В чужом доме по шерсти не гладят

В чужом доме по шерсти не гладят


Десятый  класс  дался  мне  нелегко.  Противостояние  одноклассников  вымотало  меня  настолько,  что  сил  на  какие -  либо  планы  о  будущем  не  оставалось.  Хотелось  лишь  уехать  подальше  от  всех.  Родители  снабдили  меня  деньгами  и  я  с  одноклассницей  поехала  в  Ленинград.  В  полную  неизвестность.  Мамина  младшая  сестра  Галя  оставила  мне  ключи  от  квартиры  на  целый  месяц. 
И  вот  мы,  две  деревенские  простушки,  в  великом  граде  Петра.  Я,  не  раздумывая,  поехала  подавать  документы  в  Ленинградское  художественное  училище  имени  Мухиной.  Захожу  в  приемную. 
 -  Покажите  работы. 
 -  Какие  работы? 
 -  Картины,  рисунки,  холсты. 
 -  У  меня  ничего  нет. 
 -  Абитуриентов  без  наглядных  работ  мы  не  принимаем.  Вы  закончили  десятилетку,  потому  можете  поступать  только  в  академию  художеств.  К  нам  поступают  после  восьмого  класса.
Потратив  данные  родителями  на  благое  дело  деньги,  возвращаюсь  домой  ни  с  чем.  Вдобавок,  на  Московском  вокзале  у  подружки  сняли  с  руки  часы  моей  мамы,  которые  она  попросила  поносить  в  Ленинграде. 
Вернувшись  не  солоно  хлебавши  в  село,  я  почувствовала  такую  тоску,  что  все  мое  подростковое  упрямство  разом  восстало.  Я  целыми  днями  ревела,  доставая  родителей.
-  Хочу  в  Ленинград.
-  Ты  ж  только  что  вернулась?
Упершись  глазами  в  пол,  я  молчала.  Расстроенные  родители  настаивали  поступить  в  Сыктывкарский  пединститут. 
-  Там  продолжается  набор  студентов. 
Но  погуляв  немного  по  Ленинграду,  я  безнадежно  в  него  влюбилась.  Где - то  глубоко  внутри  прочно  засело  убеждение,  что  мое  место  там.
Наконец  мама  сдалась  и  пошла  на  поклон  к  младшей  сестре  Галине,  которая  отдыхала  в  селе.  Под  напором  мамы  и  бабушки,  Галя  согласилась  взять  меня  с  собой.  Осознала  она  свою  ошибку  только  через  неделю  после  возвращения  в  свою  маленькую  коммунальную  комнатку.  Мое  присутствие  стало  бесить  молодую  незамужнюю  женщину. 
-  Дура,  дала  себя  уговорить!  Мне  личную  жизнь  надо  устраивать,  а  не  с  тобой  нянчиться!
Вернувшись  с  работы,  она  поносила  меня,  на  чем  свет  стоит.  Я  стоически  молчала.  Выпустив  пары,  тетка  брала  сборник  училищ  города  Ленинграда  и  начинала  перечислять  места,  где  предоставляли  общежитие.  Я  упорно  отказывалась  быть  швеей  или  токарем.  Ох,  как  она  злилась! 

Как - то  ясным  августовским  утром  мы  с  Галей  лежали  на  развернутом  диване.  Решив  любым  путем  избавиться  от  меня,  тетка  перелистывала  справочник,  требуя,  наконец,  сделать  выбор.  И  тут  по  радио  объявили,  что  ведется  дополнительный  набор  в  Первое  Медицинское  училище.  Иногородним  предоставляли  общежитие.
-  Вот  оно!  В  понедельник  пойдем  сдавать  документы.  У  тебя  два  дня  на  подготовку  к  экзаменам. 
Я  что - то  промычала.
-  Если  не  устраивает,  собирай  чемодан  и  катись  обратно!
Медицину  я  не  любила  и  медиком  себя  не  видела,  но  выбора  не  было.  Успешно  сдав  вступительные  экзамены,  я  поступила  в  медучилище.  Группа  в  основном  состояла  из  ленинградских  девочек,  не  поступивших  в  мединституты.  Иногородних  было  семеро.  Мы  сплотились.
Обещанное  общежитие  оказалось  недостроенным,  потому  я  продолжала  жить  у  тети.  Учеба  в  училище  мне  не  нравилась.  Химия,  которую  я  не  понимала,  подталкивала  меня  к  бегству.  Решив  не  грузиться,  я  просто  перестала  ходить  на  занятия.  Чтобы  тетка  ничего  не  заподозрила,  по  утрам  уходила  из  дома  и  гуляла  по  усыпанному  осенней  листвой  городу.  Счастье  мое  длилось  целых  две  недели,  пока  староста  нашего  курса  не  позвонила  тетке,  которая  дала  мне  по  мозгам  и  попросила  старосту  регулярно  доносить  о  моих  прогулах.  Так  начался  их  совместный  контроль  над  нерадивой  студенткой.  Той  осенью  я  еще  пару  раз  пыталась  отречься  от  учебы,  но  меня  возвращали  в  стойло.

Родители  ежемесячно  высылали  мне  семьдесять  рублей,  которые  присваивала  себе  тетка. 
-  Деньги  идут  на  аренду  и  питание.  Я  не  собираюсь  содержать  тебя.
-  У  меня  нет  зимних  сапог.  Я  не  могу  ходить  в  валенках,  надо  мной  будут  смеяться.  Это  унизительно.
Тетка  вытащила  из  кладовой  свои  старые  сапоги  со  сломанными  молниями.
-  Вот  сапоги.  Бесплатно.
-  На  них  сломана  молния!
-  Будешь  зашивать  ее  по  утрам.
Она  даже  не  предложила  поменять  молнию  у  сапожника!  Галя  не  давала  мне  присылаемых  родителями  денег.  Каждое  утро,  обув  сапоги,  я  прошивала  сломанный  замок  нитками.  В  училище  все  переобувались,  кроме  меня.  Учителя  часто  возмущались,  что  я  без  сменной  обуви.  Девочки  знали  причину,  но  молчали.  Мое  жалкое  детское  пальто  и  страшные  сапоги,  вызывали  презрительные  взгляды  у  ухоженных  и  красиво  одетых  ленинградок.   Это  подорвало  мою  самооценку  на  много  лет. 
Так  и  запомнилась  мне  первая  зима  в  Ленинграде  рваными  сапогами  и  пустыми  карманами.

Второй  год  обучения. 
Училище  обещало  общежитие  иногородним,  но  прошел  год,  а  я  все  еще  жила  у  тётки  в  коммуналке.  Не  проходило  и  дня,  чтобы  она  не  орала  на  меня.  Она  обвиняла  меня  во  всех  своих  неудачах:  как  на  работе,  так  и  в  личной  жизни.  Я  стала  для  нее  девочкой  для  битья.  Не  выдерживая  злых  нападок  Галины,  я  жаловалась  подругам.  Однажды,  пожалев,  они  предложили  переехать  к  ним.
-  Мы  переговорим  с  хозяйкой.
Уговаривать  меня  не  пришлось. 
Огромная  коммунальная  квартира  в  Петроградском  районе  Ленинграда.  Длинная,  узкая  комната  с  высоченным  потолком  перегорожена  на  две  части  массивным  старинным  буфетом.  Единственное  окно  тупо  взирает  на  соседнюю  стену  во дворе - колодце,  лишенном  солнечного  света.  Хозяйка,  бывшая  графиня, маленькая  согбенная  старушка  в  кружевных  пеньюарах  и  чепчике,  была  довольно  выразительным  персонажем  прошлого  столетия.  Переливая  горячий  чай  из  фарфоровой  чашечки  в  блюдце,  она  смешно  оттопыривала  скрюченный  от  старости  мизинчик  и,  вытянув  в  трубочку  сморщенные  губы,  дула  на  него.  Пока  чай  остывал,  графиня  рассказывала  нам  о  своей  молодости,  о  поклонниках,  о  бывшем  величии. 
-  Может  она  и  вправду  когда - то  была  молодая  и  красивая. 
Хихикали  мы  позже  в  кровати.  К  нашему  счастью  графиня  была  глухая.  И  слепая.  Очки  в  роговой  оправе  имели  толстенные  линзы  и  глаза  за  ними,  казались  такими  огромными,  что  растекались  за  пределы  оправы.
У  графини  был  строгий  распорядок  и  мы  четко  следовали  ему.  Ровно  в  девять,  выключив  единственную  лампочку  в  комнате,  она  ложилась  и  сразу  засыпала.  Ночью  она  пару  раз  просыпалась  за  надобностью.  Возясь  с  ночным  горшком  за  буфетом,  старушка  ворчала,  что  за  всем  нужен  глаз  да  глаз,  иначе  разворуют  всё  её  добро.  Каждое  утро,  проснувшись,  она  открывала  буфет  огромным  медным  ключом  и  пересчитывала  свои  бесценные  безделушки.
Несмотря  на  её  строгость,  мы  умудрялись  приводить  друзей  и  болтать  с  ними  полночи.  Иногда  графиня  поднималась  и  начинала  нас  пересчитывать.  Мы  еле  сдерживались  от  хохота,  прячась  под  одеялами  и  притворяясь  спящими.
Квартировала  я  у  графини  три  месяца.  К  нашему  великому  огорчению  она  скончалась.  Её  родные  смели  все  безделушки  в  мешок  и  выбросили  в  мусор.
К  концу  учебы,  весной,  я  получила  обещанное  студенческое  общежитие. 
В  общаге  все  поголовно  курили.  Бегая  с  девчонками  за  компанию  на  балкон,  я  тоже  втянулась.  Полгода  активного  курения  подсадили  мой  голос,  я  охрипла.  Это  заставило  меня  бросить  пагубную  привычку  навсегда.

В  июне  1980  года  я  получила  диплом  фельдшера  -  лаборанта  и  осталась  работать  в  туберкулезном  диспансере  северной  столицы.  Мне  выделили  медицинское  рабочее  общежитие,  в  котором  я  прожила  четыре  счастливых  года.  Соседкой  по  комнате  была  моя  лучшая  подружка  из  училища,  Рита.
Поступив  через  четыре  года  в  медицинский  институт,  я  лишалась  ленинградской  прописки  и  возможности  жить  в  медицинском  общежитии.  Чтобы  сохранить  прописку,  я  устроилась  работать  в  ЛенМетрострой,  который  выделил  мне  комнату  в  своем  общежитии.  Оно  было  самым  отвратительным,  что  мне  попадалось.  Молодые  люди,  слетевшиеся  в  Ленинград,  тяжело  работали  в  забойных  шахтах.  Усталые,  после  смены,  они  в  основном  пьянствовали  и  развратничали,  общаясь  только  на  матерном  языке. 
Я,  заработав  немного  денег,  снимала  комнатку  подальше  от  этой  обреченной  публики.  Но  деньги  кончались  и  я  опять  возвращалась  сюда.  Когда  я  впервые  поехала  в  Финляндию,  боясь  воровства,  отнесла  свои  пожитки  на  хранение  к  тете  Гале. 
-  Забрось  на  антресоль,  там  пусто.  Можешь  хранить,  сколько  захочешь. 
Вернувшись  через  три  месяца  в  Россию,  пошла  за  вещами  к  Гале.  Она  удивлённо  спросила. 
-  Какие  вещи?  Ты  у  меня  ничего  не  оставляла.
Я  не  верила  своим  ушам. 
-  На  антресолях.  Две  сумки.  Может  ты  забыла.
-  Вот  еще  выдумала!  Ты  ничего  не  оставляла!
Я  залезла  на  стул,  открыла  дверцы  антресолей.  Пусто.
-  Видишь,  нет  ничего! 
Разозлилась  на  меня  тетка.
-  Верни  хотя  бы  одну  пару  сапог,  зима  на  пороге.
Галина  по  старой  привычке  заорала  на  меня.
-  Никаких  сапог  ты  не  оставляла.  Врунья!  Уходи.
Её  муж,  стоя  рядом,  не  поднимал  на  меня  глаз  и  не  вмешивался.   Обзывая  бессовестной  вруньей,  тетка  выгнала  меня  из  квартиры.  Я  долго  не  могла  прийти  в  себя. 
-  Обворовать  родную  племянницу!  Да  еще  и  во  лжи  обвинить.
Ее  поступок  очень  обидел  меня.  Шокированная,  я  вышла  из  подъезда  и  пошла,  не  разбирая  дороги,  в  ночь.  Не  помню,  как  добралась  на  временную  квартиру.  В  голове,  как  заезженная  пластинка,  крутилось  обвинение  тетки  в  бессовестном  вранье.
-  Зачем  Гале  этот  грех  на  душу?  Она  устроена,  муж  хорошо  зарабатывает.  Я  только  закончила  институт,  не  одета,  ни  обута,  без  жилья  и  денег.   
Это  была  последняя  капля.  В  тот  вечер  я  приняла  твердое  решение  уехать  из  этой  страны  насовсем.  И  забыть  всех!  И  никогда  больше  не  общаться  с  ленинградскими  родственниками!
Галина  обманывала  не  только  меня,  она  обманывала  себя  и  своих  родных  младших  сестер,  которым  отослала  мои  вещи.
-  О  господи!  -  ужаснулась  через  тридцать  пять  лет  тетя  Маша.  -  Я  помню,  как  она  прислала  две  пары  сапог  на  огромном  каблуке.  Сколько  ее  просила,  не  присылай  ничего,  не  бедные  мы,  в  два  раза  больше  твоего  получаем.  Я  каблуки  никогда  не  носила.  В  деревне  ведь  живем,  асфальта  нет,  грязь  кругом.  Никогда  не  понимала  её  поведения,  в  кого  она  такая?  Боженька,  прости  ее  грешную.  И  ты,  Наталья,  прости,  если  сможешь.
-  Я  давно  всех  простила.  Всех.
Так  вот  распределились  гены  у  родных  сестер.  И  родители  одни,  и  условия  жизни  были  одинаковы,  а  вот  пойди  разбери,  кто  каким  человеком  будет.

Май 2020.
Хельсинки.