинственно пробились три ключа!
Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,
кипит, бежит, сверкая и журча!
 Голос мой видимо разносился далеко по коридорам словно вспотевшего холодом ледяного камня.
 Мимо проехала ментовская машина.
 Я прыгнула в арку.
 Капли или что там капали сверху, падая в лужицы и наполняя двор дробным бульканьем. Я перепрыгнула через  крошево воды и снега, чуть схваченное морозом и оказалась в тупиковом  дворе. Вверху чуть бледнело фиолетовое восьмиконечное небо. Окна не светились. Стало жутко от хлябанья водостоков  и шороха снежных пластов, ползущих по жести крыш.
- Я к шалаве подкачал на лесосплаве,
А шалава ручковала штабеля!- пропела я в эту фигурную пропасть небесного восьмиконечника, надеясь, что  хотя бы эта залихвастская песенка придаст мне уверенности.
Из арки я вышла, оглядываясь.
Мои шаги родили эхо.
 Я вышла на проспект и пошла дальше. Где то справа кто-то громко орал, и я прибавила шаг.
 Мимо неслышно проехала машина и чуть впереди остановилась.
  Я застыла. Машина подалась назад.
Дверь открылась со скрипом. То ли синяя, то ли серая машина, в принципе, в Москве таких полно ездило.
 Из салона слышалась музыка.
 Это была музыка совсем не свойственная городу Петра. Но настолько знакомая, словно она под кожу залезла.
- Эй, давай, садись, довезу.
 Я пошла на голос, бесстрашно села на переднее сиденье и натянула пуховик на окоченевшие коленки.
- Ну, что, пьяная? Я думал бабка какая - то топает.
Разочарованно сказал водитель.
- Нет.- пискнула я.-  Я не бабка, меня мама ждёт.
- Откуда ты чешешь, телочка?
- С Дыбенко.
- Ясно. И как  отметила  ЭнГе?
- Отметила. Хреново только.
- Жить стало лучше, жить стало веселей.- сказал водитель, хмыкнув.
Водитель одной рукой потянулся назад и положил мне в подол пуховика кусок белого теплого батона.
- Блокадный Ленинград приветствует тебя.
 Я посмотрела одним глазом на водителя.
 Он выглядел так странно, что никакой Ленинград не мог объяснить, как он здесь оказался.
- Вы туркмен?
- Ага .- ответил он и засмеялся.- куришь?
- Нет. Я не умею. Тошнит сразу.
- И не учись. Так что, как ты причекала в такую даль?
- Шла и пришла…- промямлила я и схватила зубами батон. Хрустящая корочка непривычно резанула по деснам.
- А если бы…какие плохие люди тебя бы встретили?
- Я пряталась.- сказала я прожевывая хлеб.
- Чего тебя принесло сюда?
- Мой лучший друг поехал на могилу Цоя. На Волково.
- Смешно.
- Что смешного?
- А то, что Цоя нет на Волковом, зайка.
Я пожала плечами и стала рассказывать. Сперва  я рассказала про то, что дружу с этим недобитым Козловым с восьми лет. Что он отобрал у меня как- то раз двадцать копеек : десюнчик, троячок, пять копеек и двушку.
 А мы по всем углам собирали их на хлеб. У нас с матерью была такая привычка : раскидывать деньги по углам. Потом, когда мать доживалась или покупала себе у подружки- спекулянтки заграничные шмотки, немного не рассчитав с деньгами, мы собирали копейки и я шла в хлебный

Тыкала  вилкой  батоны и покупала белый за двенадцать и черный за восемь. Мы могли жарить гренки.
А тогда, Андрей меня поймал и сказал, что у тебя там, покажи.
 И я вытянула ладонь, а он со всей дури дал мне по ладони и эти копейки полетели в снег.
 И мы до зарплаты , которую дали только через два дня ели крахмал с водой, который мать заливала кипятком. Нет, она могла бы и макароны сварить. Но ей показалось, что я сама Андрею деньги отдала. И она меня наказывала.
 И потом я рассказала, как Андрей бегал за мной в школе и дёргал меня за косичку. А однажды вырвал клок волос и меня постригли только из- за того, чтобы он больше не дёргал.
 И когда мне было четырнадцать, он раскачал меня на канате так, что я чуть не упала с верхотуры.
 И все время я почему- то сталкивалась с ним то в подъезде, то в школьных коридорах, то на детских площадках.
 Булка прилипала к зубам и говорить и есть одновременно мне было тяжело. Но ватная мякоть так хорошо грела, так радовала, что пока водитель рулил, я и согрелась, и успела  наглядеться на глубоко спящий ещё первоянварский неживой трещиноватый гранит, на грязные змеистые ленточки рек, отражающих рваные облака, летящие по небу быстрее, чем мы ехали.
 Мы ехали мостами и всё куда- то мимо и все время мимо студеных вод, сплетённых в странную сеть и вода и влага были везде и отовсюду мерцали незамёрзшем мрачные провалы каналов.
 Памятники словно мчались следом, зеленея патиной, словно воздымали свои державные руки, молотилки скипетров и мячики держав и белые, опушенные морозом ветки стеклянно звенели вдоль дороги.
 - А ты, что ты?
- Я убежала, потому что он ушел.
- И куда ты убежала, зачем?
- Искать его.
- Зачем тебе его искать?
- Потому что я подумала, что он пропадет…
 И тупо взвизгнув, машина и нерусский водитель замерли, а сверху прямо мне в рот посыпался снег и много разных голосов  завертелись в моей голове.
- А чего вы вафлили тут. Она же замёрзла нахрен…- это голос Андрея Козлова.
- Мы спали, она сама ушла!
 - Леонова! Открой глаза, овца ты! Ну давай, открой глаза…
- Скорая едет.
- Уже давно едет.
- Она уже мертвая.
- Она уже холодная.
И девки- баскетболистки из  ревут, как и матерятся, грубыми слоновьими голосами.
 И открыв глаза, я увидела, как Андрей, распахнув мой пуховик дыша водкой прямо мне в лицо, наваливается на меня и жмёт, и жмёт мне скрещенными ладонями на грудь,  и замирает, и вытирает кулаком слезы.
Вот водитель, облокотившись на сиденье, опускает чёрные очки и кивает головой.
- Горе ты мое от ума не печалься, гляди веселей…
- На Богословское надо было ехать…
- Никуда не надо ехать.  Приехали уже, что чуть человек не замёрз.
 И тёмно- синяя машина с музыкой, впивающейся в кровь, взлетает над чудскими болотами , где слышны лосиные гоны и стук топоров, вырубающих гнилой мертвяк чёрного осинника.
 Так вот я ждала Козлова в сугробе. Хорошо, что училки их догнали у желдормоста и вернули. А то бы меня уже, наверное, не было.