Музыка на фронте

   Наш разговор с Тимофеем Дмитриевичем продолжился за обеденным столом санатория «Архангельское». На этот раз он поведал мне о музыке на фронте.
   При воспоминании Тимофей Дмитриевич будто оживился, даже, я бы сказала, воспрянул духом, и с юношеским задором начал свой очередной, удивительный рассказ:
   «Шёл 1944 год. Наши все фронта наступали, двигаясь на Запад. Немцы же отступали. Восемнадцатая армия, где начальником политотдела был не безызвестный всем Леонид Ильич Брежнев, также наступала на Запад.
   Орудия не смолкали. Гремели пушки, пулеметы, взрывались мины, гранаты, не умолкало и стрелковое оружие. Всё грохотало так, что порой закладывало уши. Трудно было расслышать друг друга. Бойцы уже давно не слышали пение птиц, журчание ручейка, не ощущали щемящую тишину природы.
   И вот, среди этой грохочущей, несущейся на Запад массы, пропитанной боями, кровью и болью, когда останавливались на кратковременные передышки, бойцы находили миг расслабления. Как-то у нас в батальоне, неведомо откуда, появился патефон, а с ним и грампластинки. В основном это были немецкие шлягеры. Они нас меньше всего интересовали, а вот находка, обнаруженная нами в стопке пластинок, привела нас в восторг. Неудивительно, что она оказалась здесь, среди других малознакомых, а порой и совсем нам неизвестных мелодий, ведь это была самая популярная пластинка предвоенного времени. Этот джазовый шлягер был тогда очень популярен и в Советском Союзе. Это были знаменитые «Рио-Рита» и «Брызги шампанского».
   Странная судьба у этой «Рио-Риты». В стране, где господствовал закон против всего иностранного, вдруг становилась популярной такая капиталистическая мелодия. Но, тем не менее, она была потрясающе популярна. А вот авторы музыки и слов оставались неизвестны. Словно их и не существовало. Естественно, думали, что эта композиция – наша, отечественная, советского производства. Кто-то в ней мог опознать мексиканскую песню «Прощай, Мамочка», версий было много. Дело в том, что тогда на пластинках очень часто не указывали авторов, поэтому в Советском Союзе распространилось мнение, что это фрагмент мюзикла 1927 года «Рио Рита». И вот это произведение стало одним из символов предвоенной эпохи. Впоследствии ему были посвящены несколько сочинений Петра Тодоровского, например, одноимённая песня «Городок провинциальный» на стихи Геннадия Шпаликова для фильма «Военно-полевой роман», вышедшего в 1983 году.»
   Тимофей Дмитриевич замолчал, задумался, словно что-то вспоминая личное. А я в это время продолжила:
   – А знаете, Тимофей Дмитриевич, что автором этой замечательной музыки является испанский композитор Энрике Сантеухини, живший перед войной в Германии и Швейцарии. Он очень много писал музыку для немецких исполнителей. Первая запись этого чудесного произведения была сделана в Стокгольме (Швеция) и в Берлине (Германия) в 1932 году. Есть ещё одна версия появления этого шедевра: в 30-е годы двадцатого столетия испанец Энрике Сантеухини попадает в Германию. Там он встречается со многими исполнителями джазовой лёгкой музыки, и там же знакомится со своим земляком Хуаном Лоссасом, которого в то время называли «Королём немецкого танго».
   Хуан Лоссас был дирижёром и композитором, сочинившим множество красивых танго. Сам же Энрике Сантеухини в молодости жил в Центральной и Южной Америке, а в 1923 году переехал в Берлин. Здесь он учился в музыкальном колледже, а по ночам работал музыкантом. Уже в 1925 году он создал свой оркестр и выступал с ним на крыше отеля «Эдем». Здесь его заметили как прекрасного организатора и создателя уникальных мелодий, и стали приглашать в большие рестораны Берлина, такие как «Казанова», «Европа», «Зеркальный зал» и другие, – вместе с его оркестром. Именно здесь он и встречается со своим земляком Хуаном Лоссасом. Поскольку Энрике Сантеухини жил ранее в Южной Америке и путешествовал по Мексике, он пытается воссоздать со своим земляком классические испанские серенады и мексиканские ранчеры. Таким образом, в результате их совместного творчества, уже в 1932 году рождается пасодобль «Прощай, матушка». Эту работу они отдают тогда только что открывшемуся ресторану под названием «Рио Рита». Вот так и началось триумфальное шествие этого замечательного шедевра по всему миру, но уже под новым названием «Рио Рита».
   Что же касается танго «Брызги шампанского», то оно также было одним из самых популярных шлягеров в 30-х годах двадцатого столетия. Родилось танго в Париже. Автор этого очаровательного танго – аргентинец Хосе Мария де Люкьеси. Он написал достаточно много произведений: это были и танго, и фокстроты, и музыка для кинофильмов. Но про него известно удивительно мало. Никто так и не знает ни дату его рождения, ни дату смерти, никто не знал, в каком городе он родился и в каком месте умер. Вот так, к большому сожалению, к выдающимся личностям судьба зачастую бывает несправедлива. Человек, создавший творение, которое живёт много десятилетий, про него самого забывают. Именно таким человеком стал и Хосе Мария де Люкьеси, который написал удивительное танго «Брызги шампанского». Я смущенно замолчала, осознав, что прервала сокровенные воспоминания Тимофея Дмитриевича. Извинившись, я попросила его продолжить свой рассказ.
   – Эту, уже заезженную пластинку, где звучала «Рио-Рита» и «Брызги шампанского», мы, на отдыхе, крутили всё время, – продолжил Тимофей Дмитриевич, перебирая в памяти уголки прошлого. – Естественно, под эту музыку мы и танцевали. Единственную девушку, которая у нас в роте была санитарным инструктором, мы, будто бы по жребию, меняли, сменяя друг друга, танцуя с ней. Толпа зевак собиралась вокруг этого трофейного патефона, и, если не танцевала, то просто слушала музыку, наслаждаясь этой удивительной мелодией. Ставили пластинки мы и немецких композиторов, но, в основном, как было сказано выше, слушали ту самую, уже заезженную пластинку с песнями «Рио-Рита» и «Брызги шампанского».
   Но это не впечатлило бы меня, конечно, так, как один случай.
   У нас, в минометной роте, был командир минометного взвода, лейтенант Иванов. Ему, наверное, было около сорока лет. Среднего роста, коренастый, немного полноватый – я бы даже сказал, по сравнению с нами, молодыми мальчишками, юными бойцами, толстяком. Но он был добродушным добряком. Так как он был намного старше нас, мы все звали его «дедом».
   Так вот, оказалось, что этот Иванов родом из Борисоглебска, ныне Липецкой области. Там он жил, там же окончил музыкальную школу. Как отличника, его оставили преподавать в этом же училище. Но тут началась война, и он, как и все другие мужчины Борисоглебска, был призван на фронт.
   Ещё до начала войны у него скоропостижно скончалась жена, и он страшно скорбел по ней. Тем более, что у него на руках остались две маленькие дочери. Одной было шесть лет, а второй всего четыре годика. И вот, как я уже сказал, он очень переживал за них, порою даже плакал, потому что они остались без матери, а шла война. Жалел и о том, что не успел их приучить к музыке, дать музыкальное образование, привить любовь к музыке, как это было с ним. Даже азов музыки им не показал. Он всё сетовал: «Где сейчас мои девочки, как они там, кто с ними сейчас занимается? Живы ли?»
   И вот, в периоды таких передышек, такого отдыха, я часто подходил к нему, беседовал, расспрашивал, так как я до начала войны учился в средней школе, а при ней три года играл в домбровом оркестре. Меня очень интересовала музыкальная жизнь того времени. Но я мало что знал о ней. Я и о Чайковском мало что знал, да и о Бетховене то же самое, и так далее, не стоит даже перечислять.
   И вот, этот лейтенант Иванов, в такие периоды отдыха, рассказывал мне о классике музыкальной жизни. Я тогда впервые услышал, что у Чайковского была несчастная любовь. Оказывается, всю жизнь его любила госпожа Фон-Бек. Это была, по тем временам, миллионерша. Она была русской помещицей, но вышла замуж за немца, графа Фон-Бек. Муж её, немец, строил железные дороги в России. А когда умер, то у него в банках остались громадные суммы денег, миллионы. И вот, она стала наследницей этих миллионов. А так как она с самого раннего детства, с юности, влюбилась в Чайковского, то следила за его музыкальным творчеством. Приобретала его ноты, все его рапсодии, романсы, композиции, и бережно хранила их. Сама же она была образованной, даже получила среднее музыкальное образование. Хорошо играла на пианино. Вот поэтому она проигрывала все его произведения на пианино, рукописи которых хранила у себя. Когда она осталась вдовой, да ещё и богатой, она для Чайковского выделила пособие. Это была крупная сумма денег. Несмотря на то, что Чайковский уже преподавал в консерватории и получал определённую сумму денег, тем не менее, от её пособия он не отказывался. На эти деньги он каждый год ездил за границу, путешествуя по Европе.
   Между графиней Фон-Бек и Чайковским велась оживлённая переписка. Чайковский делился с ней своими планами на будущее, впечатлениями, писал ей и о своей личной жизни. А вот встретиться им не получалось. Но она продолжала его любить.
   Чайковский тяжело болел. От этого он очень страдал и часто писал своему брату Модесту: «Дорогой брат, Модест, ты же знаешь, как я тяжело болею? Я так борюсь со своей болезнью, так борюсь…! Но ничего не получается. Болезнь меня изводит окончательно. Вот и сегодня, пошёл в баню, и, понимаешь, брат, опять согрешил. Ты прости меня, Модест! Ничего не могу поделать, не могу с собой справиться. Меня это терзает и угнетает».
   Несмотря на любвеобильность Чайковского, переписка с госпожой Фон-Бек продолжалась. И вдруг она узнаёт, что он женился на своей студентке, да ещё и на девице лёгкого поведения, на несерьёзной, взбалмошной молодой особе. Сам же Чайковский был уже кумиром во всём мире, его знал весь музыкальный мир. Явно, девица выскочила за него замуж ради материальных благ, пособий для себя. И верно, прожив несколько месяцев вместе, они расстались.
   Когда Чайковский женился, госпожа Фон-Бек настолько осерчала на него, что лишила его своих пособий, которые переводились для него уже несколько лет. Дружба у них расстроилась, они прекратили общение, переписку, но она продолжала его всё же любить и следила за его жизнью.
   Услышав от своего сослуживца, лейтенанта Иванова, такой рассказ, я был удивлён. Мне открылся совсем другой Чайковский. Я представил его таким же смертным, как и все мы, а не небожителем, как его боготворил весь мир.
   Я часто сидел в свободную минуту, во время передышки, возле Иванова, с открытым ртом, слушая очередной его рассказ. В такие минуты я впервые услышал и о Бетховене, который, будучи уже известным композитором, считался при дворе слугой. При дворе он был руководителем квартета музыкальных оркестровых инструментов. Печальная история произошла с ним: как-то он предложил одной баронессе, там же, при дворе, свою руку и сердце. Когда же свет узнал об этом, то во дворце раздался громкий смех, насмешки: «Как так, слуга предлагает баронессе руку и сердце!!!» После этого случая его начали травить, насмехаться над ним,
   издеваться, а так как он был очень впечатлительным, то он очень переживал. И в итоге, от всех стрессов оглох. Будучи глухим, он пишет свои знаменитые музыкальные шедевры мирового класса: «Сонаты для фортепиано – „Лунная“, „Патетическая“, „Аппассионата“», «Соната для скрипки – „Крейцерова“», «Опера –„Фиделио“», «Симфонии – „Героическая“», знаменитая фортепианная пьеса – «К Элизе»… и многое-многое другое. Просто эти произведения – наиболее известные.
   Слушая Иванова, я узнал впервые об этих великих композиторах. Каждый период передышки, когда мне удавалось с ним встретиться, я расспрашивал его о композиторах, о музыке, и он с большим удовольствием рассказывал мне. Мне тогда было всего семнадцать лет. Он ко мне относился как к своему ученику. Для него это были короткие лекции. Я же с упоением ловил каждое его слово.
   Голос у Иванова был мягким, тёплым, домашним.
   Когда мы шли в наступление, освобождая сёла, города, лейтенант Иванов, зайдя в очередной освобождённый населённый пункт, тут же спрашивал у населения:
   «У кого есть рояль, пианино?»
   Если такой инструмент находился, он заходил в квартиру, в дом и отводил душу, играя часами, забывая о том, что идёт война, что льётся кровь, что везде разруха. Играл неистово, пока его не вытаскивали, в прямом смысле, из-за инструмента, напоминая о том, что надо идти дальше, в наступление.
   И вот как-то, зайдя в один из очередных таких населённых пунктов, Иванов так же нашёл музыкальный инструмент и так увлёкся, что не заметил, как его батальон двинулся дальше. Командир знал за ним такую погрешность. Увидев, что среди его подчинённых нет Иванова, крикнул:
   «Иванова ко мне!» Но Иванова нигде не было. Тогда командир выделил двух солдат для розыска лейтенанта Иванова. И вновь его нашли сидящим за пианино, забывшегося, увлёкшегося, не видя и не слыша никого. Он погружался в музыку так, что не слышал воя сирен, грохота взрывов – он был весь в музыке.
   Порою бывали такие случаи, что он просил вытащить на лужайку пианино и давал нам всем, уставшим от многочисленных боёв, концерт. От этого концерта мы были без ума.
   Приближался день окончания войны, наши войска вошли в Берлин. Иванов написал рапорт об увольнении. Его просьбу выполнили, и наш музыкант уехал в свой родной город Борисоглебск, к своим дочерям, к своим ученикам. К большому сожалению, наши пути с ним разошлись. Больше его, лейтенанта Иванова, я никогда не встретил на своём пути. Но я его помню, по сей день, как он увлечённо рассказывал мне, юному парнишке, о корифеях музыкального бомонда.
   Тимофей Дмитриевич, вздохнув, замолчал и, приподнимаясь из-за стола, сказал: «Следующий рассказ будет завтра. Называться он будет: „Первые сутки в окопах войны“.» И, пожелав всем приятного дня, медленным шагом пошёл к выходу.