Тюремные рассказы 18

Лафа

После обеда был тихий час. Обследуемые в клинике судебной психиатрии расходились по своим палатам. Укладывались в чистые постели. В каждой палате у входа сидела дежурная медсестра. В этот раз в палате, где находился Санька Колесов, дежурила Верка. Девушка крепкого телосложения, с широким, приятным лицом, глаза ее, большие, с поволокой, задумчиво глядели в одну точку. Она сидела на стуле, как какой-то индийский бог. Белый халат едва мог спрятать ее мощную красивую фигуру. Наблюдать за Веркой было для Саньки огромным удовольствием. Он уже полгода пробыл в следственном изоляторе, и всякое присутствие женщины заставляло его взволнованно вздыхать. Верка же, казалось, не обращала внимания ни на кого, занятая своими мыслями. Но каждая дежурная была обязана наблюдать за пациентами и даже делать какой-то отчет, по словам «старожила» Генки, соседа Колесова по палате, чернявого, худенького паренька. Интересно, что может написать Верка? Что мужики беззастенчиво пялятся на ее огромную грудь? Впрочем, в этом был свой резон, как догадывался Колесов, все-таки их сюда привезли не для того, чтобы есть кашу по утрам, а понять, вменяемыми или нет они были в момент преступлений, совершенных на воле. В палате было шесть человек. Но, кроме Генки, Колесов ни с кем не общался. Впрочем, видимо, у каждого здесь были свои задачи, и поэтому и ему особого внимания никто не оказывал.

Больше других по «работе» общался Колесов с Любовью Васильевной – врачом, ведущим обследование. Это была высокая стройная женщина с приятным лицом, всегда задумчивая. После тихого часа надо будет опять идти к ней – на беседу. Лафа! Колесов даже улыбнулся…

Сон, пришедший к нему, был явственным, будто бы идет он по саду, яблони цветут, вокруг будто бы какой-то невыносимо яркий свет, и он, совсем мальчишка, от одиночества и этой окружающей белесой пустоты испытывает страх... В этом состоянии страха Колесов и проснулся. Включили свет. Надо было вставать – по распорядку.

Ему не давали никаких лекарств. Просто наблюдали за ним. Прошла уже неделя, как Колесова привезли на судебно-медицинскую экспертизу.

В чистеньком уютном кабинете Любовь Васильевна, когда вошел Колесов, приглашенный на беседу, чувствовала себя хозяйкой. Хотя она и недавно работала в клинике, но ей нравилось разбираться в человеческих судьбах. Этот парень был ей интересен как необычный случай: она предполагала, что у него было патологическое опьянение в момент совершения преступления. Вел он себя неадекватно, в подъезде спал, когда проходили люди, услышав шум, вскочил, бросился на них, потом убежал, нанеся им побои. Явно было, что человек находился в плену каких-то бредовых фантазий… Предполагаемый диагноз освобождал человека от уголовной ответственности и требовал медицинского психиатрического наблюдения. Доводы свои Любовь Васильевна уже излагала профессору Майскому, заведующему клиникой, но тот, ознакомившись с делом Колесова, сказал: «До этого совершил преступление из хулиганских побуждений. Отбывал срок на «химии». И снова преступление, в состоянии опьянения, что-то не тянет на патологическое опьянение. Хотя явно неадекватное поведение. Не спешите с выводами, Любовь Васильевна…»

Колесов присел осторожно на стул и смирно ожидал вопросов. Он уже привык к этим беседам, и ему было приятно смотреть на красивую женщину.

– Как вы думаете, Александр, почему вы выпивали, хотя уже сталкивались с тем, что вели себя агрессивно в этом состоянии? – спросила врач.

– Привычка.

– Но ведь она уже приводила к беде. Вас осудили за хулиганские действия в состоянии опьянения…

– Мне, наверное, надо лечиться от алкоголизма.

– А своей воли не хватало?

– Видимо, нет.

Безусловно, в ответах Колесова не было лжи. Любовь Васильевна это понимала. Он хотел искренне разобраться, что с ним происходит. Свое преступление он не помнил.

– А раньше были провалы памяти после употребления спиртного?

– Были.

Беседа велась неспешная, обстоятельная. Колесову иногда даже казалось, что эта приятной внешности женщина испытывает к нему какие-то заботливые чувства, но тут же прогонял от себя эту мысль, как наваждение. Ну зачем Любови Васильевне заботиться об очередном своем «подопытном кролике»? Другая мысль тешила Саньку и даже заставляла гордиться собой. Ведь он сам попросил у суда судебно-медицинскую экспертизу. Действительно хотел понять, что же с ним произошло. Свои хаотические поступки в тот злополучный вечер он не помнил… Это его обескураживало. Его судили за то, о чем он не имел четкого представления. Были его действия целенаправленными в момент преступления или же какая-то другая энергия владела им?

После разговора с Любовью Васильевной Колесов вернулся в свою палату. Хотелось развеяться, найти занятие. Но отупляющее равнодушие к своей судьбе вдруг навалилось неотвратимо и жутко. Никто не сможет помочь ему. Наверное, впервые Колесов осознал это с поразительной четкостью, а в памяти всплыла камера на «пересылке» во владимирской тюрьме, и высокий парень, которого везли на Север, больной туберкулезом, который рассказывал, что ему плохо, покашливая и при этом безвольно разводя руками… Таким же безвольным существом чувствовал себя Санька в этой чистенькой палате.

Отъявленные негодяи

Любовь, искусство, наслаждение, счастье – как обо всем этом, забываешь, находясь в колонии! Может быть, поэтому в предложении Борьки романтика сыграла свою роль. В вечерней тишине жилого помещения отряда колонии строго режима и всплыл этот разговор.

– Был у меня случай. Писал я одной крале. Посылки слала, писала, то-се, ну ты сам, Санька, понимаешь, – мечтательно говорил Борька, сидя на втором ярусе железных кроватей. Настроение у него было приличным после выпитого ядреного чифира. Задумчивый, в йоговской позе, он был похож на индийского жреца, размышляющего о суете происходящих событий. Но Борька, тертый калач, прошедший крытую, гнул свою линию с четкой целью, и она была не романтической, а уголовной. Развести бабу!

– Понимаешь, Санек, я человек азартный. Но в данном деле, так сказать, рылом не вышел. Тут нужен парень яркий, как ты, – объяснил Борька. – Тогда игра стоит свеч.

Идея Борьки была проста, как детская слеза. Написать сотруднице колонии из комнаты свиданий, которая выдавала бандероли и посылки, любовную записку, но не просто так, о том о сем, а сразу же, в лоб, сказать: переезжай ко мне, вот мой домашний адрес, родители мои будут тебя ждать.

Именно на это могла клюнуть молодая женщина.

Замужем она была за молоденьким, усатеньким лейтенантом – начальником отряда.

Санька думал недолго. Идея ему показалась заманчивой. Иметь хорошие отношения с прапорщиком, выдающей посылки и бандероли, это, значит, можно в зону вытащить чай – задача наиважнейшая в колонии. Те две пачки чая, которые давались в ларьке, – капля в море для чифирящих мужчин. Чай в колонии – первейшая валюта. На него можно и одежду поменять, и найти что-то из еды… Короче, Борька, вразумительно объяснил, что надо сделать. И записка была написана.

На следующий день был выходной. И на контрольную вахту в сопровождении шныря из оперативной части, который нес мешок за плечом с бандеролями и посылками, прошла прапорщик. Внутри контрольной вахты была комната, где и находилась эта милая рыженькая женщина. Окошко этой комнаты выходило прямо на площадку перед контрольной вахтой. Туда и подходили зэки получать посылки и бандероли. Выйдя из своего сектора, Санька прошел по плацу к контрольной вахте, подождал своей очереди у окошка. И протянув женщине сложенный вдвое листок из ученической тетради, спокойным голосом сказал:

– Мне бы узнать в спецчасти, какие льготы положены.

Женщина мельком взглянула на письмо. На мгновение лишь посмотрела на молодого зэка. И, кивнув головой, продолжила свою работу. Следующий зэк уже стоял у окошка. А Санька направился в свой локальный сектор. Борька стоял у входа в помещение отряда, где они жили. Взгляд его прищуренных глаз, не отрываясь, наблюдал за Санькой. Все нормально. Борька перевел дыхание.

Работал Борька парикмахером в этом же секторе. У него в помещении всегда было чисто и уютно. Уже через две недели после нескольких записок, пришла бандероль Саньке, весом в один килограмм, и в ней был плиточный чай – вся бандероль, весь килограмм – плитка чая. И прапорщик отдала эту бандероль.

Казалось, цель достигнута. Но Борька не успокаивался. Инстинкт охотника за чаем отошел на второй план. Он хотел почувствовать себя любовником. И в рабочей зоне, во время обеденного перерыва, он открыл отмычкой дверь кабинета начальника цеха, и по внутреннему телефону позвонил в комнату свиданий, и от имени Саньки стал говорить какие-то любовные слова, переклинило ему голову – в комнате свиданий была другая прапорщик. И быстро сообразив, что звонит зэк, тут же вызвала оперативников. Установить, откуда идет звонок, было делом несложным. И вскоре Борька был уже в оперативной части. Начальник оперативной части, тучный, хмурый, носатый, с презрительно оттопыренной толстой нижней губой, выслушав сбивчивый рассказ Борьки о чае, о Саньке, только буркнул:

– Вот тебе лист бумаги, Боря, и все обстоятельно изложи.

Через час покрасневшая прапорщик была в том же кабинете, и начальник оперативной части, и без того недолюбливавший эту сотрудницу за ее горделивое поведение, за какую-то спесь, удовлетворенно спрашивал:

– Значит, любви, Любовь Васильевна, вам захотелось с зэком? Романтично. А муж-то в курсе?

Вскоре Любовь Васильевну перевели на другую должность. Она работала вне колонии с расконвоированными осужденными. А Саньку по причине травмы случайной вывезли в больничку, и это спасло его от неминуемого изолятора. Борьку не тронули. Он по-прежнему работал в цирюльне, и была у него одна забава. Из столовой приносил он остатки еды и подкармливал крысеныша. Он жил тут же, в цирюльне, среди чистоты, стульев и зеркал, и уже был почти ручной. Забавляло это Борьку, он всегда любил использовать что-нибудь для своих забав и при этом выходить сухим из воды. Такая была у него натура, изворотливая, хитрая, способная в любую минуту, как хамелеон, принять нужное положение, нужную окраску, нужное поведение.

Зеленый

Толик шел по улице, методично отмечая, кто попадается ему навстречу, кто здоровается. В их маленьком городке многие знали друг друга. Он только что был в больнице. Ходил показывать снимки из областного туберкулезного диспансера – ничего утешительного ему не сказали. Болезнь прогрессировала. Со стороны было заметно, что этот долговязый человек, одетый чисто, но безвкусно, попал в какую-то передрягу и не знает, как из нее выпутаться.

Кличка Зеленый прилипла к нему в молодости, да так и осталась на всю его долгую тяжкую жизнь, которая не раз протекала в колониях. В молодости он носил зеленое пальто в клетку из Чехословакии – очень модное в ту пору. И в этом пальто на осенней серой улице его видно было издалека…

С женой он не жил. И дочку почти не видел.

Хотелось напиться. Да что толку?

Рассуждая так, Зеленый вошел в местный ресторан. Сел за столик, скрипнул предательски под его телом неуютный стул. С этого ресторана у него начался первый срок. Побуянил спьяну, побил посуду, задел кого-то из посетителей. Дали два года колонии. В то время сажали за «хулиганство» многих…

Заказал Зеленый рюмку водки, салатик. Сидел как на собственных похоронах – тихий и покорный человек.

А ведь были другие времена! Да что теперь вспоминать…

В колониях он много читал. На воле-то этим некогда заниматься.

Выпил водки. Крякнул. Что-то пробурчал себе под нос… Принялся за салат.

На зоне, как и на воле, Толик обычно работал крановщиком. Ему нравилось с верхотуры смотреть на мир.

Что-то сейчас в этом маленьком зальчике напоминало ему о молодости. Те же пожухлые стены, выкрашенные в весенний зеленоватый цвет.

Жизнь проходила в одиночестве. Многие из тех, с кем рос, уже ушли из этого мира.

Болезнь – о ней были все мысли…

Вышел Толик на летнюю жаркую улицу и поплелся по ней, как старик, едва передвигая ноги…

Одиночество, такое привычное, в иную минуту доставлявшее ему даже удовольствие, сейчас было нестерпимым, и ноги сами пошли к дому, где жили жена, дочь.

Встретили они его спокойно, хотя и несколько недоброжелательно. Но? очутившись у них, он вдруг улыбнулся, пошутил, ожил, приободрился. Совсем стал другим человеком – так оживает артист, когда выходит на сцену…

Зеленый балагурил, как подросток. Жена, полная женщина, уже улыбалась. Даже дочь, взрослая девушка с грустным взглядом, презрительно сторонившаяся его, когда он был «выпивши», и та не уходила из дома…

– Ну как там, в больнице? – неожиданно тихо спросила она.

– Да все так же, дочка. Плохо, – искренне и неожиданно для себя поделился Зеленый. – Снимки плохие…

– Так ты лечись, а не пей! – вставила знакомые слова жена.

Такие надоедливые, они обычно его раздражали, но сейчас он сдержался, понимая, что находится в гостях.

Что-то хотелось ему сказать этим людям, в принципе единственным родным на этом свете – после того как умерла мать. Но он так и не нашел в себе силы сказать что-то доброе им, все шутил и шутил. Грубовато, неумело, чтобы скрыть свою привязанность к ним, чтобы не почувствовали они его страх, его тоску, которые надежно засели где-то внутри, мучили и будоражили Зеленого в последнее время все чаще, все настойчивее, все властней!

Вышел Толик на улицу, побыв часок у супруги, у дочери, так и не сказав им ничего важного, а ведь хотел примирения, но не смог, и они не позвали назад.

И пошел он вдоль улицы, как неприкаянный пес, выгнанный из дома.